Иэн М. Бэнкс 
Материя

Культура – 8

— niksi
«Материя»: Эксмо, Домино; М., СПб; 2011
ISBN ISBN 978-5-699-52882-0
Аннотация

Со средним инициалом, как Иэн М. Бэнкс, знаменитый автор «Осиной Фабрики», «Вороньей дороги», «Бизнеса», «Улицы отчаяния» и других полюбившихся отечественному читателю романов не для слабонервных публикует свою научную фантастику. 
Принц Фербин чудом уцелел после битвы, в которой погиб его отец — король Хауск, повелитель сарлов, населяющих Восьмой уровень пустотела Сурсамен. Вынужденный спасать свою жизнь, принц покидает эту искусственную планету — одну из тысяч, с неведомой целью построенных вымершим более миллиарда лет назад видом, известным как Мантия, — и отправляется на поиски своей сестры Джан Серий Анаплиан, за годы их разлуки успевшей стать агентом Особых Обстоятельств службы Контакта сверхцивилизации Культуры. Но и Джан не может объяснить, отчего Сурсамен, особенно его примитивный по галактическим меркам Восьмой уровень, вдруг привлек такое пристальное внимание стольких могущественных цивилизаций... 
Новый роман о Культуре — впервые на русском! 

Бэнкс — это феномен, все у него получается одинаково хорошо: и блестящий тревожный мейнстрим, и замысловатая фантастика. Такое ощущение, что в США подобные вещи запрещены законом.
Уильям Гибсон 

Пиротехника сюжетная и языковая, глубокая сатира и возведенная в принцип фривольность — отличительные признаки романов о Культуре. И «Материя» — не исключение.
Science Fiction Weekly 

В пантеоне британской фантастики Бэнкс занимает особое место. Каждую его новую книгу ждешь с замиранием сердца: что же он учудит на этот раз?
The Times 

Новой книги о Культуре пришлось ждать долго, но «Материя» оправдала ожидания сторицей. Таких дворцовых интриг космическая опера еще не знала...
Bookmarks 

Отъявленный и возмутительно разносторонний талант!
The New York Review of Science Fiction 

Яркие персонажи и чудеса невиданной техники, межзвездные конфликты и политическое маневрирование, летящий на всех парах сюжет и моральная неоднозначность — все то, за что мы так любим Бэнкса, представлено в «Материи» в полный рост.
Publishers Weekly 

Поэтичные, поразительные, смешные до колик и жуткие до дрожи, возбуждающие лучше любого афродизиака — романы Иэна М. Бэнкса годятся на все случаи жизни!
New Musical Express 

Можно проводить параллели между событиями, описанными в «Материи», и тем, что происходит сейчас в Ираке, а можно просто получать удовольствие от лихого сюжета...
The Guardian 

Абсолютная достоверность самых фантастических построений, полное ощущение присутствия — неизменный фирменный знак Бэнкса.
Time Out 

Йен М. Бэнкс
Материя

Адели посвящается
С благодарностью всем, кто помогал: Адели, Лес, Мик, Саймону, Тиму Роджеру, Гэри, Ларе и Дейву ле Такси

ПРОЛОГ

Подул легкий ветерок, сухо прошелестев в близлежащих кустах. Подняв тонкие ленточки пыли с нескольких песчаных дюн неподалеку, он принялся играть локонами черных волос, ниспадавшими на лоб женщины. Та сидела на деревянном складном стуле с матерчатым сиденьем, не очень ровно стоявшем на проплешине голой породы среди чахлых кустарников и песка. Позади нее виднелась невысокая гряда. Вдалеке, чуть подрагивая в горячей дымке, пролегала прямая дорога, обсаженная худосочными деревцами: лишь немногие достигали высоты в два человеческих роста. Еще дальше, в десятках километрах за дорогой, виднелись неровные темные вершины, мерцавшие в раскаленном воздухе.
По человеческим понятиям, женщина была высока, стройна и неплохо развита физически. У нее были прямые темные волосы, коротко подстриженные, и кожа цвета светлого агата. В радиусе нескольких тысяч световых лет не было никого, принадлежащего к ее расе, а если бы такой нашелся, то сказал бы: «Вот молодая женщина на пороге зрелости». Правда, он счел бы ее немного низкорослой и полноватой. На ней были широкие, свободные штаны и тонкий строгий жакет — и то и другое песочного цвета. Широкополая черная шляпа защищала ее от солнца — отчетливого белого пятна, высоко застывшего в безоблачном бледно-зеленом небе. Женщина поднесла очень старый, видавший виды бинокль к своим глазам цвета ночи и посмотрела на запад, где пустынная дорога встречалась с горизонтом. Справа от нее стоял складной столик со стаканом и бутылкой охлажденной воды. Под столом лежал маленький рюкзак. Женщина свободной рукой взяла стакан и отхлебнула воды, не переставая смотреть в старинный бинокль.
— Они примерно в часе отсюда, — подплыв слева, сказала машина, на вид — вроде старого металлического чемодана. Она чуть подвинулась в воздухе, вращаясь и покачиваясь, словно оглядывая сидящую женщину, — И потом, — продолжила машина, — вы мало что увидите через этот музейный экспонат.
Женщина поставила стакан на стол и опустила бинокль.
— Это бинокль моего отца, — сказала она.
— Ну-ну. — Автономник издал звук, похожий на вздох.
В нескольких метрах перед женщиной ожил экран, наполовину заслонив от нее все остальное. Он показывал армейское соединение — вид спереди, с высоты несколько сот метров. Солдаты, частью верхом, но в большинстве пешком, двигались по другому отрезку пустынной дороги, поднимая пыль, которую ветер медленно уносил к юго-востоку. Солнечные лучи поблескивали на наконечниках воздетых копий и пик. Над колонной полоскались знамена, флаги и вымпелы. Войско растянулось по дороге на несколько километров. Впереди ехали всадники, а замыкал колонну обоз — открытые и закрытые фургоны, катапульты на колесах, фрондиболы и разнообразные деревянные осадные машины. Тащили их темные, могучие на вид животные, потные плечи которых возвышались над идущими рядом солдатами.
— Уберите это! — раздраженно велела женщина.
— Хорошо, мадам, — сказала машина, и экран исчез.
Женщина снова посмотрела в бинокль, держа его на сей раз обеими руками.
— Я вижу пыль, которую они поднимают, — сообщила она, — И еще, кажется, пару разведчиков.
— Удивительно, — произнес автономник.
Она опустила бинокль на стол, надвинула шляпу на глаза и откинулась к спинке складного стула; потом сложила руки на груди, а ноги в ботинках скрестила и вытянула.
— Прикорну, — донесся ее голос из-под шляпы. — Разбудите меня, когда придет время.
— Устраивайтесь поудобнее, — сказал автономник.
— Ммммм.
Турында Ксасс (автономник боевого класса) стал наблюдать, как женщина — Джан Серий Анаплиан — замедляет дыхание, расслабляет мускулы и погружается в сон.
— Приятных сновидений, принцесса, — тихо сказал автономник и задумался над своими словами: услышал бы в них сторонний наблюдатель хоть малую толику сарказма или нет?
Он проконтролировал с полдюжины развернутых им заранее разведывательных и ножевых мини-ракет, которые вели наблюдение за все еще далекой, но приближающейся армией, а также за ее передовыми дозорами и отдельными разведчиками.
Некоторое время автономник смотрел, как движется армия. Если глядеть с определенной точки, она казалась одним огромным организмом, ползущим по коричневатым просторам пустыни — разделенным на части, неуверенным (эти части зачем-то надолго останавливались, а потом снова пускались в путь, и казалось, будто это существо волочит ноги, а не течет сплошной массой), но исполненным решимости добраться до цели. А цель — война, горько подумал автономник, цель — захватывать, жечь, грабить, насиловать, убивать. Полные угрюмого усердия, эти люди думали только о разрушении.
Часа полтора спустя передовые части стали видны сквозь дымку на дороге, в нескольких километрах к западу. На вершине низкой гряды показался всадник и направился туда, где стоял на страже автономник и спала женщина. Всадник ничего не видел сквозь камуфполе, окружавшее их маленький лагерь, но если бы он не изменил направления — уткнулся бы прямо в них.
Автономник произвел звук, очень похожий на тот, что издала некоторое время назад женщина, и приказал ближайшей ножевой ракете пугнуть скакуна. Практически невидимая ракета размером с карандаш метнулась вперед и уколола животное в бок. Скакун взвыл, дернулся, чуть не выбросив всадника из седла, и понесся по пологому склону к дороге.
Разведчик закричал на животное, потянул за поводья, поворачивая его широкую морду в сторону гряды. Женщина с автономником остались на приличном расстоянии. Разведчик поскакал прочь. За ним тянулся тонкий след пыли, повисавшей в почти неподвижном воздухе.
Джан Серий Анаплиан шевельнулась, чуть распрямилась и выглянула из-под шляпы.
— Что это было? — спросила она сонным голосом.
— Ничего. Можете спать дальше.
— Гмм.
Она снова расслабилась и минуту спустя уже тихо посапывала. Автономник разбудил ее, когда авангард колонны почти поравнялся с ними, и кивнул своим передком на войско в километре от них. Анаплиан все еще зевала и потягивалась.
— Все ребята собрались, — сказал ей автономник.
— И правда.
Она подняла бинокль и навела его на передние ряды войска, где скакуны были особенно рослыми и красочно убранными. Шлемы с высоким плюмажем и отполированные доспехи ярко сияли в солнечных лучах.
— Словно на параде, — заметила Анаплиан. — Похоже, предполагают встретить кого-то и произвести на него впечатление.
— Бога? — предположил автономник.
Женщина помолчала несколько секунд.
— Гмм, — произнесла наконец она, положила бинокль и посмотрела на автономника. — Начнем?
— Просто скажите слово.
Анаплиан перевела взгляд на армию, глубоко вздохнула и сказала:
— Ну что ж, приступим.
Автономник сделал едва заметное движение, точно кивая. В боку у него открылся маленький лючок. Цилиндр диаметром сантиметра в четыре и в длину около двадцати пяти, вроде конического ножа, неторопливо вывернулся из отверстия, ввинтился в воздух и устремился прочь, держась вплотную к земле и быстро приближаясь к группе людей, животных и машин. Сначала от него тянулся пыльный след, но вскоре он нашел оптимальную высоту. Анаплиан почти сразу потеряла из виду закамуфлированный аппарат.
Невидимое до этого поле Турындовой ауры стало розовым на миг-другой.
— Это должно быть забавно, — сказал он.
Женщина с сомнением посмотрела на него.
— На сей раз никаких ошибок не будет, надеюсь, — заявила она.
— Конечно нет. Хотите посмотреть? По-настоящему, не через эти древние оперные стекляшки.
Анаплиан посмотрела на автономника, прищурившись, а через мгновение произнесла:
— Ну хорошо.
Появился экран — на сей раз сбоку от них, так чтобы Анаплиан могла видеть армию и напрямую, невооруженным глазом. Экран давал вид армии сзади и с гораздо меньшей высоты, чем прежде. Пыль несколько ухудшала видимость.
— Это вид сзади с разведчика, — сказал Турында Ксасс. Рядом с первым экраном возник еще один. — А это с самой ножевой ракеты.
Крохотная ракетка двигалась мимо колонны, и в камере мелькали люди, мундиры и оружие, потом стали видны фургоны обоза, военные приспособления и осадные машины, и наконец войско закончилось. Ракета пошла вниз и стала двигаться в километре позади колонны, в метре над дорогой. Скорость ее упала от почти сверхзвуковой до скорости быстро летящей птицы. Расстояние между ракетой и хвостом колонны стало резко сокращаться.
— Я буду синхронизировать разведывательную с ножевой, чтобы одна шла за другой, — сказал автономник. Через несколько мгновений на экране появилась точка — плоский круглый хвостовик ножевой ракеты в центре поля обзора ракеты-разведчика. Потом разведчик подтянулся поближе, и размеры хвостовика увеличились — маленькая машина оказалась всего в метре за большой. — Ну, вот и варпы! — сказал Ксасс возбужденно. — Видите?
Две стреловидные формы отделились от боков ножевой ракеты, разлетелись в стороны и исчезли из виду. Моноволоконные провода, соединявшие варпы с ножевой ракетой, были не видны. Картинка изменилась, когда ножевая ракета подалась назад и вверх, показывая теперь практически всю армию.
— Я дам команду ножевой активизировать провода.
— Это что значит?
— Вызвать в них вибрацию. Все, через что они пройдут, будет словно срубаться острейшим топором, а не срезаться тончайшей бритвой, — услужливо объяснил автономник.
Экран, на котором отображалось то, что могла видеть ракета-разведчик, показал дерево в сотне метров за последним тарахтящим фургоном. Дерево дернулось, его верхняя часть — три четверти от длины — соскользнула под острым углом с пенька и рухнула в песок.
— Ну, это цветочки, — сказал автономник, на мгновение снова просияв розовым; в голосе его слышалась шутливая нотка. В картинке от ножевой ракеты замелькали фургоны и осадные машины. — Начало — самая каверзная штука...
Тканевые верхи фургонов поднялись в воздух, как выпущенные из клетки птицы, выгнутые деревянные обручи с треском разлетелись на части. Гигантские цельные колеса катапульт, фрондибол и осадных машин потеряли свои верхние сегменты, и, когда колеса совершили следующие пол-оборота, громадные деревянные сооружения намертво встали. У некоторых снесло верх, и они с грохотом упали на дорогу. Канаты толщиной в руку, прочность которых только что не вызывала сомнений, хлопнули, словно отпущенные пружины, а потом повисли, как порванные струны. Ракета-разведчик петляла среди упавших и разрушенных машин, а люди в фургонах и рядом с осадными машинами только-только опомнились.
Ножевая ракета понеслась вперед, к ближайшим пехотинцам. Она врезалась в лес пик, вымпелов, шестов, знамен и флагов, срубая их: наконечники, острия, щепки, куски материи просыпались дождем.
Анаплиан попались на глаза два-три человека, раненные или оцарапанные упавшими наконечниками пик.
— Потери неизбежны, — пробормотал автономник.
— Неизбежны, — эхом отозвалась женщина.
Камера ножевой ракеты выхватывала недоумевающие лица — люди оборачивались на крики сзади. Ракета находилась в полусекунде от массы всадников, на уровне их шей, когда автономник транслировал:
«Вы уверены, что мы не можем?..»
«Абсолютно уверена, — ответила Анаплиан, вставив вздох в этот полностью бессловесный разговор. — Придерживайтесь плана».
Крохотная машина поднялась метра на полтора и начала двигаться над головами всадников, срезая навершия шлемов и плюмажи, ссекая красочные украшения, — словно собирала урожай пестрых стеблей. Машина пронеслась до авангарда, оставляя за собой оцепенение и разлетающиеся перья, а потом, увеличив масштаб изображения, ушла в небеса. Следующая за ней ракета-разведчик зафиксировала, как варпы возвращаются в ножевую, потом качнулась, поднялась и замедлилась, чтобы снова обозреть всю армию.
Анаплиан созерцала удовлетворительное зрелище: хаос, бешенство и замешательство. Она улыбнулась. Улыбка так редко появлялась на ее лице, что Турында Ксасс сохранил этот кадр.
Экраны, висевшие в воздухе, исчезли. Ножевая ракета вернулась и заняла свое место в корпусе автономника. Анаплиан посмотрела через пустыню на дорогу, где остановилась армия.
— Много раненых? — спросила она, уже без улыбки.
— Около шестнадцати, — ответил автономник. — Видимо, половина ранений смертельна.
Она кивнула, продолжая наблюдать за людьми и машинами вдалеке.
— Хорошо.
— Вы правы, — согласился Турында Ксасс; ракета-разведчик подплыла к автономнику и тоже вошла в его боковую панель. — И все же, — устало произнес автономник, — следовало сделать больше.
— Вы так считаете?
— Да. Вы не позволили мне обезглавить их по-настоящему.
— Ни за что, — отрезала Анаплиан.
— Одних только аристократов, — сказал автономник. — Тех, кто впереди. Тех, кто разработал эти великолепные военные планы.
— Нет. — Женщина встала со стула, сложила его и подхватила одной рукой, а другой взяла со стола старый бинокль. — Модуль далеко?
— Над нами, — сказал автономник, облетел женщину и поднял столик, под которым обнаружился рюкзак. Он положил в рюкзак стакан и бутыль с водой. — Всего-то два поганых герцога? И король?
Анаплиан придержала шляпу и подняла голову, щурясь от солнечного света. Наконец ее глаза приспособились.
— Нет.
— Я надеюсь, что это не наследственная сентиментальность, — с полунапускной антипатией сказал автономник.
— Нет, — сказала женщина, глядя на модуль, материализовавшийся в нескольких метрах от нее.
Турында Ксасс двинулся к модулю, задняя дверь которого открылась.
— Вы когда-нибудь перестанете говорить одно только «нет»?
Анаплиан посмотрела на автономника отсутствующим взглядом.
— Не берите в голову, — сказал тот, вздохнув, и кивнул корпусом на открытую дверь модуля. — После вас.

ЭКСПЕДИЦИЯ

1. ФАБРИКА

Прежде здесь, видимо, размещалась фабрика, или мастерская, или что-то подобное. Повсюду виднелись большие зубчатые колеса из металла, наполовину утопленные в деревянный пол или насаженные на гигантские оси под крышей, среди металлических балок. Темное пространство было заполнено ремнями, соединявшими небольшие шкивы, и множеством удлиненных сложных машин, то ли ткацких, то ли прядильных. Помещение выглядело пыльным и мрачным. А когда-то здесь помещалось современное предприятие — фабрика! Как быстро старели и становились бесполезными вещи...
В обычное время он и близко не подошел бы к такому грязному месту. Здесь могло быть небезопасно, хотя машины и не работали. Один фронтон частично обрушился, кирпичи попадали, доски пола треснули, стропила висели и грозили рухнуть. Он не знал, давние ли это повреждения, ведь здание старое и заброшенное, или же сегодняшние — последствия сражения. Но в общем, его мало заботило, что тут было и что стало, — главное, это место служило хорошим укрытием.
Нет, не спрятаться, а пересидеть, прийти в себя, собраться. Так звучит лучше. Не скрыться, сказал он себе, а всего лишь спланировать стратегическое отступление, или как его там.
Снаружи (несколькими минутами ранее за горизонт закатился гелиодинамик Пентрл) медленно темнело. Сквозь пролом в стене виднелись спорадические вспышки, слышались канонада, уханье и гулкие раскаты разрывающихся снарядов, ложившихся вызывающе близко, и резкий, деловитый треск стрелкового оружия. «Как там сражение?» — спрашивал он себя. По идее, они должны были побеждать, но все так смешалось. Теперь, насколько он понимал, их ждала либо сокрушительная победа, либо полная неудача, разгром.
Он плохо разбирался в военном искусстве, а теперь, понюхав пороху, вообще не понимал, как люди умудряются не сойти с ума в гуще боя. От близкого взрыва все здание сотряслось. Он присел, заскулив, вжался в темный уголок, который нашел на первом этаже, и натянул себе на голову свой тяжелый плащ. Затем издал жалкий, слабый звук — и запрезирал себя. Дыша под плащом, он уловил едва ощутимый запах засохшей крови и фекалий — и запрезирал себя также и за это.
Его звали Фербин отц Аэлш-Хауск’р, и он был принцем из дома Хаусков, сыном короля Хауска Завоевателя. Однако его, королевского сына, воспитали так, что на отца он ничуть не походил. Отец его чувствовал себя как рыба в воде в сражении и споре, всю жизнь энергично укреплял престиж своей монархии и страны, делая это неизменно во имя МирБога и думая о следе, который оставит в истории. Король воспитывал старшего сына по своему подобию, но того убили — убили те, с кем они сражались (возможно, в последний раз) сегодня. Второй его сын, Фербин, обучался искусству дипломатии, а не войны и должен был проявлять себя при дворе, а не на плацу или в фехтовальном зале, тем более не на поле боя.
Его отец знал это. Он никогда не гордился Фербином так же, как Элимом, погибшим первым сыном, но принимал как данность, что Фербин тяготеет (даже имеет призвание, как часто думал сам Фербин) к политическим интригам, а не войне. В общем-то, отец хотел именно этого. Король предвидел наступление времен, когда военные подвиги, совершенные им ради приближения новой эры, сочтут жестокой необходимостью, как оно и было на самом деле. И он хотел, чтобы по меньшей мере один из его сыновей свободно чувствовал себя в этом мире спокойствия, благоденствия и довольства, где удачно сказанное слово значит больше обнаженного меча.
Фербин не был создан для войны, но не по его вине, — так он себе говорил. И уж конечно, не по своей вине он почувствовал ужас, осознав, что может умереть в любую минуту. И еще меньше бесчестило его то, что он утратил контроль над собственным желудком, когда этого типа — Йилима (майора, или генерала, или как его там) разорвало снарядом. Боже милостивый, да ведь этот человек только что говорил с ним, как вдруг раз — и нет! Разорван в куски.
Их маленькая группка заехала на невысокий холм, чтобы лучше видеть сражение. Фербин тогда еще подумал, что это безрассудство — выставлять себя напоказ перед наблюдателями противника: значит, подвергаться еще большему риску, чем гибель от шального снаряда. Этим утром в выездной королевской конюшне Фербин выбрал лучшего из мерсикоров — чистокровное белое животное, высокое, с горделивой осанкой; он решил, что будет хорошо смотреться на нем. Но вскоре он обнаружил, что генерал-майор Йилим думал точно так же, ибо сидел на точно таком же животном. И только задним умом (сколько раз ему приходилось пользоваться этим или похожим выражением, начиная объяснения после очередного конфуза) Фербин понял, какую же глупость они совершили, заехав на прекрасно видный противнику холм на двух столь заметных скакунах.
Он хотел было сказать, что не стоит этого делать, но решил, что слишком мало осведомлен о том, как поступают в таких случаях, — а потому лучше пока придержать язык. И потом, он не хотел быть заподозренным в трусости. Возможно, майор-генерал или генерал-майор Йилим чувствовал себя оскорбленным оттого, что не послан на передовую. Взамен его попросили присматривать за Фербином, держа принца близко от развернувшейся схватки, чтобы он формально участвовал в битве, но не настолько близко, чтобы он оказался под огнем.
С холма им открылось все поле боя, начиная от большой башни вдалеке — цилиндра километрового диаметра — и до границ долины, включая и место, где они находились, на первой гряде невысоких холмов. По ней шла дорога до Пурла — сарлской столицы, едва видимой в туманной дымке: до города было меньше дня езды.
Здесь располагалось когда-то графство Ксилиск. Края эти давно обезлюдели, превратившись в королевский парк и охотничьи угодья. В новых густых лесах, в заросших деревнях Фербин играл мальчишкой вместе со своими братьями и сестрой. Теперь же эта складчатая, пересеченная местность, насколько хватало глаз, сверкала огнем бессчетного множества пушек, а там, где маневрировали войска и военные машины, казалось, движется и течет сама земля. Надо всем этим к небесам устремлялись громадные косые столбы пара и дыма, отбрасывавшие на землю гигантские рваные тени.
Там и сям под пеленой тумана и низких облаков, над полем кровавого сражения, двигались какие-то точки и маленькие крылатые объекты. То были кауды и лиджи, почтенные животные-воины, издавна служившие для корректировки орудийного огня и передачи разведданных и приказов. Тучи более мелких небесных обитателей никого не волновали — видимо, все они были «своими». Никакого сравнения с древними временами, когда в сражениях участвовали стаи, эскадрильи, тучи громадных тварей! Конечно, если предполагать, что старинные легенды и картины заслуживают доверия... Фербин находил, что это преувеличено, а его младший единокровный брат Орамен, который вроде бы копался в древних источниках, однажды сказал: конечно , преувеличено, — но сперва, по своему обыкновению, покачал головой, дивясь невежеству Фербина.
Хубрис Холс, слуга принца, сидел на скакуне слева от него, копался в седельном мешке и бормотал, что надо бы найти съестное в ближайшей деревне за их спиной. Майор — или генерал — Йилим, расположившись справа от Фербина, рассуждал о следующем этапе кампании, то есть о перенесении войны на территорию противника. Фербин, ничего не сказав слуге, из вежливости повернулся к Иилиму. Вдруг раздалось нечто вроде звука рвущейся материи, пожилой офицер (тучный, с красноватым лицом, склонный к одышке) не окончил фразу и исчез — просто исчез, и все. Его ноги и нижняя часть туловища все еще сидели на спине животного, но все остальное валялось вокруг, разорванное на кусочки. Половина этого попала на принца, покрыв его кровью и ошметками неопознаваемых частей тела. Фербин смотрел на то, что еще оставалось в седле, стирая с лица кровь и лоскуты плоти — теплые и вонючие, мигом вызвавшие тошноту. Съеденный второй завтрак выскочил наружу так, словно спасался от кого-то. Принц закашлялся, а потом снова отер лицо окровавленной рукой.
— Ни хера себе! — услышал он Хубриса Холса, чей голос точно сломался.
Скакун Йилима, — высокий белый мерсикор, с которым Йилим обращался куда мягче, чем с солдатами, — словно внезапно понял, что  сейчас случилось. Он заржал, встал на дыбы и понесся прочь, сбросив остатки наездника на изрытую взрывами землю. Другой снаряд, или ядро, или какая еще жуткая штука, приземлился поблизости, убив двух других человек: получился окровавленный клубок из людей и животных. Фербин понял, что досталось и его слуге, чей скакун упал и придавил своего хозяина. Хубрис Холс кричал от ужаса и боли.
— Ваше высочество! — крикнул один из младших офицеров, внезапно возникший перед принцем. Развернув своего скакуна, он прокричал: — Скачите! Скачите отсюда!
Фербин все вытирал кровь с лица.
Вдруг он понял, что наделал в штаны, хлестнул свое животное и помчался за офицером. Но тот через несколько мгновений исчез в брызнувшем вверх фонтане черной земли. Воздух, казалось, полнился криками и огнем, все вокруг оглушало и ослепляло. Фербин услышал собственное жалкое поскуливание. Он прижался к своему скакуну, обхватив его за шею руками и закрыв глаза, — пусть животное само пробирается между препятствиями; сам же принц не осмеливался поднять голову и посмотреть, куда едет. Грохот, стук — ужасная скачка, казалось, никогда не кончится. И опять он услышал свое поскуливание.
Тяжело дыша и поводя боками, мерсикор наконец замедлил бег. Фербин открыл глаза. Он ехал по тенистой лесной дороге у берега речки. Грохот и вспышки по-прежнему доносились со всех сторон, но теперь чуть ослабли. Выше по течению что-то горело, словно огонь охватил нависающие над берегом деревья. Уставший, запыхавшийся скакун медленно передвигал ноги. Наконец Фербин увидел высокое полуразрушенное здание, неожиданно возникшее в предвечернем свете. Он остановил мерсикора рядом с постройкой, спрыгнул с седла и отпустил поводья. Раздался очередной громкий взрыв, и животное, вздрогнув, галопом припустило по дороге. Не обделайся Фербин, он мог бы попытаться поймать мерсикора.
А потому он вошел внутрь через дверь, висевшую на перекошенных петлях, — вдруг удастся найти воду и место, где можно помыться? Его слуга знал бы, что делать. Хубрис Холс вымыл бы хозяина в мгновение ока, недовольно, но умело и без скрытой издевки. Кроме того, Фербин понял, что он теперь безоружен. Мерсикор ускакал вместе с его ружьем и парадным мечом. Мало того, исчез из кобуры пистолет, отцовский подарок, с которым Фербин поклялся не расставаться до конца войны.
Фербин нашел немного воды, какое-то тряпье и вымылся, как мог. Винная фляжка все еще оставалась при нем, хотя и была пуста. Он наполнил фляжку темной водой, стекающей из вделанного в пол длинного лотка, и прополоскал рот, потом попил. Своего отражения в темной воде увидеть не удалось. Он сунул руки в лоток, провел, как гребнем, влажными пальцами по длинным светлым волосам, затем вымыл лицо. Приличия нужно было соблюдать. Из трех сыновей короля Хауска он больше всех походил на отца — высокий, светловолосый, красивый, с горделивой и мужественной осанкой (по крайней мере, так говорили — сам он этими глупостями не забивал голову).
Битва за стенами темного, заброшенного здания продолжалась, хотя Пентрл уже погас. Фербин вдруг понял, что никак не может унять дрожь. От него все еще пахло дерьмом и кровью. Как показаться людям в таком виде? А этот грохот! Ему сказали, что сражение будет скоротечным и они быстро возьмут верх, но битва все продолжалась. Может быть, они проигрывали. Тогда лучше спрятаться. Если отец убит в сражении, то новым королем, вероятно, станет он, Фербин. Ответственность слишком велика. Он не может рисковать и появляться на людях, пока не узнает о победе. Принц нашел место на полу этажом выше, лег и попытался уснуть, но безуспешно. Перед его глазами снова и снова возникал генерал Йилим — снаряд разрывал его на части, швыряя куски плоти прямо в лицо Фербину. Снова приступ тошноты, и Фербин попил из фляжки.
Он полежал там, потом посидел, закутавшись в свой плащ, и ему стало получше. Все будет хорошо, сказал он себе. Надо просто немного отвлечься от всех этих дел — ну, еще минуту-другую, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. А потом уже посмотреть, что там и как. Они должны победить, а отец непременно останется жив. Он, Фербин, еще не готов стать королем. Ему нравится оставаться принцем. Это весело. А быть королем, похоже, тяжкий труд. И потом, всем, кто встречался с его отцом, казалось, будто он вечен.
Фербин, видимо, задремал. Снизу доносились шум, стуки, голоса. Принц все еще не отошел от пережитого и пребывал в полусне, но заставил себя собраться, и тогда некоторые из голосов показались ему знакомыми. Тут же пришел страх — скоро его обнаружат, захватят в плен или опозорят перед солдатами отца. Как же низко он успел пасть за такое короткое время — смертельно бояться не только вражеских воинов, но и своих! На ступенях загрохотали подкованные сапоги. Вот сейчас его обнаружат!
— Здесь наверху никого, — сказал голос.
— Хорошо. Положите его здесь. Доктор... — (Последовали слова, которых Фербин не разобрал. Он все еще свыкался с мыслью, что, пока спал, никто его не нашел.) — Вы должны сделать все возможное. Блейе! Тохонло! Скачите за помощью, как я сказал.
— Да, ваше превосходительство.
— Немедленно.
— Священник, делайте свое дело.
— Тут нужен экзалтин, ваше превосходительство...
— Он будет с нами, как и полагается, не сомневаюсь в этом. А пока исполняйте свой долг.
— Конечно, ваше превосходительство.
— Остальным выйти. Тут совсем нечем дышать.
Фербин и в самом деле знал этот голос. Конечно, знал. Голос человека, отдававшего приказы, был похож... да нет, это и был голос тила Лоэспа.
Мертис тил Лоэсп был ближайшим другом и самым доверенным советником отца. Что тут происходит? Какая-то суматоха. На потолок падали тени от фонарей снизу. Принц пододвинулся к щелочке света, проникавшего с нижнего этажа, где широкий ремень, спускающийся с гигантского колеса наверху, исчезал в деревянном настиле и соединялся внизу с какими-то машинами. Подвинувшись, он смог припасть к щели в полу и увидеть, что там делается.
МирБог, это был отец!
Король Хауск лежал на широкой деревянной двери, которая покоилась на самодельных носилках. Лицо у короля было безжизненным, глаза — закрыты. Доспехи с левой стороны были пробиты и помяты; сквозь флаг, которым обмотали тело, сочилась кровь. Король казался мертвым или на грани смерти.
Фербин почувствовал, как расширяются от ужаса его глаза.
Доктор Джильюс, королевский врач, быстро открывал саквояжи и переносные шкафчики. Рядом суетился его помощник. У головы короля стоял знакомый Фербину священник, имени которого принц не помнил. Белые одеяния его были в крови и грязи, он что-то читал из священной книги. Мертис тил Лоэсп — высокий, чуть сутулый, все еще в доспехах, со шлемом в одной руке, седые волосы спутаны — ходил из угла в угол; доспехи его посверкивали в свете фонарей. Еще принц увидел двух рыцарей, которые стояли у дверей, держа наготове ружья. Со своего места он видел только грудь высокого рыцаря, стоявшего справа от двери, но лицо другого Фербин разглядел — звали его Бауэр или Брауэр, как-то так.
Надо выйти к ним, подумал Фербин, показаться, ведь завтра он может стать королем. Неправильно, глупо дальше прятаться.
Но он решил подождать еще немного. Так говорит внутренний голос, убеждал себя принц, а ведь внутренний голос не ошибался, когда не советовал ему подниматься на холм.
Глаза короля приоткрылись. Он сморщился от боли, одна рука потянулась к ране. Доктор посмотрел на своего помощника, который подошел к повелителю и взял его за руку — может быть, желая утешить и наверняка — чтобы тот не растревожил рану. Держа ножницы и щипцы, доктор присоединился к помощнику и разрезал материю, стягивавшую доспехи.
— Мертис, — слабым голосом сказал король, не обращая внимания на доктора и выпростав другую руку. Его голос, обычно сильный и строгий, стал почти детским.
— Я здесь, — сказал тил Лоэсп, подходя к королю и беря его руку.
— Мы побеждаем, Мертис?
Мертис бросил взгляд на остальных и сказал:
— Мы побеждаем, ваше величество. Битва за нами. Делдейны сдались и запросили условий. Они хотят одного — чтобы мы прекратили резню и относились к ним как к воинам. Пока что мы согласились. Путь на Девятый и ко всему, что на нем, открыт для нас.
Король улыбнулся. Фербин испытал облегчение. Похоже, дела обстояли не так уж и плохо. Он решил, что теперь ему можно и объявиться.
— А Фербин? — спросил король.
Фербин замер. Что-то он услышит о себе?
— Убит, — сказал тил Лоэсп. Сказано это было, как показалось Фербину, без всякой скорби или жалости. Чуть ли не с удовольствием, как решил бы человек менее доброжелательный, чем принц.
— Убит? — застонал отец, и Фербин почувствовал, как увлажнились его глаза.
Сейчас. Вот сейчас и надо сообщить отцу, что его старший сын еще жив, пусть от него и несет говном.
— Да, — сказал тил Лоэсп, наклоняясь над королем. — Этого тщеславного, глупого, избалованного маленького сопляка сегодня днем разорвало в куски на хребте Черьен. Тяжелая утрата для его портных, ювелиров и кредиторов, осмелюсь заметить. Что же касается всех достойных, то...
— Лоэсп? Что ты?.. — захлебываясь, проговорил король.
— Мы здесь все заодно, так? — сказал тил Лоэсп, игнорируя короля — короля! — и оглядывая присутствующих.
В ответ раздался нестройный хор тихих голосов — судя по всему, одобрительных.
— Кроме вас, священник, но это не имеет значения, — сказал тому тил Лоэсп. — продолжайте чтение.
Тот продолжил, глаза его широко раскрылись. Помощник доктора посмотрел на короля, потом метнул взгляд на доктора, который взглянул на него.
— Лоэсп! — воскликнул король, и в голосе его послышалась прежняя властность. — Что ты имеешь в виду, оскорбляя меня и мое погибшее дитя? Это чудовищно...
— Ну-ну, помолчите-ка.
Тил Лоэсп положил шлем на пол, подался вперед, уперев подбородок в костяшки пальцев, а локоть в доспехе возложив на нагрудник короля. Это был невероятно оскорбительный жест — настолько, что все предыдущее показалось Фербину детской игрой. Король поморщился, дыхание вырывалось из его рта с хрипом, даже с клокотанием, как показалось Фербину. Доктор закончил обнажать рану в левой части груди короля.
— Я имею в виду, что этот трусливый маленький говнюк сдох. Понял, старый кретин? — сказал тил Лоэсп, разговаривая со своим господином и повелителем так, будто тот был последним нищим. — А если он каким-то чудом еще жив, то это ненадолго. Что касается твоего мальчонки, то я, как регент, пока что сохраню ему жизнь. Хотя бедный, тихий, прилежный Орамен, боюсь, может и не дожить до коронации. Говорят, мальчик интересуется математикой. Мне эта наука нужна, как и тебе, только для расчета траектории снарядов. Все же предположу, что его шансы дожить до следующего дня рождения, а следовательно и до совершеннолетия, будут тем меньше, чем ближе это событие.
— Что? — с трудом выдохнул король. — Лоэсп! Лоэсп, помилосердствуй...
— Нет, — отрезал тил Лоэсп, всей своей массой налегая на яркий от крови доспех. Король застонал. — Никакой жалости, мой глупый старый воин. Ты свое дело сделал, ты выиграл войну. Это достойный памятник тебе и отличная эпитафия. Твое время ушло. И никакой жалости, нет, ваше величество. Я прикажу без промедления убить всех сегодняшних пленных, и Девятый будет покорен со всей жестокостью, какую можно себе представить, так что канавы, реки — да хоть и все водяные колеса, мне-то что за дело — наполнятся кровью. Вопли будут ужасающими, осмелюсь заметить. И все во имя твое, храбрый король. Мщение. И во имя твоих дебильных сыновей, если хочешь знать. — Тил Лоэсп вплотную приблизил свое лицо к лицу короля. — Игра окончена, мой старый олух. Ставки в ней изначально были крупнее, чем ты подозревал!
Он поднялся, опираясь на грудь короля; Хауск снова вскрикнул. Тил Лоэсп кивнул доктору, который, сглотнув слюну, погрузил какой-то металлический инструмент в рану. Король вздрогнул и закричал.
— Вы предатели, подлые предатели! — Король зарыдал; доктор, вытащив из раны инструмент, с которого капала кровь, отступил с посеревшим лицом. — Что, ни один мне не поможет? Мрази! Убийцы своего короля!
Тил Лоэсп покачал головой, посмотрев сначала на корчащегося короля,потом на доктора.
— Вы слишком усердно исполняете свои обязанности, медик.
Он обошел монарха с другой стороны, король слабо попытался отмахнуться от него. Когда тил Лоэсп проходил мимо священника, тот ухватил советника за рукав. Тил Лоэсп спокойно поглядел на руку, что вцепилась в него. Священник хрипло сказал:
— Ваше превосходительство, это уже слишком. Так... нельзя.
Тил Лоэсп заглянул ему в глаза, потом снова посмотрел на руку. Священник отпустил его.
— Ты забыл свои обязанности, губошлеп, — сказал ему тил Лоэсп. — Давай продолжай бормотать.
Священник проглотил слюну и опять уставился в книгу. Губы его снова задвигались, хотя изо рта не вылетало ни звука. Тил Лоэсп обошел вокруг сорванной с петель двери, оттолкнул доктора и оказался с другого бока короля. Чуть нагнувшись, он принялся разглядывать рану.
— Вот уж воистину смертельное ранение, мой повелитель, — сказал он, покачивая головой. — Тебе следовало бы выпить волшебное зелье, приготовленное нашим другом Хирлисом.
Советник погрузил свою руку в рану — почти но локоть. Король вскрикнул.
— В чем дело? — спросил тил Лоэсп. — Я ведь давно нашел доступ к твоему сердцу.
Он хмыкнул, запустил руку еще глубже, сжал пальцы и крутанул. Король испустил последний крик, спина его выгнулась, а потом выпрямилась. Тело судорожно дернулось несколько раз, с губ сорвались какие-то неразборчивые звуки, но тут же замерли.
Фербин смотрел вниз. Он оцепенел, обмер, словно тело его вмерзло в лед или запеклось до состояния несгибаемости.
Ничто из того, что он слышал, видел или знал раньше, не предвещало случившегося. Ничто.
Послышался сухой треск. Священник рухнул, как мешок камней. Тил Лоэсп опустил пистолет. Рука, державшая оружие, была красной от крови.
Доктор откашлялся и отошел от помощника.
— И мальчика тоже, — сказал доктор тилу Лоэспу, отворачиваясь от парня, затем покачал головой, пожал плечами. — Он работал не только на нас, но и на людей короля. Я точно знаю.
— Но, хозяин, ведь я!.. — только и успел произнести юноша, когда выстрел тила Лоэспа сразил и его.
Первая пуля попала в живот, отчего несчастный согнулся пополам, вторая — в голову. Судя по виду доктора, он был уверен, что теперь настал его черед, но тил Лоэсп только улыбнулся ему и двум рыцарям у двери. Наклонившись, он снял полотенце с пояса убитого помощника, вытер пистолет и пальцы, потом смахнул капли крови с рукава и руки.
Тил Лоэсп оглядел остальных.
— Мы все знаем, что это было необходимо, — сказал он, с отвращением глядя на тело короля — так хирург смотрит на пациента, которому достало наглости умереть во время операции. — Короли любят поговорить, и довольно пространно, о неминуемой судьбе и служении высоким целям. — Произнося это, тил Лоэсп вытирал руки и смахивал с себя капли крови. — Давайте и мы переймем эту напыщенную риторику. Что у нас? Король умер от ран, полученных с честью в сражении, но при этом успел отомстить за себя врагу. Принц-остолоп убит, а младший целиком в моей власти. Эти двое пали жертвами вражеских снайперов. А еще мы на всякий случай спалим эту развалину. Теперь идемте — нас ждут превосходные призы.
Он бросил окровавленное полотенце на лицо мертвого юноши и закончил с обнадеживающей улыбкой:
— Кажется, здесь мы сделали все, что требовалось.

2. ДВОРЕЦ

Орамен сидел в овальной комнате теневого крыла королевского дворца в Пурле, когда явились гонцы с известием, что его отец и старший брат погибли, а он со временем станет королем. Принц всегда любил эту комнату, представлявшую собой почти идеальный круг: если встать в центре, можно услышать собственный голос, отражающийся от изогнутых стен самым необыкновенным и поразительным образом.
Он оторвался от бумаг и посмотрел на запыхавшегося графа, который ворвался в комнату, чтобы сообщить ему новость. Графа звали Дроффо, и родом он был из Шильды, если Орамен не ошибался. Следом за графом вошли двое слуг: они тоже дышали с трудом, лица их раскраснелись. Орамен откинулся к спинке стула и только теперь заметил, что на улице стемнело. Должно быть, слуга зажег свет в комнате.
— Погибли? — переспросил он. — Оба? Вы уверены?
— Все известия сходятся в этом. От командующего армией. И от самого тила Лоэспа. Король... его тело везут во дворец на орудийном лафете, — сказал Дроффо. — Примите мои соболезнования, ваше высочество. Беднягу Фербина, говорят, разорвало пополам снарядом. Примите мои искренние соболезнования, ваше высочество. Я скорблю так, что и не выразить словами. Они мертвы.
Орамен задумчиво кивнул.
— Но я не король?
Граф, который, на взгляд Орамена, был одет наполовину как придворный, наполовину как воин, смешался.
— Нет, ваше высочество. Вы сможете стать королем только после вашего следующего дня рождения. А пока от вашего имени будет править тил Лоэсп, насколько я понимаю.
— Ясно.
Орамен сидел, откинувшись к спинке. Нет, он себя к этому вовсе не готовил и теперь не знал, что думать. Посмотрев на Дроффо, он сказал:
— И что мне теперь делать? В чем мои обязанности?
Этот вопрос, казалось, смутил доброго графа, но лишь на мгновение.
— Ваше высочество, — сказал он, — вы могли бы поехать навстречу королевскому кортежу.
Орамен кивнул.
— Да. И правда.
— Это безопасно, ваше высочество. Сражение выиграно.
— Да, — сказал Орамен, — конечно.
Он встал и посмотрел на одного из слуг за спиной Дроффо.
— Пуисил, мне нужен паровик. Пожалуйста.
— Чтобы разогреть паровик, понадобится время, ваше высочество, — сказал Пуисил.
— Тогда поторопись, — резонно заметил Орамен.
Слуга повернулся, собираясь уходить, но в это время появился Фантиль, секретарь двора.
— Минуту, — сказал Фантиль слуге, и тот остановился; взгляд его метался между юным принцем и видавшим виды секретарем. — Может быть, лучше взять скакуна, ваше высочество? — обратился он к Орамену, улыбнувшись и поклонившись Дроффо, который кивнул ему в ответ. Фантиль был лысоват и морщинист, но при этом высок и статен.
— Вы так думаете? Но самобеглая коляска наверняка доедет быстрее.
— Скакун будет готов скорее и лучше подойдет для этого случая, ваше высочество, — сказал Фантиль. — На скакуне человек куда заметнее. Народу теперь нужно видеть вас.
Орамен хотел было сказать, что стоять можно и в задней части отцовской коляски, но нашел, что предложение секретаря не лишено смысла.
— К тому же, — продолжил Фантиль, видя колебания принца и решив поднажать, — дорога может быть забита. А у скакуна больше шансов проскользнуть, чем у машины.
— Разумеется, — согласился Орамен. — Хорошо. Пуисил, пожалуйста.
— Да, ваше высочество. — Слуга вышел.
Орамен вздохнул и уложил в коробку свои бумаги. Дни его были заняты в основном работой над новой формой музыкальной нотации. Вместе с остальным двором принц разместился рано утром в подвале дворца — тогда ожидался удар делдейнов из ближайшей башни. Они сидели там на тот случай, если дела пойдут плохо и придется бежать по туннелю туда, где в нижней части города ждали подготовленные заранее паровики. Но им так и не позволили выйти из подвала: врагов, как и предполагалось, встретила сильнейшая армия, те больше не угрожали городу и заботились лишь о собственном спасении.
Ближе к полудню принца убедили выйти с Широм Рокассом, его наставником, на огороженную крышу, чтобы осмотреть дворцовую площадь, устроенную в виде террас, и кварталы на холме — ближе к Ксилискинской башне и полю боя. Согласно телеграфным депешам, теперь полем боя стали почти все окрестности башни.
Но мало что было видно. Даже в небесах, казалось, ничего не происходит. Громадные стаи каудов и лиджей, которые в древности заполняли небо над полем боя, придавая романтики сражению, теперь почти исчезли. Действия этих существ нынче сводились к патрулированию, доставке сообщений, координации артиллерийской стрельбы и рейдам, которые мало чем отличались от обыкновенного разбоя. Здесь, на Восьмом, считалось, что крылатые боевые животные больше не играют сколь-нибудь заметной роли в наземных операциях благодаря боевым машинам и соответствующей тактике, введенной самим королем Хауском.
Ходили слухи, что у делдейнов есть летающие паровики, но если они сегодня и бросались в бой, то, видимо, в очень небольших количествах, почти не повлияв на исход сражения. Орамен был немного разочарован, хотя и решил, что старому наставнику говорить об этом не стоит — тот был патриотичен, склонен к расизму и МирБожен дальше некуда. Они спустились с крыши, чтобы заняться так называемыми уроками.
Шир Рокасс был почти пенсионером, но тем не менее за последний короткий год понял: теперь он уже мало что преподаст Орамену, разве что заставит его механически затвердить что-нибудь прямо из учебника. В последнее время принц предпочитал пользоваться дворцовой библиотекой самостоятельно, хотя и прислушивался к советам старого ученого — не только из сентиментальных чувств. Он оставил Рокасса в библиотеке — тот зарылся в каких-то пыльных свитках — и направился в овальную комнату, где всегда было спокойнее. Но, как оказалось, не в этот день.
— Орамен! — В комнату вбежала Ренек, пронеслась мимо Дроффо и Фантиля и бросилась к ногам принца, ухватившись за них. Одежда на ней была в беспорядке и разорвана. — Я только что узнала! Этого не может быть! — Ренек, дама Силб, изо всех сил обхватила руками его ноги и подняла голову. По молодому лицу текли слезы, каштановые волосы были растрепаны. — Скажите, что это не так. Пожалуйста. Ну не оба же сразу. Король и Фербин! Не оба же. Не оба. Ради всего святого, не оба!
Принц наклонился и осторожно приподнял ее, поставив на колени. Глаза Ренек были широко раскрыты, брови подняты, губы шевелились. Орамен всегда находил ее привлекательной и завидовал своему старшему брату, но теперь Ренек в своей неумеренной скорби казалась ему чуть ли не уродиной. Ее руки, лишенные надежной опоры в виде ног Орамена, вцепились в маленькую округлую планету, что висела у нее на шее на тонкой цепочке. Ренек крутила ее в пальцах — ажурные маленькие сферы внутри полого шара вращались, скользили туда-сюда, непрерывно меняли положение.
Орамен внезапно почувствовал себя зрелым, даже старым.
— Успокойтесь, Ренек, — сказал он, утешительно поглаживая ее руки. — Мы все когда-нибудь умрем.
Девица взвизгнула и снова рухнула на пол.
— Мадам, — наклоняясь к ней, произнес Фантиль сочувственным, но смущенным голосом и повернулся к Маллар, фрейлине (тоже растерянной и испуганной), которая в этот момент вошла в дверь.
Маллар, раза в два старше Ренек, в детстве перенесла инфекционное заболевание, и лицо ее осталось изрыто оспинками. У видев, как молодая женщина рыдает на деревянном полу, Маллар прикусила губу.
— Прошу вас, — сказал Фантиль, указывая на Ренек.
Маллар уговорила Ренек подняться и увела ее.
— А теперь, ваше высочество... — сказал Фантиль, но тут же повернулся. В дверях стояла Харн, дама Аэлш, нынешняя супруга короля и мать Фербина: глаза красные, волосы нечесаные и растрепанные, но одежда цела. Она замерла, и ее лицо застыло как маска. — Мадам... — начал было он.
— Подтвердите, что это так, — сказала Харн. — Это правда? Оба? И муж, и сын?
Фантиль несколько мгновений смотрел в пол.
— Да, моя госпожа. Оба убиты. Король — вне всяких сомнений. Принц — скорее всего.
Из дамы Аэлш словно выпустили воздух, но она все же медленно собралась, кивнула, потом начала поворачиваться, но остановилась и посмотрела на Орамена. Принц ответил на ее взгляд и поднялся со своего места, не отрывая глаз от Харн.
Оба всячески скрывали взаимную антипатию, но она не была тайной во дворце. Орамен не любил Харн за то, что его мать когда-то изгнали ради нее, а она не любила принца просто за то, что он существовал (как считали все). И тем не менее Орамен хотел сказать, что сочувствует ей; он хотел сказать (по крайней мере, когда размышлял об этом позднее, с ясной головой), что сочувствует ее двойной потере, что он никогда не желал и не добивался такого высокого положения для себя, что он ни действием, ни бездействием не будет стремиться изменить ее статус при регентстве или после своей коронации. Но выражение лица Харн как будто мешало ему говорить и даже побуждало к поискам таких слов, которые она ни в коем случае не сочла бы предосудительными.
Несколько мгновений он боролся с этим чувством. Может, лучше все же сказать что-нибудь, а не хранить оскорбительное — по всей видимости — молчание? Наконец он сдался. Народная мудрость гласила: «Молчание — золото», и он просто кивнул даме Аэлш, ничего не сказав. Он не только видел — всей кожей ощущал, как она поворачивается и выходит.
Орамен снова поднял глаза. Что ж, по крайней мере, с этим покончено.
— Идемте, ваше высочество, — сказал Фантиль, выставляя руку. — Я с вами.
— Ничего, если я поеду в таком виде? — спросил Орамен. Одет он был совершенно неофициально — брюки и рубашка.
— Накиньте какой-нибудь хороший плащ, ваше высочество, — предложил Фантиль, не сводя взгляда с молодого человека. Тот неуверенно поглаживал свои бумаги, словно размышляя, не взять ли их с собой. — Вы, видимо, расстроены, ваше высочество, — ровным голосом прибавил секретарь.
Орамен кивнул.
— Да, — сказал он, похлопывая по бумаге.
Верхние листы не имели никакого отношения к музыкальной нотации. Орамен был принцем, а потому его воспитывали в традициях иноземцев, обитавших на других уровнях и даже за пределами Сурсамена. И вот он, валяя дурака, покрывал листы бумаги своим именем, пытаясь записать его по-иноземному:
Орамен лин Блиск-Хауск’р юн Пурлб юн Дич.
Орамен-муж, принц (3/2), Пурлинебрак, 8/Су.
Гуманоид Орамен, принц Пурла, дома Хаусков, повелителей сарлов, Восьмой уровень, Сурсамен.
Мезерефина-Сурсамен/8са Орамен лин Блиск-Хауск’р дам Пурл.
Он переложил страницы, взял пресс-папье и придавил им бумагу сверху.
— Да, видимо. А как же иначе?

* * *

Запрыгнуть в седло мерсикора оказалось гораздо труднее, чем когда-либо прежде. Орамен, получив последние известия, действовал почти без задержек. И все же, когда он появился в освещенном фонарями дворе, там уже царила неразбериха.
Сопровождаемый (точнее, подгоняемый) Фантилем, Орамен заглянул в свои покои, схватил там большой ездовой плащ, стоически вытерпел расчесывание — Фантиль прошелся гребнем по его каштановым волосам, а потом бросился вниз по ступенькам во двор, не забывая по пути кивать мрачным лицам и молитвенно сцепленным пальцам. Задержал его только посол октов.
Посол походил на гигантского краба. Его прямое яйцеобразное тело, размером с туловище ребенка, имело темносинюю окраску и было усеяно крохотными зелеными наростами — то ли тонкими зубчиками, то ли толстыми волосками. Его трехсекционные конечности (четыре болтались, как ноги, а четыре вроде бы служили руками) были словно раскалены докрасна. Каждая заканчивалась небольшой двойной клешней — синего цвета, как и остальное тело. Эти Z-образные конечности выступали, несколько асимметрично, из четырех черных шпеньков — мясистых орудийных жерл, как всегда казалось Орамену.
Существо это с тыла и с боков опиралось на раму из полированного металла. Сзади к ней были приделаны более массивные конструкции, явно содержавшие средства для беззвучного парения в воздухе: во время него посол порой выделял немного странно пахнущей жидкости. Ряд трубок из другого цилиндра вел к тому, что считалось лицом, — оно располагалось в середине основного тела и было прикрыто подобием маски, через которую иногда просачивались крохотные пузырьки. Посол весь сиял, а если присмотреться внимательнее — как Орамен, — то выяснялось, что все его тело словно обволакивает тончайшая жидкая пленка, кроме разве что маленьких зеленых волосков и синих клешней. Октское посольство размещалось в прежнем бальном зале солнечного крыла дворца и было, естественно, до краев заполнено водой.
Посол с двумя октами, один чуть мельче его, другой чуть крупнее, проплыли над плитками коридора к Орамену и Фантилю, когда те достигли последнего лестничного пролета. Секретарь остановился, увидев этих трех существ. Орамен решил было не следовать его примеру, но успел передумать и услышал, как Фантиль тяжело вздохнул.
— Орамен-муж, принц, — сказал посол Киу-при-Пурле. Его голос напоминал шуршание сухих листьев или звук загорающегося гнилого дерева. — Тот, кто дал вам жизнь, породил, больше не есть, как не есть наши предки, благословенная Мантия, которые дал жизнь, породил нас. Скорбеть в горе пришло время и все другие подобные чувства терпеть. Силу которых я с вами не разделить. И все же. Долготерпение призываю я на вас. Догадываться можно. Вероятно, догадки будут иметь место. Плоды. Передачи энергии, как наследование. И это мы делить. Вы. Мы. Хотя в тесноте, в узких проходах мы не есть чувствовать хороши.
Орамен уставился на это существо, не зная, что отвечать на очевидный бред. Из собственного опыта он знал, что бормотание посла, по виду безумное, возможно, имело труднонаходимый смысл, если только поразмыслить как следует (и записать сказанное, если удастся), но сейчас для этого не было времени.
— Благодарю вас за добрые слова, — пробормотал он, кивнув, и продолжил спуск по лестнице.
Посол чуть подался назад, оставив на плитках маленькую сверкающую лужицу.
— Храни вас. Идите к тому, к чему вы направляетесь. Возьмите то, что я бы дал вам. Знание подобия. Окты — наследники — происходят от Вуали, наследуют. Вы наследуете. И еще я соболезновать.
— Счастливо оставаться, мой господин, — сказал Фантиль послу, после чего он и Орамен поклонились, развернулись и застучали каблуками по ступенькам последнего пролета, направляясь на цокольный этаж.
В конюшенном дворе царила неразбериха — целое сборище герцогов, графов и рыцарей спорили, кто должен отправиться с принцем-регентом в недалекое путешествие, чтобы встретить тело возвращающегося короля.
Орамен держался в тени, сложив руки на груди и ожидая, когда подведут его скакуна. Он отошел назад, ступил в кучу навоза у высокой стены, досадливо чертыхнулся и затопал ногой, чтобы очистить подошву, потом попытался соскрести налипшее о стену. Навозная куча еще дымилась. Интересно, подумал Орамен, можно ли по внешнему виду и консистенции кучи определить животное? Наверное, да, решил он.
Принц поднял голову и посмотрел вверх — на небо. За светом фонарей, укрепленных на стенах конюшенного двора и освещавших его, все еще была видна тускловатая красная линия охлаждающийся след от Пентрла. Тот зашел уже много часов назад и должен был вернуться лишь через несколько дней. Орамен посмотрел в сторону близпол юса, откуда всходил Домити, однако ночь была относительно долгой, и даже до предзари этого светила оставалось еще несколько часов.
Орамену показалось, что он видит сквозь тьму очертания башни Кинде-йиин; Ксилискинская располагалась ближе, но ее нижнюю часть скрывала высокая башня дворца. Однако он не был уверен. Ксилискинская. Или 213башня52 — название, данное их менторами, октами. Принц полагал, что лучше говорить «Ксилискинская».
Он снова обратил внимание на двор. Сколько знати собралось здесь! А он-то считал, что все сражаются с делдейнами. С другой стороны, его отец давно провел четкую границу между теми, кто сообщал двору изящество и мягкость нравов, и теми, кто мог участвовать в современной войне. Рекруты, великолепно-пестрые, ведомые в бой своими господами, не исчезли, но часть новой армии стала полностью профессиональной, а часть была представлена неплохо подготовленным ополчением. И командовали отныне капитаны, майоры, полковники и генералы, а не рыцари, лорды, графы и герцоги. Среди собравшихся во дворе Орамен заметил нескольких высших церковных иерархов и нескольких парламентариев, тоже отстаивавших свое право сопровождать принца. Он-то наивно представлял себе, что поедет один или с двумя-тремя сопровождающими. А оказалось, что он возглавит маленькую армию.
Орамену советовали не принимать никакого участия в сражении, которое развернулось сегодня в долине. Да у него и не было интереса к этой схватке, ведь предыдущим вечером всех категорически заверили, что сражение пройдет согласно диспозиции Уэрребера: до сего дня этот генерал числился среди лучших королевских стратегов. Отчасти это вызывало у принца сожаление. Всего два-три года назад его увлекли бы и очаровали машинерия войны, тщательно выверенная диспозиция, покорили бы колоссальная сложность планирования и строгая функциональность жестоких решений.
Но с тех пор он почему-то потерял интерес к военным делам. Они — эти дела — казались глубоко враждебными новой эре, которую приближали, которой помогали закрепиться. Сама война становилась старомодной, анахроничной. Неэффективная, расточительная, до крайности разрушительная, она не имела никакого отношения к сверкающему прагматическому будущему, которое предвидели величайшие умы королевства.
Только люди, подобные его отцу, могли скорбеть по прошлому. А он приветствовал будущее.
— Мой принц, — пробормотал кто-то сзади.
Орамен повернулся.
— Тоув! — воскликнул он, обнимая молодого человека. Тоув Ломма был его лучшим другом почти с младенчества. Теперь он стал армейским офицером и носил форму старого Летного Корпуса. — Ты здесь! Я думал, ты сражаешься! Как хорошо, что ты здесь!
— Последние дни меня держали в одной из башен для лиджей, вместе с эскадрильей животных. Легкие пушки. На случай воздушной атаки. Послушайте. — Он прикоснулся к руке Орамена. — Как это ужасно — ваш отец и Фербин. Сами звезды рыдают, Орамен. Не могу вам передать. Все наше летное звено... Так вот, знайте — мы в вашем распоряжении.
— Скорее в распоряжении тила Лоэспа.
— Он ваш защитник, Орамен. Я уверен, он будет хорошо вам служить.
— И я уверен.
— Но ваш отец... Наш несчастный король, все наши... — Голос Тоува задрожал. Замотав головой, он отвернулся, прикусил губу и засопел.
Орамен почувствовал, что должен успокоить старого друга.
— Что ж, я думаю, он умер счастливым, — сказал принц. — В сражении, одержав победу, как и хотел. Как хотели все мы. — Он оглядел столпившихся во дворе. Соперничающие между собой аристократы, казалось, выстраивались в некое подобие колонны, но скакуна Орамена пока что не было видно. На паровике бы получилось быстрее. — Я потрясен, — продолжил принц. Тоув по-прежнему смотрел в сторону. — Мне будет не хватать его. Ужасно не хватать. Это ясно. — Тоув снова посмотрел на него. Орамен широко улыбнулся и чуть подмигнул товарищу. — По правде говоря, я чувствую себя оглушенным животным — продолжаю идти, но глаза и мозги перекошены. Я жду, что вот-вот приду в себя. Я бы сделал это немедленно, если бы мог.
Тоув повернулся к принцу, глаза его горели.
— Я слышал, когда в войсках стало известно, что их возлюбленный король погиб, они набросились на пленных и перебили всех до одного.
— Надеюсь, что это не так, — сказал Орамен. — Отец был бы против.
— Они убили его, Орамен! Эти звери! Жаль, что меня там не было — я бы тоже отомстил за короля.
— Что ж, никого из нас там не было. Будем надеяться, что сделанное не принесет нам бесчестия.
Тоув медленно кивнул и снова ухватил Орамена за руку.
— Вы должны быть сильным, Орамен, — сказал он.
Орамен посмотрел на своего старого друга. Сильным... Таких банальностей Тоув ему еще не говорил. Смерть странно действует на людей.
— Итак, — сказал Тоув с робкой, неуверенной улыбкой, — как теперь вас называть — ваше величество? Или иначе?
— Пока еще рано... — начал было Орамен, но тут подошел один из графов и увел его. Сесть в седло ему помогали несколько герцогов.

* * *

На Ксилискской дороге, неподалеку от городка Эвингрит, кортеж, сопровождавший тело короля Нериета Хауска назад в столицу, встретился с почти столь же многолюдной процессией, возглавляемой Ораменом. Мертис тил Лоэсп (почти всю свою жизнь известный как правая рука монарха), увидев принца-регента в свете шипящих походных фонарей и медленно нарастающей зари Домити, до восхода которого оставалось еще несколько часов, спешился. Грузным шагом подойдя к скакуну принца, Лоэсп встал на одно колено посреди дорожной грязи и наклонил голову, оказавшуюся напротив стремени принца. Серебристые волосы его были встрепаны и стояли клочьями от перенесенных испытаний, искаженное скорбью лицо покрывали пороховая копоть и горячие слезы, которые все еще катились из глаз.
— Ваше высочество, наш возлюбленный господин, король, который был вашим отцом и моим другом и отцом для всего народа, возвращается к своему трону победоносным, но не живым. Мы одержали великую и разгромную победу, наши завоевания и полученные выгоды колоссальны. Только наше горе превосходит столь гигантские достижения. И превосходит так, что измерить это невозможно. Рядом с этой горькой утратой наш недавний триумф, пусть он и доставит нам яростную славу, ничтожен. Единственная причина того и другого — ваш отец. Без его несравненного руководства и настойчивого стремления к цели мы бы не одержали победы, а наша скорбь вызвана его безвременной, незаслуженной, неожиданной смертью.
И вот моя доля, которой я никогда не искал, мой великий долг — править в течение короткого промежутка между этим скорбным днем и великим днем вашей коронации. Я умоляю вас, ваше высочество, верить мне в том, что все совершаемое мной от вашего имени, мой господин, будет делаться ради вас и сарлского народа, всегда во имя МирБога. Ваш отец не принял бы меньшего, и в этом, столь важном для нас деле я смогу хоть в малой мере отплатить за честь, оказанную мне королем. Я чту вас так, как чтил его, ваше высочество, — целиком и полностью, всем моим существом, каждой моей мыслью, каждым поступком, сейчас и до тех пор, пока в этом будет состоять мой долг.
Сегодня я потерял лучшего друга, какого только можно представить, ваше высочество, истинный свет, негаснущую звезду, своим постоянным сиянием превосходившую, затмевавшую любое светило. Сарлы потеряли величайшего полководца, чье имя останется в нашей памяти до конца времен и будет звучать среди невидимых звезд громче, чем имя любого героя седой древности. Не стоит надеяться, что мы хоть отчасти достигнем его величия, и я нахожу утешение только в одном, мой господин: истинно великие остаются сильными и после смерти, и как великая звезда, угаснув, все еще испускает слабые лучи света и тепла, так и он оставил нам в наследство власть и мудрость. Из этого наследства мы будем черпать силы, своим величием оно станет усиливать наши собственные убогие старания и наши мизерные достижения, укреплять нашу волю.
Ваше высочество, если вам кажется, что я выражаюсь неизящно или без должного уважения к вашему положению и вам лично, прошу меня простить. Мои глаза слепы, уши глухи, а язык стал неискусен после всего, что случилось сегодня. Завоевать больше, чем мы считали возможным, а потом потерять куда больше этого — такое потрясло бы любого, кроме одного человека с несравненной душой, которого мы перенесли сюда, исполняя свой скорбный и страшный долг.
Тил Лоэсп замолчал. Орамен понимал, что должен сказать что-то в ответ. Последние полчаса он очень старался не обращать внимания на щебечущих герцогов вокруг себя — после того, как к нему сквозь толпу из людей и животных пробился Фантиль и предупредил, что, возможно, придется произнести речь. Даже эту краткую фразу секретарь едва успел произнести — его вместе со скакуном оттерли в сторону, туда, где было его место, по мнению знати: среди низшего дворянства, послушно стенающих священников и парламентариев со скорбными лицами. С того самого момента Орамен пытался придумать что-нибудь подходящее. Но что он мог сказать или сделать?
Он скользнул взглядом по блестящим аристократам. Все они, судя по мрачным, почти демонстративным кивкам и бормотанию, целиком и полностью одобряли речь Мертиса тила Лоэспа. Орамен на миг повернулся в седле, чтобы взглянуть на Фантиля — тот теперь оказался еще дальше, среди дворянских отпрысков, священников и представителей неблагородных сословий. Кивками и короткими взмахами руки секретарь показывал, что принц должен сойти на землю. Орамен так и сделал.
Вокруг него уже собралась небольшая толпа из спешившихся придворных и — вероятно — жителей близлежащего городка. Они заполнили широкую дорогу и толкали друг друга, пытаясь занять удобное место на обочине. В свете приближающейся зари, под небом с бегущими облаками, было видно, как люди забираются на деревья для лучшего обзора. Принц все еще не знал, что сказать в ответной речи; ему вдруг пришла мысль, что из этой сцены можно сделать превосходное живописное полотно. Орамен взял тила Лоэспа за руку и развернул так, чтобы тот стоял рядом с ним.
— Спасибо за ваши слова и деяния, дорогой тил Лоэсп, — сказал он.
Орамен прекрасно осознавал, насколько проигрывает рядом с ним: хрупкий принц, едва выросший из детских одежек, наряженный под плащом так, словно готовится отойти ко сну, и мощный воин-победитель, еще не снявший доспехи, пестрящие щербинами — следами сражения. Тил Лоэсп был в три раза старше Орамена и выглядел почти столь же зрелым и величественным, как покойный король.
Тил Лоэсп возвышался над Ораменом, из его груди с хрипом вырывалось дыхание, все еще отдававшее кровью и гарью. На застывшем лице отражались все перипетии ожесточенного боя и читалась невыносимая скорбь. Драматизм сцены не ускользнул от принца. Ах, какую картину мог бы создать художник, особенно из старых мастеров — Дилучерр или Сордик, а может, даже и Омулдео! И почти сразу же Орамен понял, что должен сделать — украсть.
Не из картины, конечно, а из пьесы. Было немало старых трагедий с подобными сценами и подходящими для данного случая речами — их хватило бы для обращения к десятку мертвых папаш и мужественных воинов. Выбор был более устрашающим, чем сама задача, стоявшая перед Ораменом. Сейчас он вспомнит, выберет, отредактирует, осмыслит, сымпровизирует — и выйдет из положения.
— Сегодня горчайший для нас день. — Орамен возвысил голос и голову. — Будь вам по силам вернуть нашего отца, знаю, вы бы не остановились ни перед чем. Но пусть ваше усердие обратится к благу народа. Вы принесли нам одновременно печаль и радость, мой добрый тил Лоэсп, но, невзирая на все переживаемое нами горе, невзирая на то, что мы надолго погрузимся в скорбь, радость от великой победы будет ярко светить нам, пока мы, неукоснительно соблюдая традицию, оплакиваем страшную потерю. И мой отец, несомненно, желал бы именно этого... Его славные деяния вызвали горячее преклонение перед ним задолго до сегодняшнего триумфа, и значительность совершенного им лишь усиливается благодаря подвигам тех, кто сражался вместе с отцом перед Ксилискинской башней.
Сказав это, Орамен несколько мгновений оглядывал собравшихся, потом попытался еще больше возвысить голос.
— Сегодня отец взял с собой одного сына, а другого — меня — оставил дома. Я потерял сразу отца и брата, а также короля и его законного наследника. Они затмевают меня в смерти, как затмевали в жизни, и Мертис тил Лоэсп, хотя ему хватает и других обязанностей, должен заменить мне обоих. Я не знаю никого, кто лучше исполнит эту миссию.
Орамен кивнул в сторону мрачноликого воина, набрал в грудь воздуха и продолжил, по-прежнему обращаясь к толпе:
— Я знаю, что моей заслуги в сегодняшней победе нет, — думаю, мои слабые еще плечи не выдержали бы такого груза. Но я горд тем, что стою с сарлским народом, что могу вместе с ним радоваться и воздавать должное совершенным подвигам. Наша обязанность — сполна отдать дань тому, кто научил нас радоваться, поощрял наше уважение к подвигам и служил для нас примером.
Раздались одобрительные возгласы, сначала разрозненные, но постепенно набиравшие силу. Орамен слышал удары мечей о щиты, латных рукавиц о нагрудники и — более современный способ одобрить пышное красноречие — громкие выстрелы: пули обратным градом полетели в небо.
Мертис тил Лоэсп, слушавший речь Орамена с непроницаемым видом, казалось, был несколько удивлен — даже встревожен — ее концовкой. Но тень на его лице (может, это было игрой неверного света походных фонарей и неясного сияния невзошедшей малой звезды?) промелькнула и мгновенно исчезла: не о чем и говорить.
— Могу я увидеть своего отца, ваше превосходительство? — спросил Орамен.
Он чувствовал, что сердце у него заколотилось в груди, а дыхание участилось, но изо всех сил пытался сохранить спокойствие и достоинство — ведь этого, похоже, ждали от него. Но если от него ждали другого — как он будет стенать и рвать на себе волосы, увидев тело отца, — то разношерстной публике пришлось бы испытать разочарование.
— Вот он, ваше высочество, — сказал тил Лоэсп, оборачиваясь и указывая на длинную телегу, запряженную тяжеловозами.
Они направились к телеге, и толпа людей (в основном вооруженных, с выражением сильного горя на лице) расступилась перед ними. Орамен увидел высокого, сухопарого генерала Уэрребера, который сообщил им о предстоящем сражении всего день назад, и экзальтина Часка, первосвященника. Оба приветствовали принца кивком. Уэрребер казался старым и усталым; несмотря на высокий рост, он словно сморщился в своей помятой генеральской форме. Кивнув, генерал опустил взгляд в землю. На лице Часка, великолепного в своих богатых одеяниях поверх сверкающих доспехов, появилось что-то вроде скупой полуулыбки, будто он хотел сказать: «Смелее, не бойтесь».
Они забрались на импровизированный катафалк. Там были два священника в разодранных, как и следовало, одеяниях. Сверху на дроги лился белый едкий свет от шипящего, потрескивающего фонаря, закрепленного на шесте. Лицо отца посерело, выглядело спокойным и каким-то сосредоточенным, словно он, закрыв глаза и сжав челюсти, обдумывал какую-то крайне насущную проблему. От шеи к телу спускалось серебристое покрывало, расшитое золотом.
Орамен некоторое время смотрел на короля, потом сказал:
— При жизни деяния отца говорили сами за себя. Теперь, когда его нет, я должен стать немым, как все его незавершенные дела. — Он похлопал тила Лоэспа по руке. — Я посижу с ним, пока мы будем возвращаться в город. — Он посмотрел назад, на орудийный лафет. Мерсикор, громадный жеребец, без защитных доспехов, но в полном убранстве и с пустым седлом, был привязан сзади. — Это?.. — начал Орамен, потом демонстративно закашлялся и, прочистив горло, сказал: — Это скакун моего отца.
— Да, — подтвердил Лоэсп.
— А скакун моего брата?
— Не найден, ваше высочество.
— Пусть моего тоже привяжут к лафету — позади отцовского.
Орамен устроился у изголовья, потом, представив себе лицо Фантиля, решил, что это сочтут неуместным, и переместился к ногам. Он сидел в конце телеги, скрестив ноги и уставив глаза вниз, два мерсикора трусили сзади, и в сгущающемся тумане клубилось их дыхание. Остальную часть колонны составляло пестрое скопище людей, животных и телег: они двигались в город в молчании, нарушаемом только поскрипыванием колес, похрапыванием зверей и цоканьем копыт. Утренний туман окутывал восходящую звезду нового дня почти до самых стен Пурла, а потом медленно поднялся, словно холстина, подвешенная над городом и дворцом.
При приближении к воротам близполюса, где на памяти Орамена возникло множество маленьких фабрик и то, что называлось новым городом, временное солнце посветило немного, а потом снова исчезло за облаками.

3. ПАРКОВЫЕ РУИНЫ

Хубрис Холс нашел своего господина в восьмом по счету из тех уголков, где принц, по его предположениям, мог находиться: самое подходящее и достойное место, чтобы найти кого-то или что-то. К тому же в остальных местах искать уже не имело смысла — это было бы пустым хождением в надежде на случай. Держа это в уме, Холс оставил восьмое место на вечер второго дня поисков, рассчитывая наконец-то обнаружить Фербина.
Руины напоминали миниатюрный замок на вершине невысокого утеса, нависшего над излучиной реки Фейрлы. То было пустое пространство, обнесенное стеной, причем с бойницами: ее изначально замыслили как стену-руину, чтобы улучшить вид из охотничьего домика, стоявшего чуть в глубине долины. Хубрис Холс знал, что здесь играли королевские дети, когда их отец посреди нескончаемых Войн за Объединение изредка отправлялся на охоту в эти края.
Хубрис привязал своего рауэла у единственных низких ворот, и тот принялся шумно сгрызать мох со стены. Мерсикор, скакавший следом за рауэлом (Хубрис прихватил его на тот случай, если господин окажется пешим), элегантно пощипывал цветочки неподалеку. Холс предпочитал рауэлов — они были неприхотливее и трудолюбивее мерсикоров. Он мог бы взять и какое-нибудь летающее животное, если б не доверял им еще меньше. Королевские слуги, начиная с определенного ранга, должны были уметь летать. Поэтому Холс терпеливо выслушивал инструкции (и инструкторов, открыто говоривших, что столь высокая честь не подобает лицу столь низкородному), но обучение не доставляло ему удовольствия.
Наилучший результат поиски (как и много другое) давали, если ходить по земле. Величественно летать по поднебесью — может, оно и было неплохо, и уж конечно, тебе казалось, будто сверху видно все и вся. Но на самом деле ты имел отличный шанс упустить все подробности скопом, а не по одной за раз. А только последнее соотношение и подходило порядочным людям. Кроме того, действовало правило — самое непреложное и строгое правило, как давно понял Хубрис: за всеобъемлющие, сверхобобщенные суждения платить приходится тем, кто действует на земле. Этот принцип, казалось ему, применим к высоким персонам самого разного свойства, будь высота их положения буквальной или метафорической.
— Ваше высочество? — крикнул он в пустое пространство, обнесенное стеной.
Голос вернулся гулким эхом. Камни были плохо обтесаны, изнутри еще хуже, чем снаружи. Через нижний ряд бойниц (слишком широких — в настоящих крепостных стенах таких не делали) открывался приятный глазу вид на лесистые холмы. Вдалеке виднелась бледно-розовая громада Ксилискинской башни, вершина которой уходила в небеса, исчезая в облаках. Столбы дыма и клочья тумана были разбросаны там и сям, словно колоски, оставшиеся после уборки урожая, и все они прогибались под напором ветерка.
Он похромал дальше в руины. Левая нога все еще побаливала там, где тупоголовый мерсикор свалился на нее днем ранее. Хубрис был староват для таких приключений. Войдя в средний возраст, он начал элегантно округляться и приобретать благообразный вид (или отрастил брюхо и поседел, на менее снисходительный взгляд жены). У него ныл весь бок, каждое ребро, боль приходила всякий раз, когда он хотел вдохнуть поглубже или рассмеяться. Хотя особых поводов для смеха не было.
За эти дни он видел, сидя в седле, множество следов прошедшего сражения — выжженные поля и леса в проплешинах, земля, вспаханная воронками, еще горящие заросли деревьев и кустарников, почерневшие небеса, прочие пожары, только что прекратившиеся или погашенные, разоренная черная земля, курящаяся клочковатыми дымами, остатки военных машин с размотанными гусеницами — гигантские искалеченные насекомые; некоторые еще дымились. Попадались Хубрису и мертвые боевые животные — громадные, помятые, никому не нужные уксантчи, чанселы и оссисийи и еще пара неизвестных ему видов.
Он видел раненых солдат — те шли колоннами или ехали на телегах и в фургонах. Другие солдаты важно скакали на мерсикорах, несколько летунов на каудах описывали круги в небесах, ныряли и закладывали виражи в поисках еще живых врагов или непогребенных тел либо неслись стрелой, доставляя сообщения. Он видел инженеров, устанавливающих и ремонтирующих телеграфные столбы, трижды ему пришлось съезжать на обочину, уступая дорогу шипящим, плюющимся, извергающим черный пар авто. В таких случаях Холс успокаивающе похлопывал по шее старого рауэла, хотя тот и казался невозмутимым.
Попадались ему и многочисленные похоронные команды, копавшие могилы для несметного множества мертвых врагов. Делдейны, подумал Холс, довольно-таки похожи на обычных людей — разве что чуточку смуглее. Правда, возможно, это объяснялось трупным потемнением.
Он останавливался и заговаривал со всеми, кто, независимо от звания, был готов уделить ему время. С одной стороны, он спрашивал, не видели ли они пропавшего аристократа на белом жеребце, а с другой — был не прочь просто потрепать языком, в чем, нимало не стесняясь, и признавался. Он пожевал немного крайлового корня с пехотным капитаном, разделил трубочку унджа с сержантом из другой части и был благодарен лейтенанту-квартирмейстеру за бутылку крепкого вина.
Большинство служивых, хотя и не все, с удовольствием рассказывали о сражении. Немногословны и даже мрачны были, как правило, солдаты из похоронных команд. Холс как человек разговорчивый услышал, естественно, немало любопытного.
— Принц? — крикнул он еще громче, и голос его эхом отдался среди грубых камней. — Ваше высочество? Вы здесь? — Он нахмурился и покачал головой под открытым венцом пустой башни. — Фербин? — прокричал он.
Он не имел права обращаться так к своему господину, но принца, казалось, все равно здесь не было, а кроме того, подобное обращение возвышало Хубриса в собственных глазах. Хубрис считал, что грубая фамильярность в адрес сильных мира сего за их спиной — одна из радостей малых мира сего. И потом, принц нередко разрешал называть себя этим именем, хотя разрешение на это делалось им только в сильном подпитии. В трезвом же виде оно не выдавалось, а потому Хубрис предпочитал не пользоваться этой привилегией.
Принца не было. Может, его вообще нигде не было, может, его убили. Что, если этот расфуфыренный остолоп по ошибке стал героем? Скажем, помчался неизвестно куда, как напуганный ребенок, вцепившись в шею своего глупого жеребца, и его пристрелили свои или чужие, — либо свалился со скалы. Хубрис слишком хорошо знал Фербина: тот мог поднять голову как раз в тот момент, когда скакун мчался под низко нависающим суком.
Хубрис вздохнул. Что ж, значит, так тому и быть. Больше искать было негде. Он мог бы до скончания века бродить по огромному полю боя, делая вид, что ищет своего пропавшего господина, заглядывать в пункты сбора раненых, посещать госпитали и морги с горами трупов, — но если МирБог с чего-то вдруг не проявит личный интерес к поискам Хубриса, он не найдет это ничтожество. Тогда придется вернуться к жене и детям на маленькое, но не менее жуткое поле боя — в квартирку внутри дворцовой пристройки.
А кому он будет нужен теперь? Он потерял принца — если смотреть неблагожелательным взглядом, а Хубрис знал, что многие так и сделают. И сколько у него шансов поступить на службу к столь же высокой персоне — с той репутацией, что неизбежно приклеится к нему после пропажи принца? Король погиб, всем заправлял тил Лоэсп — по крайней мере, до совершеннолетия юного Орамена. У Хубриса было предчувствие, что теперь многое (многое, что казалось прежде устоявшимся, удобным и приятно привычным для честных, уважаемых, работящих людей) переменится. А шансы на то, что человек, потерявший принца, улучшит свое положение, были крайне малы при любом режиме. Хубрис покачал головой. «Ну и дела», — вздохнул он про себя и повернулся, собираясь уходить.
— Хубрис? Это ты?
Он повернулся.
— Эй, — сказал он, не понимая, откуда донесся голос.
По неожиданной теплоте, разлившейся у него внутри, он вдруг, к собственному удивлению, понял, что все же питает искренние, человеческие чувства к принцу Фербину. А может, он просто обрадовался — теперь его не назовут «потерявшим принца»?
У нижней кромки одной из слишком широких бойниц во втором ряду что-то зашевелилось. Из выемки в грубой кладке, почти совсем скрытой рыжеватым плющом, вылез человек. Хубрис даже не заметил этот тайник. Выбравшись из дыры целиком, Фербин встал на карнизе окна, протер глаза и посмотрел вниз — на своего слугу.
— Хубрис! — воскликнул он громким шепотом, испуганно оглядываясь. — Это ты! Слава Богу!
— Я уже воздал ему хвалу, ваше высочество. А вы можете воздать мне за усердие в поисках.
— С тобой кто-нибудь есть? — прошептал принц.
— Только вышеназванное божество, ваше высочество, если верить самым настырным священникам.
Фербина выглядел неряшливо и, видимо, не выспался. Он снова огляделся.
— И больше никого?
— Старый, хотя и надежный рауэл, ваше высочество. А для вас...
— Хубрис, мне грозит страшная опасность!
Хубрис поскреб себя за ухом.
— Гмм. При всем моем уважении, ваше высочество, вы, верно, не знаете, что мы-таки победили.
— Мне это известно, Хубрис! Я не идиот!
Хубрис нахмурился, но промолчал.
— Ты абсолютно уверен, что вокруг никого нет?
Хубрис повернулся к маленькой двери, потом поднял взгляд к небесам.
— Видите ли, ваше высочество, вокруг  довольно много людей. Половина Великой армии приводит в порядок окрестности или зализывает раны после великой победы. — Хубрису вдруг пришло в голову, что ему, возможно, придется взять на себя деликатную миссию — известить принца о гибели его отца. А это, конечно же, означало, что Фербин стал королем, хотя Хубрис и знал, что люди порой странно воспринимают плохие либо хорошие известия. — Но я один, ваше высочество. Не знаю, что еще вам сказать. Не лучше ли вам спуститься?
— Да! Я не могу торчать здесь вечно. — Высота была небольшой, но Фербин не стал прыгать: он развернулся и принялся осторожно спускаться на земляное основание; Хубрис вздохнул и встал рядом, чтобы помочь принцу. — Хубрис, у тебя найдется попить и поесть? Я умираю от жажды и голода!
— Вино, вода и солонина, ваше высочество, — сказал Хубрис, подставляя сцепленные ладони под ногу Фербина, — Мои седельные мешки набиты, как у маркитанта.
Фербин поставил ногу на руки слуги, едва не оцарапав его шпорой.
— Вино? А какое вино?
— Крепленое, ваше высочество. Укреплено гораздо лучше этого места.
Принц всем своим весом опустился на ладони Хубриса, и тот крякнул от боли, ставя его на землю.
— Ты в порядке? — спросил Фербин, оказавшись на земле.
Вид у него был испуганный, лицо посерело от беспокойства, или потрясения, или чего-то еще. Одежда на принце перепачкалась, длинные волосы перепутались и торчали клочьями. Ко всему прочему, от него пахло дымом. Хубрис никогда еще не видел его в таком состоянии. А еще он сутулился, и Хубрис, привыкший смотреть на принца снизу вверх, теперь оказался одного с ним роста.
— Нет, ваше высочество, не совсем. Вчера в суматохе меня придавил мой жеребец.
— Конечно! Я это видел. Давай спрячемся здесь. — Фербин потащил Хубриса в сторону, где росли высокие кусты. — Хотя погоди... принеси что-нибудь поесть и попить. Если кого увидишь, не говори, что я здесь!
— Да, ваше высочество, — сказал Хубрис, решив пока ублажать своего господина. Возможно, тому надо было просто набить живот.

* * *

Когда предатели и цареубийцы, убравшись из здания и вытащив оттуда трупы, принялись поджигать старую фабрику, Фербин стал искать выход.
Ошарашенный, ошеломленный, он чувствовал себя полумертвым. Поле его зрения сузилось, или, может, глаза плохо двигались в орбитах — казалось, он мог смотреть только прямо перед собой. Уши его, похоже, решили, что он находится вблизи высочайшего водопада или в высокой башне во время шторма: Фербин слышал страшный рев, зная, что это лишь обман слуха, — словно МирБог, даже сам мир зашелся криком ужаса от немыслимости случившегося в этих страшных развалинах.
Когда раздались выстрелы, убившие священника и молодого медика, принц ждал, что в здание вот-вот ворвутся преданные сторонники короля, но никто так и не появился. Пришли другие, но они казались спокойными и бесстрастными — просто помогли вынести тела, а еще принесли немного хвороста и трут. Здесь все предатели, подумал Фербин. Если бы он показался людям сейчас, то погиб бы, как остальные.
Он отполз в сторону, ослабев, чуть не заболев от всей этой жути. Едва держась на ногах, он вскарабкался на следующий этаж по лестнице у задней стены здания, а преступники тем временем разводили внизу огонь. Дым поднялся наверх быстро. Сначала он был серым, потом почернел, заполняя и без того темные пространства древней фабрики еще большей темнотой. Фербин начал задыхаться. Поначалу дым почти всей массой устремлялся к громадной дыре в торце здания, но потом начал сгущаться вокруг принца. В носу и горле у него защипало. Если бы пламя внизу не ревело и не трещало так громко, кашель Фербина вполне могли бы услышать снаружи. Он искал окно на той стороне здания, по которой уже карабкался и полз, но ничего не мог разглядеть.
Нашлась лестница, которая вела еще выше — видимо, на чердак, где он на ощупь пошел вдоль стены, кашляя теперь с каждым вдохом. Наконец Фербин нашел что-то вроде окна. Он распахнул внутренний ставень, выдавил треснувшее стекло. Дым устремился наружу, обволакивая его. Принц высунул голову наружу, глотая прохладный, свежий воздух.
До чего же высоко! Даже если бы у этого фасада никого не было, как спрыгнуть, не убившись? Он выглянул наружу, стараясь держать голову ниже клубов дыма и жара, выходивших из здания по сторонам от Фербина и над ним. Фербин думал, что четырьмя этажами ниже окажется дорога или двор, но вместо этого обжегся о липкий от дождя трескучий кустарник. Он свесился вниз, руки ощутили влажную землю. В сумрачном красноватом сиянии давно зашедшего солнца он увидел, что каким-то невероятным образом снова оказался на уровне первого этажа. Здание было расположено на очень крутом берегу реки. На одной стороне было полных четыре этажа, а на другой, выходившей на склон, — только один.
Принц вылез из окна, продолжая кашлять, и пополз по мокрой от дождя глинистой земле, чтобы затаиться в ближних кустах, дождаться, когда сгорит заброшенное здание.

* * *

— При всем моем уважении, ваше высочество, простите, но вы не сошли с ума?
— Хубрис, клянусь МирБогом, клянусь телом покойного отца, — все так, как я сказал.
Хубрис Холс уже и раньше отметил, когда его господин, закинув голову, отхлебывал вино из бутылки и отрывал ломти хлеба зубами (казалось, что, лишившись стола, он лишился и аристократических манер), что принц был безоружен. А при Хубрисе, конечно же, имелся его верный нож с коротким лезвием, не говоря уже об армейском пистолете, полученном пару дней назад. Хубрис «забыл» его вернуть, и теперь тот был заткнут за пояс. И это все, не говоря — а Хубрис об этом говорил крайне редко — о маленьком, но очень остром ноже, который успокаивал его своим присутствием за голенищем сапога. Теперь эти факты из малозначительных, пожалуй, стали немаловажными: судя по всему, он имел дело с сумасшедшим совершенно особого рода.
Фербин поставил бутылку вина, уронил ломоть хлеба себе на колени и прислонился головой к стене, словно вглядываясь в листву кустарника, — он настойчиво пожелал спрятаться в этих зарослях, прежде чем прервать свой пост.
— Даже ты мне не веришь! — в отчаянии воскликнул он и, уткнув лицо в ладони, зарыдал.
Хубрис ужаснулся. Он никогда еще не видел, чтобы принц так рыдал, по крайней мере будучи трезвым (всем было известно, что алкоголь увеличивает гидрографическое давление в теле, вытесняя природные жидкости из всевозможных телесных отверстий, так что рыдания в пьяном виде не считались).
Следовало утешить принца. Может, тот чего-то не понял. Надо было выяснить.
— Ваше высочество, вы и в самом деле хотите сказать, — начал Холс и оглянулся, словно тоже боясь подслушивания, — что тил Лоэсп, лучший друг вашего отца, перчатка на его руке, острие его меча и так далее, убил  вашего отца? — Слово «убил» он произнес шепотом.
Фербин посмотрел на него с такой свирепой яростью и отчаянием, что Хубриса передернуло.
— Сунул свой грязный кулак в грудь отца и выжал все жизненные силы из его бьющегося сердца! — сказал Фербин; голос его звучал, как никогда прежде, — взволнованно, хрипло, взбешенно. Он сделал жуткий, прерывистый вдох, словно каждый атом воздуха задерживался у него во рту, не решаясь проникнуть в легкие. — Я видел это так же четко, как вижу тебя. — Принц покачал головой, глаза его наполнились слезами, губы искривились, — И если бы в моей попытке забыть, убедить себя, что я ошибся, бредил, галлюцинировал или спал наяву, случившееся превратилось в ошибку, бред, галлюцинацию, — господи, как бы я ухватился за эту возможность! Обеими руками. Лучше бы я тысячу раз сошел с ума и знал, что это игра моего больного воображения! Но невыносимо знать, что мое расстройство происходит от виденного мной наяву!
Последнюю фразу он прорычал прямо в лицо слуге, ухватив Хубриса за воротник. Тот завел одну руку за спину, чтобы опереться и не упасть, а также побыстрее выхватить — если понадобится — армейский пистолет. Потом лицо Фербина обмякло, из принца словно вынули стержень. Он положил руки на плечи слуги, уронил голову на его грудь и зарыдал.
— Ах, Хубрис! Если ты мне не веришь, кто тогда поверит?
Хубрис почувствовал жар Фербинова лица у себя на груди, почувствовал, как намокает от слез рубашка. Он поднял руку, собираясь погладить Фербина по голове, но решил, что так уместно вести себя лишь с женщиной или ребенком, и снова уронил руку. Хубрис был потрясен. Даже пускаясь во все тяжкие или в пьяном угаре жалости к самому себе, принц никогда еще не выглядел таким потрясенным, таким сломленным, таким страдающим. Ничто прежде так его не трогало — ни смерть старшего брата, ни потеря любимого скакуна на пари, ни сознание того, что отец считает его дубиной и пустышкой. Ничто!
— Ваше высочество, — сказал Хубрис, прикасаясь к плечу принца и усаживая его прямо, — все это мне никак не проглотить в один присест. Я бы тоже предпочел считать, что мой возлюбленный господин сошел с ума, нежели допустить, что его слова — правда. Ведь если это так, то — да не допустит этого МирБог — мы все на полпути к безумию, и, даже если небеса обрушатся на нас сию минуту, наше отчаяние и неверие не станут ни на йоту больше. — Фербин кусал губы, словно ребенок, пытающийся сдержать слезы. Хубрис протянул руку и погладил принца по плечу, — Позвольте рассказать, что я слышал от бесхитростных служак и читал в новостных армейских листках. Новости разные, но кое-что вырисовывается. Официальная и разрешенная версия, так сказать. Может быть, выслушав меня, вы как-то утихомирите лихорадку в своей голове.
Фербин горько рассмеялся, снова закинул голову и зарыдал, пытаясь при этом улыбнуться. Он поднес бутылку к губам, потом отбросил ее в сторону, и та упала на голую землю.
— Дай мне воды. Я молю, чтобы какой-нибудь дохлый пес выше по течению заразил ее и я отравился водой, а не твоими речами. Оно того стоит!
Хубрис откашлялся, чтобы скрыть изумление. Это было неслыханно — Фербин, бросающий недопитую бутылку вина! Да, принц явно был не в себе.
— Так вот, ваше высочество, говорят, что король умер от раны в правом боку — туда попало небольшое ядро.
— Полуправда. Хотя ранило его действительно в правый бок.
— Смерть его была легкой и случилась при свидетелях. Не далее чем в часе пути отсюда — в старой фабрике, которая потом сгорела.
— Они ее подожгли, — Фербин отер нос рукавом. — Я мог сгореть вместе с ней. И почти жалею, что этого не случилось, — закончил он, покачав головой, и сразу же заговорил Хубрис:
— Свидетелями его смерти были Лоэсп, экзалтин Часк, генерал...
— Что? — сердито возразил Фербин. — Какой еще Часк?! Скромный дорожный священник — больше никого. Но и его тил Лоэсп убил! Вышиб мозги выстрелом в голову!
— А еще доктора Джильюс и Тарих и...
— Джильюс, — перебил его Фербин. — Один только Джильюс, не считая его помощника — еще одной жертвы тила Лоэспа.
— А еще генерал... прошу прощения, теперь уже фельдмаршал Уэрребер с несколькими его...
— Ложь! Сплошная ложь! Не было их там!
— Но так сообщается, ваше высочество. А еще — что король приказал перебить всех пленных делдейнов. Правда, другие утверждают, что солдаты самовольно приняли это прискорбное решение, узнав о смерти вашего отца. Ими руководила жажда мести. Я так понимаю, это еще не окончательно.
— А когда будет окончательно, то к выгоде тила Лоэспа и его грязных сообщников, — Фербин покачал головой. — Мой отец не отдавал преступного приказа. Это не сделало бы ему чести. Тил Лоэсп распустил этот слух, чтобы подорвать репутацию отца, когда тот ничего уже не может предпринять. Это все ложь, Хубрис. Ложь! — Он опять покачал головой. — Сплошная ложь.
— Вся армия верит, что так оно и было, ваше высочество. И видимо, весь двор и все, кто может слышать и читать в Пурле и повсюду, куда эти вести доходят со скоростью, которую обеспечивают провода, летучие твари или другие неполноценные разносчики сведений.
— И все же, — с горечью сказал Фербин, — даже если я один знаю правду, это знание останется при мне.
Хубрис поскреб за ухом.
— Даже если весь мир думает по-другому? Благоразумно ли это, ваше высочество?
Фербин посмотрел на своего слугу обескураживающе откровенно.
— А что, по-твоему, я должен сделать, Хубрис?
— Что? Возвращайтесь со мной во дворец, ваше высочество, и становитесь королем!
— И меня не пристрелят как самозванца?
— Как самозванца, ваше высочество?
— А скажи, какой у меня статус, согласно официальной версии?
— Ну да, вы правы, вас считают мертвым, но... какие тут сомнения, глядя на вас в добром здравии...
— И ты думаешь, меня не прикончат в тот самый миг, когда я появлюсь?
— Да с какой стати?
— Да с той, что я не знаю, кто участвует в заговоре, а кто нет! Те, что на моих глазах участвовали в убийстве, — да, они бесконечно виновны. А остальные? Часк? Уэрребер? Они знали? Вдруг они заявили, что наблюдали эту якобы легкую смерть, так как виновники преступления поставили их в затруднительные обстоятельства? Вдруг они ничего не подозревают? Или все же подозревают что-то? Или знают все? А вдруг они участвовали в заговоре с самого начала, все они? Тил Лоэсп — преступник, а ведь он был самым близким другом отца. Кто еще может оказаться невиновным? Скажи-ка мне, ты слышал предупреждения о шпионах, снайперах, саботажниках и партизанах?
— Кое-что слышал, ваше высочество.
— А не было ли особенно жестких приказов насчет тех, кто может неожиданно появиться на поле сражения и будет выдавать себя за представителя власти?
— Был совсем недавно, ваше высочество, но...
— Значит, меня задержат и убьют. Причем выстрелят в спину, а потом скажут, что это сделано при попытке к бегству. Или ты думаешь, что в армии или ополчении такого никогда не бывает?
— Они...
— Даже если я доберусь до дворца, мало что изменится. Сколько мне удастся прожить? Достаточно, чтобы сообщить правду народу? И народа этого хватит, чтобы взять верх? Не думаю. Достаточно, чтобы обвинить тила Лоэспа или бросить вызов этому негодяю? Сомнительно. Нет, губительно, я бы сказал. — Он покачал головой. — Вчера я долго думал об этом, весь день, и неплохо представляю себе все выгоды от столкновения. Но я к тому же доверяю своим инстинктам, а они еще не подводили меня.
Так оно и было: инстинкт всегда говорил Фербину, что нужно уходить от неприятностей или конфликтов — избегать скандалистов, кредиторов, сердитых отцов или опозоренных дочерей. Скрывался ли он от них в занюханном домишке, затерянной в глуши охотничьей сторожке или же в самом дворце — интуиция никогда не обманывала его.
— Ваше высочество, вы же не можете прятаться здесь вечно.
— Знаю. И потом, я не из тех, кто входит в сговор со всякими Лоэспами. Я знаю их вероломство — оно легко переходит в насилие.
— Господь знает, ваше высочество, я тоже не из таких.
— Я должен бежать, Хубрис.
— Бежать, ваше высочество?
— О да, бежать. Далеко-далеко. Искать убежища у одного-двух человек или их покровительства. Прежде я и помыслить не мог, что унижусь до просьб к ним. Что ж, спасибо, что у меня есть выбор. Хотя бы между двумя возможностями.
— Что же это за возможности, ваше высочество?
— Сначала мы должны пробраться в Башню с лифтом: у меня есть идея насчет того, как получить необходимые документы, — сказал Фербин, точно самому себе. — Потом нужно подняться на поверхность и лететь среди звезд к Ксайду Хирлису, который теперь военачальствует у нарисцинов и может поддержать нас из любви к покойному отцу. А если он не захочет нам помочь, то, по меньшей мере, покажет дорогу... к Джан, — сказал Фербин Холсу неожиданно усталым голосом. — К дочери Анаплиа. Ее воспитывали как невесту, достойную принца, а она вдруг оказалась во власти ублюдочной империи иноземцев, именующей себя Культурой.

4. НА ТРАНЗИТНОЙ СТАНЦИИ

Уталтифул, великий замерин, представлял интересы нарисцинов на Сурсамене и той системе, куда входила эта планета, а потому (по условиям мандата, полученного от Генерального Совета галактики) являлся практически неограниченным правителем обеих. Сейчас он совершал долгое путешествие к далекой планете, откуда происходил его вид, — на 3044-й Великий Нерест Вечноживой королевы. По пути Уталтифул неожиданно встретил генерального директора Мортанвельдской Стратегической миссии в Третичном Гулианском Столбе: та наносила визит вежливости скромному, но, безусловно, влиятельному Мортанвельдскому посольству на Сурсамене. Встреча произошла на Третьей Экваториальной Транзитной Станции, высоко над темной, изрытой зеленовато-синими оспинами поверхностью Сурсамена.
Нарисцины были насекомоподобным видом; замерин имел шесть конечностей и кератиновый щиток. Его темное пятисегментное тело длиной чуть более полутора метров (не считая стебельков и со втянутой мандибулой) было украшено имплантированными самоцветами и прожилками драгоценных металлов, оснащено дополнительным сенсорным аппаратом и многочисленными голопроекторами, которые воспроизводили несметное число медалей, наград, знаков отличия и различия — Уталтифул удостоился их за долгие годы службы, — и некоторым количеством легкого оружия, в основном церемониального.
Великого замерина сопровождала группа соплеменников, одетых не столь впечатляюще и чуть поменьше размером. Еще они были бесполыми, если можно так сказать. Они двигались по гулким, заполненным паутиной жизнеобеспечения пространствам транзитной станции, построившись клином, на острие которого находился великий замерин.
Мортанвельды были иглокожими акважителями. Генеральный директор представляла собой матовую сферу диаметром около метра, окруженную колючими наростами разной толщины, всевозможных пастельных тонов. Большинство колючек сейчас были завиты либо же собраны сзади, что делало ее внешность компактной и обтекаемой. Среду своего обитания она носила с собой в сверкающей серебристо-синей обертке, где мембраны и поля удерживали ее родную океаническую жидкость. На ней было несколько крученых ожерелий, браслетов и колец. Ее сопровождали трое помощников более плотного сложения. Они тащили на себе столько всякого оборудования, что казались закованными в броню.
Транзитная станция представляла собой среду с микрогравитацией и повышенным давлением, которое создавалось слегка разогретой смесью водорода с кислородом. Паутина вездесущих волокон жизнеобеспечения имела цветовую, обонятельную и текстурную кодировку, а также другие маркеры — для тех, кто собрался бы ими воспользоваться. Пользователь находил нужную нить в пучке и присасывался к ней, чтобы получить нужное для жизни: кислород, хлор, соленую воду — что угодно. Система могла удовлетворять потребности любого существа, только если оно облачалось в скафандр или шлем. Но это было наилучшим из компромиссных решений, доступным ее создателям-нарисцинам.
— ГД Шоум! Мой дорогой друг. Какая радость, что нашим путям довелось пересечься!
Великий замерин изъяснялся, пощелкивая мандибулой и испуская струи феромонов; генеральный директор понимала нарисцинский довольно хорошо без искусственного толмача, но все же для верности полагалась на вживленное в ее нервную систему кольцо-переводчик. Великий замерин же, как и большинство нарисцинов, избегал чужих языков из принципиальных соображений и ради удобства, а потому в разговоре целиком полагался на узлы-трансляторы.
— Великий замерин, всегда рада вас видеть.
Произошел официальный обмен запахами и пакетированными молекулами воды. Сопровождающие с обеих сторон тщательно собрали приветственные послания, не только из вежливости, но и для помещения в архив.
— Утли. — Генеральный директор Шоум перешла на неофициальное обращение и подплыла к нарисцину, протягивая ему колючку-манипулу.
Великий замерин щелкнул мандибулами, выражая удовольствие, и пожал протянутую конечность свой передней ногой. Затем он повернул голову и сказал своим помощникам:
— Можете отдохнуть, дети.
Он выпустил в их сторону облачко запахов, выражавших поощрение и теплоту. Вспышкой цвета на колючках Шоум подала такой же знак своим сопровождающим и настроила свой коммуникационный браслет на приватную беседу, прерываемую при получении экстренных депеш. Два официальных лица медленно поплыли по паутине жизнеобеспечения к массивному круглому окну, смотревшему на планету.
— Вы есть в добром здравии? — спросила Шоум.
— В превосходном! — ответил великий замерин. — Нас переполняет радость оттого, что мы приглашены на Великий Нерест Вечноживой королевы.
— Как это замечательно! Вы будете состязаться за право участвовать в спаривании?
— Мы? Я? Состязаться за право участвовать в спаривании? — Мандибулы великого замерина защелкали с такой скоростью, что получилось что-то вроде жужжания — нарисцинского смеха. — Что вы! Конечно нет! Предпочтительная спецификация... — (сбой/извинения! — просигналил переводчик, потом поспешил наверстать упущенное), — предпочитаемый Императорским Колледжем Деторождения генотип совершенно не отвечает нашей разновидности. Я думаю, наша семья даже не подавала заявки на тендер. В любом случае оповещение было разослано заблаговременно, и если бы мы собирались участвовать, то смогли бы вывести несколько крепких и привлекательных особей специально для нашей дорогой королевы. Нет-нет, честь уже в самом присутствии.
— Счастливый отец умирает, насколько я понимаю.
— Конечно! Это почетнее всего, — Они приблизились к огромному иллюминатору на нижней стороне станции, откуда во всем своем темном великолепии виднелся Сурсамен. Великий замерин ощетинился антеннами: казалось, зрелище вызывает у него недоумение, что на самом деле было не так. — Однажды нас удостоили такой чести, — сказал он, и переводчик — а может, и собственные процессоры Шоумы — уловил печальную нотку в мажорной интонации. Утли махнул конечностью, показывая на одну из своих маленьких голографических побрякушек. — Видите? Наша семья на протяжении последних тридцати шести поколений деторождения один раз даровала видо-отца. Однако это было тридцать шесть поколений деторождения назад, и увы, если не произойдет чуда, я потеряю этот знак отличия менее чем через один стандартный год, когда вылупится следующее поколение.
— Но у вас еще остается надежда.
— Надежда — это все, что остается. Современные нравы все дальше от образа жизни моей семьи. Мы идем против ветра. Чужие запахи пересиливают наши. — Переводчик указал на несовершенный образ.
— Присутствие вменено вам в обязанность?
Утли мотнул головой — аналог пожимания плечами.
— Технически. Непринятие приглашения карается смертью, но на самом деле это чистая формальность. — Он помолчал. — Хотя нельзя сказать, что совсем формальность. Случались и казни. Но в таких случаях неявка обычно служит лишь поводом. Придворная политика. Довольно мерзко.
Великий замерин рассмеялся.
— И долго вы будете отсутствовать? — спросила Шоум, когда они наконец оказались у громадного окна, по-прежнему вежливо держась друг за друга.
— Около стандартного года. Стоит некоторое время побыть при дворе, напомнить всем, кто мы такие. Пропитаться запахом семьи, так сказать. Кроме того, я возьму отпуск и посещу старые семейные садки. Некоторые границы требуют уточнения. Может быть, придется сразиться с молокососом-выскочкой и съесть его.
— Похоже, у вас много дел.
— Ужасная скука! Нас влечет назад только то, что связано с нерестом.
— Полагаю, что события подобного масштаба происходят лишь раз в жизни.
— Для отца — безусловно! Ха-ха!
— Что ж, вас, несомненно, будет здесь не хватать.
— И мне будет не хватать всего этого. Пока мы отсутствуем, миссию возглавят мои педантичные и компетентные родственники. Им бы польстили такие слова. Моя семья неизменно считала, что, если уж приходится временно сбрасывать с себя груз обязанностей, ты должен оставлять на своем месте таких заменителей, чтобы по возвращении тебя приветствовали горячо и искренне. Ха-ха. — Глазные стебельки Утли качнулись, словно на сильном ветру — аналог улыбки. — Но это шутка. Клан Гиргетиони — это слава нарисцинского вида. Я лично назначил моего наименее некомпетентного племянника на должность действующего замерина. Я испытываю к нему и к ним максимально возможное доверие.
— А как обстоят дела? — спросила Шоум. — Я имею в виду на Сурсамене.
— Спокойно.
— Всего лишь «спокойно»? — недоуменно переспросила она.
— В общем и целом. Ни взгляда мельком, ни молекулы от Бога-зверя в подвале, и так несколько веков.
— Это всегда успокаивает.
— Всегда успокаивает, — согласился Утли. — Ах, эта ужасная сага третьего уровня! Разбирательства Комитета Будущего использования грохочут, как космическая катастрофа, хотя это, по крайней мере, может быть уничтожено каким-нибудь будущим катаклизмом или Великим Заключительным Событием, а названный Комитет вполне может существовать много, много лет после этого и вложить новый смысл в понятие «навечно» для любого существа, которому выпадет страшное несчастье остаться в живых. — Тело и запах великого замерина подали знак раздражения. — Баскеры все еще хотят владеть своим уровнем, а кумулоформы утверждают, что он уже давно обещан им. Каждая сторона ненавидит другую, хотя — мы готовы поклясться жизнью — их ненависть, даже помноженная на шесть, не сравнится с нашей ненавистью к ним обоим. Плаватели Двенадцатого, возможно, вдохновленные взаимоприятными спорами кумулоформ и баскеров, распустили слух, будто в один прекрасный день, если не будем возражать мы и не будет возражать никто другой, к ним, возможно, отойдет Четырнадцатый. Везикуляры с... — Утли задумался на секунду, проверяя где-то в другом месте. — с Одиннадцатого некоторое время назад заявили, что желают скопом мигрировать на Джилуенс — а это где-то в Куэртиловой щепоти — якобы это дом их предков. Правда, это было множество дней назад, с тех пор мы от них больше ничего не слышали. Может быть, преходящий каприз. Или искусство. Они путают эти термины. И нас запутывают. Может, это делается преднамеренно. Возможно, они слишком долго контактировали с октами, которые мыслят и выражаются в высшей мере нестандартно. Если бы галактическим видам присуждали приз за непереводимость, окты неизменно выигрывали бы его, хотя их благодарственные речи выглядели бы чистым белым шумом. Что там еще?
Судя по поведению Утли, он то смирялся, то веселился, то вдруг снова впадал в обидчивое раздражение.
— Ах да, — продолжил он, — мы говорили об октах, называющих себя Наследниками; они умудрились в каком-то пьяном безумии поссориться с аултридиями, которые пользуются дурной славой, и прочая, и прочая. Мы перед убытием выслушали их жалобы, но все они прискорбно тривиальны. Племенные войны среди аборигенов каких-то жалких пустынных уровней. Вполне возможно, здесь не обошлось без вмешательства октов. Мне выпало несчастье возглавлять единственную планету, где местные окты, похоже, не способны ни уйти, ни остаться, ни держаться в стороне. Но так как они вроде бы не передали никаких технологий опекаемым ими местным варварам, у нас нет оснований для немедленного вмешательства. Невыразимо утомительно. Они — я имею в виду октов и омерзительных корчеформ — резко отвергли наши первоначальные попытки посредничества. Откровенно говоря, мы были слишком заняты нашей подготовкой к отъезду, чтобы запастись терпением и настаивать. Буря в коробке яиц. Если у вас есть желание принюхаться к проблеме — не стесняйтесь. Возможно, они прислушаются к вам. Подчеркиваю — «возможно». Будьте готовы в полной мере воспользоваться своей склонностью к мазохизму.
Генеральный директор позволила краске разлиться по ее телу — реакция на остроту.
— Значит, вам будет не хватать Сурсамена?
— Как потерянной конечности, — подтвердил великий замерин и указал глазными стебельками на иллюминатор. Несколько мгновений оба смотрели на планету, потом Утли спросил: — А вы? Вы и ваша семья, группа, что там у вас, — они в порядке?
— Все в порядке.
— Вы здесь надолго?
— Пока мое присутствие будет не слишком расстраивать работу нашего посольства, — сказала генеральный директор. — Я все время говорю им, что мне просто нравится приезжать на Сурсамен, но они, кажется, подозревают скрытый мотив, склоняясь к тому, что это — моя решимость выявить недостатки в их поведении. — Она просигнализировала о шутливом тоне, а потом об официальном. — Это всего лишь визит вежливости, Утли, не более того. Однако я буду цепляться за любой повод остаться здесь дольше минимального срока, которого требует вежливость, просто из удовольствия побыть в таком замечательном месте.
— В нем есть какая-то особая угреватая, глубоко скрытая красота, которую мы, возможно, будем готовы признать, — неохотно сказал Утли и выпустил небольшое облачко запаха, указывающее на осторожную симпатию.
Мортанвельдский генеральный директор Шоум, свободное дитя Миста из гнезда Зуевелуса во владении Т’лейш Гавантильского Прайма, системы Плайир, посмотрела на величественный, почти целиком окутанный тьмой и все еще немного таинственный мир, представавший за окном транзитной станции.
Сурсамен был пустотелом. Это слово даже сейчас потрясало все ее существо до глубины души.
— Сурсамен — арифметический пустотел на орбите звезды Мезерифина Третичного Гулианского Столба. — Шоум все еще видела рельефные изображения, возникающие на поверхности школьной обучающей доски.
Она немало потрудилась, чтобы попасть сюда, посвятила себя (училась, выказала настойчивость, усердие и изрядное знание прикладной психологии) тому, чтобы Сурсамен в один день стал важной частью ее жизни. В принципе, подошел бы любой пустотел, но именно это место когда-то очаровало Шоум, а потому значило для нее гораздо больше, чем пустотел вообще. Как это ни парадоксально, сама сила этого притяжения, которая сделала ее частью судьбы Сурсамена, привела к тому, что задача оказалась перевыполненной. Амбиции завели ее слишком далеко, и теперь она охраняла интересы мортанвельдов во всей речной системе звезд, называемой Третичным Гулианским Столбом, а не только за системой Мезерифины, в которую входил загадочный и чудесный Сурсамен. А в результате Шоум проводила на планете меньше времени, чем ей хотелось бы.
Тускловато-зеленое мерцание кратера Газан-г’йа освещало ее тело и тело великого замерина. Мягкий свет медленно усиливался по мере того, как Сурсамен вращался и все большая часть громадной оспины кратера попадала под лучи звезды Мезерифин.
Сурсамен был окружен определениями, как другие планеты — спутниками. Он был арифметическим, пятнистым, спорным, многонаселенным, испокон веков безопасным, — и он был обо женным.
За мириады лет пустотелы назывались по-разному: Щитовые миры, Полые миры, Машинные миры, Вуальные миры, Миры-убийцы.
Пустотелы были построены видом, называвшимся Мантия, или Вуаль, миллиардом лет ранее. Все пустотелы вращались вокруг устойчивых солнц главной последовательности на различных расстояниях от своей звезды, в зависимости от расположения естественно сформировавшихся планет системы, хотя обычно высота орбиты составляла от двух до пяти миллионов километров. Давно заброшенные и обветшавшие, они вместе со своими звездами сместились с назначенных им позиций. Изначально существовало около четырех тысяч пустотелов. Называли и точную цифру — 4096, то есть двойка в энной степени, что считалось (большинством, хотя и не всеми) настолько круглым числом, насколько возможно. Однако в точности никто ничего не знал. У строителей, у Мантии, было не спросить — они исчезли меньше чем через миллион лет после завершения последнего из пустотелое.
Колоссальные искусственные планеты были размещены симметрично на окраинах галактики, образуя своего рода сеть вокруг великого завихрения звезд. За почти миллиард лет гравитационного вращения они хаотически разлетелись по небесам. Некоторые были выброшены за пределы галактики, а некоторые сместились к ее центру: одни там и остались, другие вернулись на прежние места. Часть пустотелов поглотили черные дыры. Но при помощи достоверной динамической звездной таблицы можно было, взяв текущие положения существующих планет, проследить их движение за восемьсот миллионов лет и увидеть, откуда они начали свой путь.
Теперь из четырех тысяч осталось чуть более тысячи двухсот — главным образом из-за того, что вид под названием «илн» несколько миллионов лет уничтожал пустотелы всюду, где находил, и никто не хотел или не мог ему помешать. Почему илны это делали, толком никто не знал, а спросить опять же было не у кого: они исчезли с галактической сцены, оставив после себя единственный долговечный памятник в виде огромных, медленно расползающихся скоплений обломков, разбросанных по всей галактике, и (там, где разрушение не довели до конца) пустотелов, расколотых, превращенных в зазубренные и растрескавшиеся остовы, — сморщенные, схлопнувшиеся оболочки былых планет.
Пустотелы были преимущественно полыми. Каждый имел твердое металлическое ядро диаметром в тысячу четыреста километров. Затем шли концентрические сферы, опирающиеся на миллионы массивных, чуть сужающихся кверху башен диаметром не меньше тысячи четыреста метров. Завершала конструкцию поверхность. Даже материал, из которого изготовлялись планеты, оставался (для очень многих галактических цивилизаций) загадкой на протяжении полумиллиарда лет, но наконец его свойства удалось выяснить. Однако с самого начала было очевидно, что материал этот чрезвычайно прочен и полностью непрозрачен для любого излучения.
В любом из арифметических пустотелов уровни были разнесены равномерно — расстояние между ними составляло тысячу четыреста километров. В экспоненциальных или инкрементных пустотелах расстояние между оболочками нарастало по мере удаления от ядра, согласно той или иной логарифмической последовательности. В арифметических пустотелах всегда насчитывалось пятнадцать внутренних поверхностей, а их наружный диаметр составлял сорок пять тысяч километров. Инкрементные пустотелы — примерно двенадцать процентов от всех оставшихся — не были единообразными. Крупнейшие из них имели в поперечнике почти восемьдесят тысяч километров.
Они были машинами, каждая являлась частью одного громадного механизма. Внутренние пустоты были заполнены или же их планировалось заполнить (сделали это или нет — никто не знал) некоей экзотической супержидкостью, превращающей каждую из машин в колоссальный проектор поля. Цель заключалась в том, чтобы они все сработали согласованно и окружили всю галактику силовым полем, или щитом. Почему это считалось необходимым или по меньшей мере желательным, тоже никто не знал, хотя вопрос этот занимал ученых и экспертов на протяжении долгого времени.
Создатели пустотелов исчезли, а вид, атаковавший эти миры, тоже, казалось, ушел в небытие; к тому же отсутствовала легендарная супержидкость, и громадные внутренние сферы покоились лишь на опорных башнях (тоже полых, хотя они и содержали прихотливые конструкции из материала, усиливающего структуру, и имели порталы разных размеров для доступа на каждый уровень. И всевозможные предприимчивые виды мигом сообразили, что бесхозные пустотелы после сравнительно небольших переделок могут стать почти готовыми обиталищами — громадными и практически неуязвимыми.
Пространства между уровнями, все или некоторые, можно было заполнить газом, жидкостью (прежде всего водой) или твердым материалом, а на внутренних поверхностях оболочек можно было разместить искусственные звезды — пусть себе висят гигантскими фонарями. Некоторые деятельные виды принялись исследовать ближайшие к ним пустотелы и почти сразу же столкнулись с проблемой, которая обескуражила их, расстроила и отсрочила планы исследования и разработки пустотелов на следующие несколько миллионов лет — а потом еще на довольно длительное время, в течение которого отдельные попытки все же предпринимались. Оказалось, что пустотелы могут быть смертельно опасными.
По-прежнему оставалось неясным, кем были оставлены защитные механизмы, убивавшие исследователей и уничтожавшие их корабли, — то ли создателями пустотелов, то ли теми, кто, похоже, видел смысл своего существования в уничтожении этих искусственных творений. Но кто бы ни оставил это убийственное наследство, вуали или илны (или, как теперь считалось, те и другие), использованию пустотелов в качестве обиталищ препятствовала высокая степень риска.
Многие погибли, разрабатывая способы обезопасить пустотелы, и каждой конкурирующей цивилизации приходилось повторять ошибки предшественников: успешное освоение пустотелов сулило колоссальные возможности и влияние, а потому каждый исследователь хранил свои секреты как зеницу ока. Потребовалась альтруистическая цивилизация, которая пришла в ужас и ожесточилась при виде такой эгоистичной траты жизней. Она занялась этим вопросом, разработала собственные методики, похитила кое-какие у предшественников и потом сделала их достоянием всех.
Конечно же, такое неспортивное поведение вызвало поток брани. Однако ее позиция и действия были впоследствии приняты и одобрены различными галактическими субъектами. Культура, хотя и отстояла далеко во времени от этих народов, давно и глубоко почитаемых, всегда заявляла о духовном родстве с ними.
Цивилизации, которые специализировались на безопасности пустотелов и фактически частично владели их начинкой, были прозваны «последышами». Сурсамен отличался от других тем, что сюда одновременно прибыли и начали работу два вида — окты (по их утверждению — прямые потомки давно исчезнувшей Мантии, поэтому они звали себя «наследниками») и аултридии (вид более чем туманного происхождения). Необычен Сурсамен был и тем, что ни один из видов не одержал окончательной победы в противоборстве, к счастью не вышедшем за пределы Сурсамена. Со временем ситуацию уладили — недавно сформированный Всеобщий Галактический совет предоставил обоим видам право совместного покровительственного управления входными башнями. Однако — важный момент — нигде не указывалось, что стороны не могут конкурировать за влияние в будущем.
Нарисцины получили безраздельное право обитания на поверхности и общего контроля над планетой, оформив тем самым свои давно заявленные требования. Но даже они вынуждены были отступать перед мортанвельдами, чье влияние определяло жизнь системы и планеты.
Таким образом, Сурсамен был колонизован и заселен разными видами, отчего стал известен как «многонаселенный». Отверстия в башнях-опорах, задуманные, вероятно, как предохранительные клапаны для газов или жидкостей, были герметизированы: некоторые заделаны, другие оборудованы тамбурами для безопасного входа и выхода. В громадных полых башнях установили транспортные механизмы, чтобы перемещаться между разными уровнями и выходить на поверхность. За миллионы лет колонизации на планету были доставлены всевозможные материалы — газообразные, жидкие и твердые. Кроме того, окты и аултридии завезли на планету различных существ, целые народы, виды, видовые группы и целые экосистемы — иногда по просьбе этих народов и видов, но чаще по требованиям других.
Внутренние звезды были посажены на свои места. Они представляли собой термоядерные источники энергии, крохотные солнца, но только с антигравитацией, отчего прижимались к внутренним поверхностям оболочек. Звезды подразделялись на фиксированные — гелиостатики и подвижные — гелиодинамики. Последние двигались по определенным маршрутам, согласно правильным, но порой довольно сложным траекториям, если звезд было много, с разной периодичностью.
Не прекращались и смерти. После «разминирования» того или иного пустотела и приведения его в безопасное состояние скрытые защитные механизмы могли пробуждаться сотни, тысячи, миллиарды лет спустя, приводя к триллионам смертей, самоубийствам целых цивилизаций и почти полному уничтожению планет — внутренние звезды падали, верхние уровни затапливались или пересыхали. Нередко затем океаны соприкасались с внутренними звездами, возникали облака плазмы и перегретого пара, атмосфера наполнялась патогенами широкого спектра или превращалась в ядовитую среду под воздействием невидимого и неостановимого механизма, либо сильнейшие вспышки гамма-радиации из опорных структур оболочек делали непригодными для проживания как отдельные уровни, так и всю планету.
Из-за всего этого пустотелы и получили прозвище Миры-убийцы. К тому моменту, когда генеральный директор Шоум смотрела на темный пятнистый лик Сурсамена, уже четыре столетия не наблюдалось массовых смертей, вызванных самими пустотелами. И поэтому термин «Миры-убийцы» давно не использовался, разве что культурами с невероятно долгой памятью.
Однако степень опасности обиталищ любого типа можно было с неплохим приближением вычислить по тому их количеству, которое со временем переходило в разряд планет мертвых Дра’Азон. Планеты мертвых сохранялись как запретные памятники глобальной резни и разрушения. Наблюдение за ними (и поддержание в том виде, который они получили сразу после катастрофы) вел Дра’Азон — очень замкнутая Полупочитаемая Старшая цивилизация. По своим признакам и возможностям она фактически равнялась богу — различия были несущественными. Из 4096 пустотелов, существовавших изначально, и 1332 известных сейчас (включая 110 в критическом состоянии) восемьдесят шесть были планетами мертвых. Все сходились в том, что с учетом всех обстоятельств эта пропорция тревожно высока.
Даже те пустотелы, к которым Дра’Азон не проявлял своего мрачного интереса, были отмечены неким полубожественным вниманием. Существовал такой вид, как тягучие аэронатавры ксинтии, воздушные жители, цивилизация исключительной древности и (судя по преданиям) исключительной некогда мощи. По размерам они были вторым или третьим аэровидом в галактике. Время от времени один из ксинтиев, по ведомым только ему причинам, поселялся в машинном ядре пустотела. Когда-то ксинтии были широко распространены, но теперь стали редкостью. Те, кто вообще интересовался такими анахронизмами, называли этот вид — на суровом языке галактической таксономии — эволюционно тупиковым и бесперспективно выродившимся.
Насколько помнили другие виды, почти все ксинтии жили компактно в одном месте; ожерелье планет, населенных аэровидами, находилось на орбитах звезды Хоун Малого Йатлианского снопа. В других местах было замечено лишь около десятка ксинтиев — и, похоже, все размещались в ядрах пустотелов. Предполагалось, что они сосланы за какое-то преступление или же являются затворниками, помешавшимися на одиночестве. И ничего, кроме предположений: в отличие от давно исчезнувших вуалей или илнов ксинтии все еще существовали, и им можно было задавать вопросы, но, даже по стандартам скупословов галактики, были решительно немногословным видом.
Отсюда и определение «обо женный» в полном наименовании Сурсамена. В его ядре обитал тягучий аэронатавр ксинтий, которого часть обитателей Пустотела называла МирБогом.
Внутренности гигантских миров, а иногда и их поверхности, неизменно украшались массивными винтами, вихревыми петлями, куполами и чашами из того же материала, что оболочки и опорные башни. Если такие структуры находились на поверхности пустотела, чаши наполнялись смесями газов атмосферы, океанами и/или землей, пригодными для обитания одного или более заинтересованных видов. Неглубокие сооружения (их несколько неправильно называли кратерами) имели крыши, а у более глубоких крыш не было.
Сурсамен представлял собой пестрый пустотел. Большая часть его поверхности была ровной, темно-серой и пыльной из-за многомиллионолетней бомбардировки галактическими телами различного состава и размера, которые, падая на планету с различной скоростью, покрыли ее этой незабываемой твердой коркой. Около пятнадцати процентов ее наружной оболочки было усеяно закрытыми и открытыми чашами — кратерами, как говорили местные. Именно зеленовато-синий отраженный свет от кратера Газан-г’йа, проникая через иллюминатор транзитной станции, лился на великого замерина и генерального директора.
— Вы всегда рады посетить Сурсамен или иной пустотел, верно? — спросил Утли у Шоум.
— Конечно, — ответила она, слегка поворачиваясь к нему.
— Что касается меня лично, — сказал тот, отворачиваясь от иллюминатора, — то я здесь лишь из чувства долга и всегда с облегчением вижу, как планета удаляется от корабля. — Послышалась тоненькая трель; один из глазных стебельков чуть качнулся, чтобы бросить взгляд на нечто бриллиантоподобное, вделанное в его грудную клетку. — Что, как нам сообщают, должно случиться очень скоро — наш корабль готов.
Коммуникационные ожерелья Шоум пробудились, сообщая ей то же самое, потом вернулись в прежнее положение — для приватной беседы.
— Облегчение? Правда? — спросила генеральный директор, когда они направлялись назад по сети жизнеобеспечения к своим соответствующим свитам и тамбурам, через которые открывался проход на корабли.
— Мы никогда не поймем, почему вы не чувствуете того же, Шоум. Эти места все еще опасны.
— Пустотелы давно уже не причиняли вреда своим обитателям, Утли.
— И все же не забывайте про интервалы, ГД.
Великий замерин имел в виду распределение во времени массовых смертей, вызываемых пустотелом. Судя по графикам, такие явления ожидались все реже, но исключать их полностью было пока нельзя. Кривая стремилась к нулю, но при этом ее конфигурация не исключала еще одного или двух потрясений — возможно, в течение ближайших нескольких тысяч лет. Если, конечно, тут не было другой зависимости. Будущие катаклизмы, вполне вероятно, определялись лишь случайностями и совпадениями — и ничем больше.
— Ну что ж, — сказала Шоум, — откровенно говоря, остается надеяться, что этого не случится во время нашего здесь пребывания. А если и случится, то, по крайней мере, не на Сурсамене.
— Вопрос времени, — мрачно проговорил великий замерин. — Эти штуки становятся убийцами или исчезают. И никто не знает почему.
— И все же, Утли, — генеральный директор подала сигнал «озорной юмор», — неужели вам это не кажется отчасти романтичным, в обнадеживающем смысле... я имею в виду, что в наши цивилизованные, упорядоченные времена еще существуют тайны и загадки.
— Нет! — эмоционально воскликнул великий замерин, исторгая облачко под названием «сомнение в здравомыслии собеседника», почти без всякого юмора.
— Даже в абстрактном плане?
— Даже в абстрактном плане.
— На вашем месте я бы все же не беспокоилась, — сказала Шоум Уталтифулу, когда они приблизились к своим сопровождающим. — Надеюсь, когда вы вернетесь, Сурсамен будет все там же.
— Вы считаете его исчезновение маловероятным? — спросил Утли с серьезностью, но теперь уже напускной.
— Со стремящейся к нулю убежденностью, — сказала Шоум. Но эта шутка не поддавалась переводу.
— Вот уж в самом деле. Да, конечно. Однако вот что нас поразило: наша жизнь так замечательна и великолепна, что соразмерная этому катастрофа — событие с противоположным знаком — всегда должна видеться вероятной. Чем выше возводишь свою башню, тем более притягательной мишенью становится она для судьбы.
— Ну, вы-то свою башню на следующий год освобождаете. Уверена, что путешествие домой будет приятным, а я с нетерпением буду ждать вас обратно, великий замерин.
— А я — вас, генеральный директор, — сказал ей Уталтифул и самым уважительным и официальным образом примандибулился к ее протянутой ручной колючке.
Шоум, согласно правилам приличия, вспыхнула.
Они присоединились к своим свитам у гигантского окна, выходившего на другую сторону транзитной станции, где был причален небольшой флот. Уталтифул посмотрел на космолеты и с сомнением произнес:
— Гм, межзвездные путешествия тоже не лишены опасностей.

5. ПЛАТФОРМА

Джан Серий Анаплиан была от рождения принцессой из рода Хаусков, династии пангуманоидного вида широкого спектра, обитавшего на одном из срединных уровней пустотела Сурсамен. Ее второе имя означало «годящаяся в жены принцу». Она стояла в одиночестве на высоком утесе, глядя на ржавую пустыню в глубине континента Лаланс планеты Прасадаль. Сильный ветер трепал длинный плащ женщины, пытался порвать на ней одежды. На Анаплиан все еще была зеленая широкополая шляпа, сделанная из жесткого материала. Шляпе, надежно завязанной под подбородком, ничто не угрожало, но от ветра голова Анаплиан кивала и дергалась, словно у паралитика. Небольшие сухие порывы ветра приносили пыль и песок пустыни, лежащей внизу, вихрем поднимали их над ступенчатым краем утеса, обжигали незащищенный участок лица между очками и шарфом, закрывавшим рот и ноздри.
Одетой в перчатку рукой женщина взялась за очки и чуть оттянула их, чтобы выпустить немного влаги из-под оправы. Жидкость потекла по щекам, но скоро высохла под пыльным напором воздуха. Женщина глубоко вздохнула через шарф, когда клубы пыли осели сухим туманом и вдалеке показался город вместе с осаждающей его армией.
Город горел. Осадные машины, выше городских башен, подпирали стены, словно гигантские циркули. Пустыня, еще недавно кишевшая темными воинами осаждавшего город войска, теперь посветлела — солдаты входили в захваченный город, обнажая песок цвета засохшей крови. С обломков рухнувших зданий пытались подниматься громадные темные клубы дыма, но порывы ветра прибивали их к земле, сминали, уносили прочь от пожарищ, гнали вдоль поверхности пустыни, а встречаясь с утесом, на котором стояла Анаплиан, дым взвивался вверх и окутывал ее голову рваными, быстродвижущимися клочьями.
Ветер набрал силу. Между женщиной и городом поднималась стена пыли, словно половина песка пустыни взмыла в воздух, постепенно перекрывая видимость; еще несколько мгновений виднелись какие-то каменистые очертания, но потом и они исчезли в песчаной буре. Анаплиан развернулась и прошла чуть назад, туда, где на обнаженной породе стояло на четвереньках непонятное приспособление — среднее между скелетом и скульптурой. Она подобрала под себя полы плаща и, шагнув назад, встала на ноги странной машины. Креслолет мгновенно ожил, резво развернулся и изменил свою форму под нее; вокруг щиколоток, бедер, талии, шеи и плеч захлопнулись обручи, обняв женщину, как обнимает любовник. Она взяла пришедший ей в руку пульт управления и нажала кнопку — машина взмыла вверх; потом другую — и машина понеслась через песчаную бурю и дым в осажденный город.
Набирая скорость, Анаплиан поднялась выше, и ее окружил более чистый воздух. Генераторы поля она для начала поставила на минимум, чтобы почувствовать на себе воздушные струи. Ветер рвал полы ее плаща, загибал поля шляпы. Наконец она включила поле обтекаемости и поплыла к городу в дельтавидном пузыре спокойного воздуха.
Оказавшись над городом, Анаплиан опустилась, снизила скорость и выключила поле обтекаемости. Она летела между закручиваемых ветром столбов дыма, наблюдая за атакующими, которые заполняли улицы и площади, видела отступающих защитников, убегающих горожан, следила за тем, как летят стрелы, как в верхней части города падают последние камни и огненные бочки. Она ощущала запах дыма, слышала звон мечей, треск и вой огня, грохот обваливающихся зданий и боевые выкрики сражающихся, звуки труб побеждающих и вой и плач побежденных. Она увидела, как несколько крохотных человечков показывают на нее; две-три стрелы полетели в ее сторону, а потом — вниз. Креслолет завалился вправо, и женщина даже решила, что ранена, — настолько резким был нырок машины, уворачивающейся от огненной бочки. Та с ревом пролетела мимо, оставив после себя запах горячего масла, и рухнула на крышу храма в верхнем городе, расплескав вокруг себя пламя.
Анаплиан снова включила все поля, спрятавшие машину и окутавшие ее пузырем защищенного воздуха. До этого она направлялась к центру, туда, где, вероятно, располагались цитадель и дворец, но теперь передумала и полетела вдоль стены цитадели, на некотором отдалении от нее, наблюдая за натиском победителей и отходом защитников города вместе с жителями. Одновременно она старалась следить за схватками мелких групп и отдельных солдат.
Наконец креслолет опустился на плоскую с низким ограждением крышу скромного здания: внутри совершалось изнасилование, а в углу прятался ребенок. Четверо солдат, ждавших своей очереди, недовольно посмотрели на Анаплиан, когда она появилась словно ниоткуда. На их лицах, поначалу хмурых, стали появляться многозначительные, чтобы не сказать — неприятные, улыбки. Тогда она, скупо улыбаясь им, вытащила из наплечной кобуры блестящий пистолет и стала проделывать в их туловищах отверстия размером с голову. Первые трое свалились спиной вперед с крыши на улицу — мешки с костями в кровавой луже. У четвертого было время среагировать — он пригнулся и стал сматываться. Небольшая часть боевого снаряжения Анаплиан вступила в действие, нацеливая пистолет быстрее, чем сделала бы она сама, и одновременно обмениваясь данными с самим оружием, чтобы настроить площадь поражения и рассеивания. Четвертого солдата размазало по крыше — месиво из плоти и крови. С его умирающих губ сорвался пузырящийся вздох.
Мужчина, насиловавший женщину, смотрел на Анаплиан с открытым ртом. Она сделала несколько шагов вперед, чтобы стрелять наверняка, не опасаясь ранить женщину, а потом нажала на спусковой крючок и снесла насильнику голову. Ребенок уставился на мертвого солдата и на несчастную жертву под его дергающимся телом, из которого хлестала кровь. Анаплиан сделала успокаивающее, как думала, движение рукой. «Подожди», — сказала она на языке, который должен был быть родным для ребенка, и пинком сбросила солдата с женщины, но та оказалась мертвой. Солдаты засунули ей в рот тряпку, видимо чтобы не слышать криков, и женщина задохнулась.
Джан Серий Анаплиан на секунду опустила голову и чертыхнулась на нескольких языках — как минимум один происходил из местности в тысяче световых лет от города, — потом снова повернулась к ребенку. Это был мальчик. Глаза его было широко открыты, на грязном лице — подтеки слез. Он был голеньким, не считая куска материи на бедрах, и Анаплиан подумала, что после женщины должен был наступить его черед. Или его просто собирались сбросить с крыши. Или оставили бы в живых. Может, солдаты не хотели убивать и женщину.
Она чувствовала, что ее должно трясти. Без боевого снаряжения так и случилось бы. Она секретировала спокойнин, чтобы снять шок.
Джан Серий Анаплиан убрала пистолет — мальчик, похоже, не распознал в нем оружия — и, подойдя к ребенку, присела на корточки. Она хотела утешить, успокоить мальчика, но не знала, что ему сказать. Из открытого лестничного пролета в другом углу крыши донесся топот.
Анаплиан подняла мальчика, взяв его под мышки. Тот не сопротивлялся, только лишь попытался подтянуть ноги к груди и обхватить их руками — в такой позе она и увидела его впервые. Мальчик был легонький, от него пахло потом и мочой. Анаплиан повернула его и прижала к груди, садясь в креслолет. Машина снова обхватила ее, проверяя надежность креплений.
На крышу выскочил, грохоча сапогами, солдат с арбалетом. Анаплиан вытащила пистолет и прицелилась в него, а тот — в нее. Но тут она покачала головой, выдохнула: «Да пошел ты!» — и нажала на кнопки. Аппарат взмыл в воздух. Ребенка она прижимала к себе. Стрела глухо ударилась о нижнее поле машины и отскочила прочь.

* * *

— И что же вы собираетесь с ним делать? — спросил автономник Турында Ксасс.
Они находились на высокой скале, расположенной с подветренной стороны от прежнего удобного наблюдательного пункта на вершине утеса и удаленной от него настолько же, насколько тот был удален от города. Ребенку — звали его Тоарк — было велено не подходить к краю скалы, но все же за ним наблюдала ракета-разведчик. Кроме того, Турында Ксасс дал мальчику свою самую старую и небоеспособную ножевую ракету, потому что она состояла из множества видимых частей — ее короткие секции щелкали и поворачивались в руках мальчика, который удовлетворенно ворковал, разбираясь с новой игрушкой. Пока что ракета спокойно переносила такое обращение с собой.
— Понятия не имею, — призналась Анаплиан.
— Выпустить его на свободу? — предложил автономник. — Отправить назад в город?
— Нет, — вздохнув, ответила женщина. — Он все время спрашивает, когда проснется мамочка, — добавила она тихо, почти шепотом.
— Вы по собственному почину ввели программу обучения для Особых Обстоятельств, — напомнил автономник.
Анаплиан оставила это без внимания.
— Мы поищем безопасное место и оставим его там, найдем семью, которая сможет его воспитать, — сказала она, сидя на корточках; полы плаща раскинулись по земле.
— Не надо было забирать его, — сказал автономник, перекрывая все еще сильный ветер; он понизил эмоциональную составляющую и говорил теперь медленно, чтобы речь его звучала скорее аргументированно, а не саркастично.
— Я знаю. Но в тот момент, похоже, выбора не было.
— Ваш креслолет говорит, что вы — как бы поточнее выразиться? — явились  нападавшим и защитникам города, как безумный, если не сказать бессильный, ангел, а потом устремились вниз и унесли маленького Тоарка.
Анаплиан бросила гневный взгляд на креслолет, хотя послушная, но лишенная интеллекта машина не имела выбора: она была обязана отвечать на вопросы автономника.
— А кстати, что вы тут вообще делаете? — спросила женщина Ксасса.
Она просила оставить ее на этот день в одиночестве, чтобы пронаблюдать за падением города. Это была вина Анаплиан — все закончилось именно так из-за ее действий, да и общий план разрабатывался при ее участии. И хотя она совсем не желала такого развития событий, опасность разграбления города существовала изначально; однако Анаплиан вместе с другими решила пойти на этот риск. Все могло пойти еще хуже, но и случившееся было зверством, жестокостью, за которую Анаплиан несла свою долю ответственности. Достаточно, чтобы испытать угрызения совести и не остаться в стороне, — она решила, что должна своими глазами видеть этот ужас. В следующий раз — если он будет, если ее не уволят за необдуманные, эмоциональные действия, — Анаплиан прежде всего учтет опасность резни.
— Нас вызывают, — сказал автономник. — Надо лететь на «Квонбер». Джерл Батра ждет. — Поля его просияли холодно-синим цветом. — Я вызвал модуль.
Анаплиан смущенно посмотрела на него:
— Слишком уж скоро.
— Чтобы вас потом не порицали за развязывание войны или спасение прелестных сироток. Этот вызов предупреждает ваши выходки.
— Батра хочет лично видеть меня? — спросила Анаплиан, нахмурившись.
— Я знаю. На него это не похоже. — Он покачал корпусом слева направо — эквивалент пожатия плечами. — На нее. Или как там правильнее?
Анаплиан поднялась, потерла рука об руку.
— Тогда не будем задерживаться.
Она подозвала мальчика, который все еще пытался разобрать на части безмолвную ножевую ракету. На краю скалы, словно из ниоткуда, возник модуль.
— Вам известно, что означает его имя? — спросил автономник, когда ребенок робко подошел к ним.
— Нет, — сказала женщина и чуть приподняла голову — ей показалось, что издалека донесся запах гари.
— Тоарк, — сказал автономник. Мальчик вежливо возвратил ракету. — На так называемом старом языке...
— Госпожа, когда проснется моя мама? — спросил мальчик.
Анаплиан улыбнулась далеко не самой убедительной — она понимала — своей улыбкой.
— Не знаю, — ответила она и, взяв мальчика за руку, повела его в уютную, спокойную кабину модуля.
— «Везунчик», — сказал автономник ей вслед.

* * *

Модуль вышел из зоны теплых ветров пустыни и сквозь разреженную атмосферу устремился в космос, а потом, облетев полпланеты, вернулся в атмосферу — прежде, чем Тоарк перестал удивляться тому, каким чистым он стал и как быстро это случилось. Анаплиан попросила мальчика постоять немного на месте, закрыть глаза и не обращать внимания, если будет немного щекотно, а потом шлепнула ему на голову немного моющего геля. Гель потек вниз, и Тоарк принялся корчиться, когда вокруг его пальцев образовались маленькие колечки, которые покатились к подмышкам, а потом назад. Анаплиан очистила его маленькую набедренную повязку, добавив геля; но мальчик больше не хотел ее носить и выбрал мешковатую рубаху из голографического каталога. Больше всего его удивило, когда рубаха тут же выпрыгнула из шкафа.
Женщина и автономник тем временем спорили о степени отстраненности, которую следовало проявлять во время полета над городом, нарушавшего все мыслимые правила. Анаплиан еще не достигла уровня, на котором Разумы, наблюдающие за подобными миссиями, предоставляли полную свободу рук. Пока она заканчивала подготовительный курс, а потому ее поведение контролировалось жестче, стратегия и тактика ограничивались больше, а инициативам реже давался ход, по сравнению с опытными знатоками этого темного искусства, — всегда благонамеренного, иногда рискованного, а порой катастрофического вмешательства в дела других цивилизаций.
Они сошлись на том, что автономник будет держать при себе все сведения и свои мнения. Когда-нибудь это всплывет (когда-нибудь все всплывает), но к тому времени оно, может, перестанет быть насущным. Агентов Особых Обстоятельств учили, среди прочего, следующему: а) знать, что правила иногда должны нарушаться, б) как именно следует нарушать правила и в) как справляться с последствиями нарушений, положительными и отрицательными.
Они сели на платформу «Квонбер» — плоскую плиту, ощетинившуюся ангарами и жилыми помещениями, похожую на маленький сплюснутый лайнер, пусть и полностью скрытый камуфполем. Плита парила в теплом воздухе там, где было всего лишь несколько перистых облачков. Тени их ложились на бледно-зеленый океан, что плескался двумя тысячами метров ниже. Прямо под платформой лежали соленые лагуны необитаемого экваториального острова.
Платформа служила домом для еще одиннадцати агентов ОО; всем было поручено изменить развитие различных видов на Прасадале. Планета была необычной в том смысле, что на ней обитали пять совершенно непохожих друг на друга разумных экспансионистско-агрессивных видов, которые двигались параллельно по цивилизационной лестнице. Во всех известных случаях, без внешнего вмешательства, три, а чаще четыре конкурирующих вида уничтожались пятым. Считавшиеся крайне надежными, необычайно подробные модели эволюции, прорабатываемые Культурой, подтверждали, что так и должны развиваться события с участием усредненного агрессивного вида без воздействия посторонних сил.
Когда модуль прибыл, остальные либо находились на планете, либо чем-нибудь занимались. Не было видно никого, кроме вспомогательного автономника «Квонбера», который встретил их и повел по открытой палубе к задней части платформы. Тоарк, вылупив глаза, смотрел сквозь толщу воздуха на соленые лагуны далеко внизу.
— Может, лучше все же спрятать мальчика? — предложил автономник.
— И какой в этом смысл? — спросила Анаплиан.
Вспомогательный автономник привел их пред очи наставника и ментора Анаплиан Джерла Батры. Тот принимал воздушную ванну на широком балконе, окаймлявшем корму третьей палубы платформы.
Джерл Батра родился мужчиной. Но он, как было принято в Культуре, изменил пол и родил ребенка. Позднее по личным причинам он погрузился в Хранилище, пробыв более тысячи лет без сновидений в состоянии, крайне близком к смерти, хотя Культура умела из него выводить.
И когда Джерл Батра, пробудившись, понял, что все еще чувствует и будет чувствовать боль, пока остается человеком в человеческом обличье, он пошел на несколько пересадок мозга и центральной нервной системы, остановившись наконец на той форме, в которой существовал не меньше ста лет и уж точно — те десять, в течение которых Анаплиан знала его: форме ацикулаты, то есть кустарникоподобного растения.
Человеческий мозг вместе с биологической, но негуманоидной системой жизнеобеспечения помещались в небольшом центральном стручке. Из него выступали шестнадцать толстых конечностей, которые многократно разветвлялись, образуя мелкие отростки, ручки и чувственные стебельки — самые последние были толщиной с волос. Обычно Батра напоминал сферический кустик из трубок и проводов, без корневой системы. В полностью сжатом виде он был размером со шлем старомодного космического скафандра. А в полностью распростертом — достигал двадцатиметровой длины во всех направлениях, что обеспечивало, по его словам, высокий коэффициент изгибаемости. Во всех своих формах он неизменно стремился к порядку, эффективности и адекватности и нашел, что ацикулата лучше всего воплощает все эти качества.
Ацикулатность была вовсе не крайней формой удаления от нормального, с точки зрения Культуры, человеческого облика. Другие бывшие гуманоиды, которые при беглом взгляде внешне напоминали Батру, все свое сознание перенесли из мозга в полностью небиологическую форму. У ацикулат этого типа разум и сущность распределялись по всей физической структуре, а не находились в сердцевине. Коэффициент изгибаемости у них многократно превосходил таковой у Батры.
Некоторые люди принимали вид всевозможных движущихся существ, от сравнительно обычных (рыба, птица, другие дышащие кислородом животные) до более экзотичных инопланетных жизнеформ. Среди последних встречались и те, что обычно не служили вместилищем разума и выглядели очень курьезно: например, охлаждающие и циркуляционные жидкости внутри туэрьелианского семяпарусника или споровые жгутики звездного полевого лайнера. Впрочем, это были крайние радикальные и необратимые изменения; кое-какие метафорфозы, очень затруднительные, не подлежали отмене. Превратить, скажем, звездный полевой лайнер обратно в человеческий мозг пока никому не удалось. Совсем уж эксцентричные персонажи принимали формы автономников и ножевых ракет, хотя это считалось оскорбительным по отношению и к машинам, и к людям.
— Джан Серий Анаплиан, — сказал Батра вполне человеческим голосом.— Добрый день. Что, вас можно поздравить?
— Это Тоарк, — сказала Анаплиан. — Он не мой ребенок.
— В самом деле. Кажется, я что-то об этом слышал.
Анаплиан бросила взгляд на автономника.
— Наверняка слышали.
— Хандраталер Турында Ксасс, вас я тоже рад видеть.
— Как всегда, счастлив, — пробормотал автономник.
— Турында, начало к вам не имеет отношения. Извините нас. Можете пока поразвлекать нашего юного друга.
— Я становлюсь профессиональной нянькой. Мое мастерство растет с каждым часом. Буду совершенствоваться и дальше.
Автономник повел мальчика прочь с балкона. Анаплиан оглядела нависающую над ними палубу жилого отсека и, сняв шляпу, бросила ее на одно подвесное сиденье, а себя — на другое. Подплыл поднос с напитками. Батра приблизился к Анаплиан на высоте головы — сероватый куст с переплетенными ветками.
— Чувствуйте себя как дома, — предложил он.
Анаплиан услышала мягкий упрек в его словах. Не слишком ли небрежно она бросила шляпу и уселась на сиденье? Или Батра выговаривает ей за недостаточное почтение? Он был ее начальником в той мере, в какой намеренно неиерархическая цивилизация понимала отношения начальника и подчиненного. Батра, стоило ему только захотеть, мог выгнать ее из ОО (или, по меньшей мере, заставить ее начать весь процесс заново), но в вопросах этикета он обычно был не столь щепетилен.
— Я и чувствую, — сказала она.
Батра проплыл над столом и устроился в другом сиденье, подвешенном к потолку, словно пушистый шар, чуть ли не металлический. Он преобразовал сторону, обращенную к Анаплиан, в некое подобие лица: оптические датчики расположились на месте глаз, а голос шел оттуда, где у человека находился бы рот. Это выбивало из колеи. Анаплиан подумала, что куда спокойнее разговаривать с пушистым шаром.
— Насколько я понимаю, ситуация с зелой-нуэрсотиз развивалась не так хорошо, как хотелось бы.
— Год назад мы развернули армию, которая собиралась уничтожить один из городов, — устало сказала Анаплиан. — Сегодня несостоявшиеся агрессоры сами стали жертвами. Теперь должна возобладать более прогрессивная, как мы бы сказали, тенденция. Но есть свои издержки. — Она на секунду вытянула губы. — И некоторые я только что наблюдала.
— Я тоже.
На «лице», образованном проволочками-щупальцами, появилось нахмуренное выражение, потом аналоги глаз закрылись, вежливо указывая на то, что Батра получает информацию из другого места. Анаплиан подумала: что, если ему показывают общий вид осажденного, отданного на поток и разграбление города? Или ее самовольную экскурсию на креслолете?
Глаза Батры снова открылись.
— Там, где мы не вмешиваемся, происходит еще худшее, оно происходило всегда, задолго до нашего появления, и произошло бы здесь без нас. Мы знаем это. Но чего стоит наше знание при виде ужасов, которых нам не удалось предотвратить? Тем более если взять случаи, когда мы вмешивались в события или даже сделали их возможными.
Голос Батры звучал искренне и огорченно. Анаплиан (которая с инстинктивным недоверием относилась к стопроцентным, нисколько не измененным гуманоидам человеческой расы) спросила себя, искренен ли он в своих эмоциях, — это странное, стократно иноземное существо возрастом более двух тысяч лет, которое все еще считал себя принадлежащим к мужскому полу, — или же просто изображает чувства. Но такая мысль мелькнула лишь на несколько мгновений — Анаплиан давно поняла, что думать об этом бесполезно.
— Ну что ж, — сказала она, — дело уже сделано.
— А предстоит сделать гораздо больше, — заметил Батра.
— Если нужно, значит, сделаем, — Анаплиан начала терять терпение. Терпения ей всегда не хватало. Ей говорили, что это недостаток. — Я так думаю, — добавила она.
Проволочный куст чуть подался назад, и «лицо» на нем, казалось, кивнуло.
— У меня новости, Джан Серий, — сказал Батра таким тоном, что она вздрогнула от ужаса.
— Да? — откликнулась Анаплиан, чувствуя, что пустеет изнутри и как бы съеживается.
— Джан Серий, я должен вам сообщить, что ваш отец погиб, а вашего брата Фербина, видимо, нет в живых. Примите мои извинения. За эту новость и за то, что я приношу ее вам.
Она выпрямилась и подтянула под себя ноги, совсем закрывшись в коконе подвешенного стула, который слегка раскачивался. Глубоко вздохнув, она заставила себя раскрыться.
— Да, — сказала она. — Да-да, — и отвернулась.
Конечно, она старалась подготовиться к этому заранее.
Отец был воином, всю свою взрослую жизнь провел в войнах и сражениях и обычно управлял государством, находясь во главе армии. Еще он был политиком, но здесь ему приходилось учиться, а военное дело было у него в крови. Анаплиан всегда знала, что отец умрет не от старости. В течение первого года, проведенного ею среди странных людей, называвших себя Культурой, она постоянно ждала, что придет известие о его смерти и нужно будет лететь на похороны.
Постепенно это перестало ее беспокоить. Постепенно она уверовала, что встретит это известие более или менее безразлично.
Агент Контакта обязан был прекрасно знать историю, а агент Особых Обстоятельств — еще лучше. Чем больше Анаплиан узнавала о тенденциях развития обществ и цивилизаций, чем больше портретов великих вождей проходило перед ее глазами, тем меньше — в самых разных смыслах — думала она об отце.
Ей стало ясно, что он — всего лишь одна из сильных личностей в одном из этих обществ на одном из этапов развития, когда легче быть сильной личностью, чем истинно мужественным. Мощь, ярость, решительная сила, готовность сокрушать — как ее отец любил эти слова и понятия! И какими ничтожными выглядели они, если знать, что все это многократно проигрывалось самыми различными видами на протяжении веков и тысячелетий.
Именно так действует власть, так утверждают себя сила и воля, так людей убеждают поступать против собственных интересов. Именно в это должны уверовать твои подданные, именно этим способом реализуется неравное распределение в условиях бедности, сейчас, и потом, и еще позднее...
Для всех, кто родился в Культуре, это были непреложные истины, такие же очевидные, как развитие звезды в Главной последовательности или сама эволюция. А для таких, как Анаплиан, пришедших в Культуру извне, воспитанных в обществе, совсем непохожем на Культуру и явно отстававшем от нее в развитии, это понимание приходило за гораздо более короткое время, производя настоящий шок.
Значит, Фербин тоже мертв. Вероятно. Этого она не ждала. Перед ее отлетом они шутили — мол, Фербин может умереть раньше отца от удара кинжалом за карточным столом или от руки мужа-рогоносца. Но такие вещи обычно говорились из суеверных соображений — вакцинирование будущего ослабленным штаммом прискорбной судьбы.
Бедняга Фербин, он никогда не хотел быть королем...
— Вам дать время, чтобы поплакать? — спросил Батра.
— Нет. — Анаплиан яростно тряхнула головой.
— Уверены?
— Абсолютно, — сказала она. — Мой отец — он погиб в бою?
— Да, судя по всему. Но не на поле боя, а от ран. Прежде, чем подоспела врачебная помощь.
— Он бы предпочел умереть на поле боя, — сказала Анаплиан. — Наверное, ему было тяжело смириться с менее почетной смертью. — В глазах у нее показались слезы, а губы скривились в улыбке. — Когда это случилось?
— Одиннадцать дней назад, — сказал Батра, ощетинившись колючками. — С пустотелов даже важнейшие известия идут долго.
— Ну да... — задумчиво протянула Анаплиан, — А Фербин?
— Пропал без вести в том же бою.
Анаплиан догадывалась, что это означает. Огромное большинство пропавших без вести действительно пропадали — либо обнаруживались мертвыми. Но что Фербину нужно было на поле боя?
— Вы не знаете, где это произошло? — спросила она. — Насколько это обширная область?
— Неподалеку от Ксилискинской башни.
Анаплиан непонимающе посмотрела на него.
— Где?
— Неподалеку от Ксилискинской башни, — повторил Батра. — Оттуда виден Пурл. Так, кажется, называется столица?
— Да, — сказала Анаплиан. Во рту у нее вдруг пересохло. Милостивый Бог, значит, все это осталось в прошлом. Все это рухнуло и ушло. Она чувствовала печаль, которую едва понимала, — Так это было в некотором роде... Простите. — Она откашлялась. — Это было последнее противостояние, да?
Почему она ничего не знала? Почему никто не сказал, что дела обстоят так скверно? Неужели там боялись, что она захочет вернуться и воспользуется новообретенными навыками и возможностями, чтобы вмешаться? Неужели там опасались, что она примет участие в схватке? Да как они могли?
— Так вот, Джан Серий, — сказал Батра, — меня и ввели в курс дела в общих чертах, но непосредственного доступа к экспертным базам данных у меня нет. Однако, насколько я понимаю, случившееся стало следствием внезапного нападения со стороны делдейнов.
— Что? Откуда? — спросила Анаплиан, даже не пытаясь скрыть тревогу.
— Из этой самой Ксилискинской башни.
— Но ведь оттуда нет выхода... — начала было Анаплиан, потом поднесла руку ко рту, вытянула губы и нахмурилась, уставясь в пол. — Видимо, они открыли новый... — сказала она, больше себе самой, потом снова подняла глаза. — Так что теперь — Ксилискинская под контролем аултридий или?..
— Сначала позвольте заверить вас, что, насколько я понимаю, Пурлу и народу вашего отца ничто не угрожает. Поражение потерпели делдейны.
Анаплиан нахмурилась еще сильнее, но ее тело слегка расслабилось.
— Каким образом?
— Ваш отец победно завершил Войны за Объединение, как он их называл.
— Правда? — Анаплиан почувствовала облегчение и извращенное желание рассмеяться. — Да, времени он не терял.
— Похоже, делдейны решили, что станут следующей целью, и предприняли неожиданную, превентивную и решающую, как предполагалось, атаку на столицу вашего отца. По наущению... кого? Октов? Наследников?
— Это синонимы, — сказала Анаплиан, снова махнув рукой. — Можно и так и так.
— Окты обещали втайне провести армию делдейнов туда, где будет открыт новый портал в Ксилискинской башне, чтобы осуществить атаку и захватить город. В это время действовало перемирие, которое подписали и сарлы. Войска вашего отца поджидали неприятельские силы и уничтожили их.
Анаплиан недоуменно посмотрела на него.
— Зачем октам обманывать делдейнов?
— Это все пока лишь предположения.
— А что с аултридиями?
— Еще один вид последышей. В прошлом они поддерживали делдейнов. Считается, что они подумывают о военных и дипломатических мерах против октов.
— Гмм. Так зачем?.. — Анаплиан снова тряхнула головой. — Что же там происходит? — спросила она. Джерл Батра опять решил, что вопрос обращен не к нему, и женщина продолжила: — Значит, престол перешел к Фербину... ах нет, он, вероятно, тоже мертв. Тогда к Орамену? — На ее лице появилось озабоченное и одновременно скептическое выражение.
— Нет. Ваш младший брат слишком молод и пока не может унаследовать корону. До его следующего дня рождения власть будет в руках у регента — человека по имени Мертис тил Лоэсп.
— Тил Лоэсп, — задумчиво проговорила Анаплиан и кивнула. — Хорошо, что жив хотя бы он. Он знает, что делать.
— Вашему младшему брату не угрожает опасность, как вы полагаете?
— Опасность?
На безликом лице Батры появилось подобие улыбки.
— Я всегда считал, что честолюбивым регентам, как и злым мачехам, обычно не удается сохранить незапятнанную репутацию. Но может, это лишь сказки.
— Все не так, — Анаплиан с облегчением вздохнула и вытерла глаза. — Отец и тил Лоэсп были лучшими друзьями с детства. Лоэсп всегда был предан отцу, и его честолюбие было пристегнуто к отцовскому, которого хватало на двоих. — Она отвела взгляд в сторону, и яркий тропический воздух — за два года она привыкла считать это место своим домом — показался ей таким же чужим, как по прибытии сюда. — Хотя... что я знаю? Ведь пятнадцать лет прошло.
Интересно, насколько изменился Фербин? А Орамен? Отец, скорее всего, почти не изменился: Анаплиан знала его грозным, иногда чувствительным, в редких случаях нежным — и целиком сосредоточенным на своей цели. Целиком сосредоточенным — но одним глазом он всегда обозревал свою историю, свое наследство.
Может, она и вовсе не знала его? Большую часть времени отца не было дома — как тут узнаешь человека? Он вечно сражался где-то далеко. Но даже когда он возвращался в Пурл, во дворец, к своим наложницам и детям, его больше интересовали трое мальчиков, особенно Элим — старший и больше других напоминавший отца характером. Анаплиан была второй по счету, но при этом девочкой. Это плюс обстоятельства рождения единственной дочери короля отводили ей последнее место в отцовских симпатиях.
— Вы хотите, чтобы я оставил вас одну, Джан Серий? — спросил Батра.
— Что?
Она посмотрела на Батру.
— Я подумал, может, вы хотите побыть одна? Или поговорить? Как вам будет...
— Да, поговорите со мной, — кивнула Анаплиан, — Как обстоят дела сейчас?
— На том, что называют Восьмым уровнем? Стабильно. Короля оплакивают со всеми положенными...
— Его уже похоронили?
— Должны были похоронить семь дней назад. Моим данным восемь или девять дней.
— Ясно. Прошу прощения. Продолжайте.
— Празднуется великая победа. Быстро идет подготовка к вторжению в Делдейн. Ожидается, что оно произойдет в период между двадцатым и десятым днем, считая от сегодняшнего. Октов осудили их менторы — нарисцины, хотя те обвиняли в случившемся кого угодно, включая некоторых представителей своего народа. Аултридии, как я уже говорил, пригрозили возмездием. Нарисцины пытаются сохранить мир. Мортанвельды пока не вмешиваются, хотя они в курсе происходящего.
Анаплиан защемила двумя пальцами нижнюю губу, вздохнула и спросила:
— За сколько времени я смогу добраться до Сурсамена?
— Одну минутку, — сказал Батра и замолчал. Анаплиан решила, что он справляется с расписанием кораблей дальнего следования. Почему он так и не запомнил или хотя бы не накопил эту информацию? Возможно, он молчит намеренно, в знак осуждения: как ей пришло в голову оставить свой пост? — От ста тридцати до ста шестидесяти дней, — сказал Батра. — Разброс связан с переходом в мортанвельдское пространство.
Мортанвельдское пространство. Мортанвельды были наивысшим видом эволютов около Сурсамена. В ходе подготовительного курса Анаплиан была поражена полной трехмерной картой различных видов, населявших галактику и распространившихся настолько далеко от исходного места, чтобы понять: мы, безусловно, НЕ ОДНИ.
Стандартная звездная схема с подробным указанием влияния игроков, лучше других овладевших способами перемещения, была сказочно сложна, но все равно показывала только главные цивилизации. Группы, занимавшие две-три планетные системы, вообще не отображались, даже на голографических картах, заполняющих все поле зрения наблюдателя. Такие карты обычно перекрывали друг друга, часто были глубоко взаимосвязаны, медленно смещались, претерпевали непрерывные, постепенные, а иногда и резкие изменения. В итоге казалось, будто их составлял безумец, пробравшийся на картографическую фабрику.
Мортанвельды властвовали над огромным объемом пространства, и один его крохотный карман приходился на звезду, вокруг которой вращалась родная планета Анаплиан. Они присутствовали там или медленно распространялись в этом направлении дольше, чем существовала Культура. Потом две эти цивилизации пришли к соглашению о мирном и взаимовыгодном сосуществовании. Правда, мортанвельды считали, что их космический флот может использоваться лишь в самых неотложных случаях, когда затрагиваются их интересы.
Отдав два года, полных упорной и самоотверженной работы, изучению политики, географии, технологии и мифологии Прасадаля — и почти не обращая внимания на события за его пределами, — Анаплиан поняла: она совсем упустила из виду, что Культура является не всегалактическим сообществом, а лишь небольшой его частью, обладая при этом немалой мощью и едва ли не вызывающей вездесущностью.
— Мне дадут отпуск? — спросила она у Батры.
— Джан Серий, — сказал проволочный куст; впервые у него не только шевельнулось мнимое лицо, но и расширились бока: так человек раскидывает руки, выражая определенную эмоцию, — вы сами себе хозяйка. Вас здесь ничто не держит, только вы сами. Можете уехать в любое время.
— Но примут ли меня назад? Сохранится ли за мной место в ОО, если я сейчас вернусь домой? Смогу ли я потом вернуться на Прасадаль?
— Все это решаю не один я.
Батра отвечал уклончиво. Его слово, несомненно, имело вес, даже если окончательное решение, вероятно, принималось группкой корабельных Разумов, разбросанных по Культуре и галактике.
Анаплиан подняла одну бровь.
— Попробуйте высказать предположение.
— Я думаю, что в ОО вас снова примут. Сюда? Могу только догадываться. Как по-вашему, сколько вы будете отсутствовать?
— Не знаю, — сказала Анаплиан.
— Мы тоже не знаем. Вряд ли вы отправитесь обратно спустя несколько дней после прибытия. Возможно, вас не будет в течение стандартного года. Или дольше. Кто знает? Придется найти вам замену.
Конечно, система имела известную долю гибкости. Коллеги могли ее заменить — по крайней мере, на время. Лееб Скоперин лучше других знал, чем занимается Анаплиан в своей части планеты, и, казалось, инстинктивно понимал ее цели и методы. Он мог бы взять на себя ее обязанности без особого вреда для дела. К тому же на его попечении был начинающий агент, который принял бы часть нагрузки. Правда, так не могло продолжаться вечно. Одно дело, когда у тебя есть возможность немного расслабиться, и совсем другое — когда человек долго чувствует себя бездельником. Поэтому, с учетом поставленных задач, платформа не была переукомплектована персоналом. Батра был прав — придется подыскивать ей замену.
— Вы могли бы дать мне корабль, — сказала Анаплиан. Это позволило бы ей быстрее добраться туда и обратно.
— Гм, — сказал Батра. — Проблематично.
Эта формула была для него одним из нескольких способов отказа. Культура в данный момент проявляла максимум такта, чтобы никоим образом не задеть мортанвельдов. Официально причина не объяснялась, но существовали любопытные объяснения, а одно даже было принято всеми по умолчанию.
Анаплиан вздохнула.
— Понятно.
Впрочем, она вполне могла и остаться. Зачем возвращаться домой? Чтобы отомстить за отца? Но согласно сарлским традициям, месть не являлась дочерним долгом. К тому же сарлы, видимо, собирались с лихвой отомстить — и задолго до того, как Анаплиан успеет попасть на планету. Так или иначе, ее отца признают агрессором. Упреждающий удар, предпринятый делдейнами, несомненно, был именно упреждающим ударом — попыткой помешать сарлским войскам под предводительством короля Хауска захватить страну.
Ее возвращение может лишь ухудшить и без того плохую ситуацию. И без того хватало всякой свистопляски. Слишком уж долго она отсутствовала. Люди, наверное, не помнят ее, многое изменилось. К тому же она была женщиной. Прожив пятнадцать лет в Культуре, Анаплиан почти забыла, что воспитывалась в крайне женоненавистническом обществе. Она, конечно, может вернуться и попытаться что-то изменить, но станет лишь объектом насмешек, издевательств, презрения. Орамен умен, хотя слишком молод. Но ведь ему ничто не угрожает? Тил Лоэсп о нем позаботится.
Ее долгом, вероятно, было остаться здесь. Раз она пошла на это, надо продолжать дело и завершить то, что необходимо завершить. Анаплиан знала, что от ее работы зависит ход прасадальской истории, которая, возможно, не всегда будет развиваться так, как ей хочется; пусть эта история будет кровавой, но она, Джан Серий Анаплиан, влияет на происходящие события — и притом в лучшую сторону. На Восьмом — и на Девятом, если делдейнов действительно вынудили участвовать в этом — она будет бессильна, а то и навредит.
Нет, не этому ее учили.
Отец, говоря откровенно, отдал ее в Культуру, чтобы уплатить долг чести. Нет, ее прислали не в качестве заложника, гарантирующего выполнение неких обязательств; не предполагалось также, что ее образование продолжится и она вернется, став идеальной невестой для иностранного принца, брак с которым закрепит союз или победу в далеких краях. Ее пожизненный долг состоял в том, чтобы служить Культуре и тем отплатить за помощь, предоставленную (через человека по имени Ксайд Хирлис) ее отцу и сарлскому народу. Король Хауск без всяких экивоков дал понять дочери, что не рассчитывает больше ее увидеть.
Что ж, в этом он оказался прав.
Когда о сделке заговорили впервые, в Анаплиан боролись противоречивые чувства: гордость, ибо ей отводили столь важную роль, — и горечь, ибо отец теперь отвергал ее окончательно и бесповоротно. Но все ее существо торжествовало, и это чувство преобладало над остальными.
Наконец! Наконец она покинет это идиотское болото, сможет развиваться так, как хочется ей, а не отцу и не обществу, которое боится и унижает женщин. Возможно, взятые на себя обязательства придется выполнять всю жизнь, но это позволяло ей убраться подальше от Восьмого, от сарлов и от тех ограничений, которые она с каждым годом своего девичества чувствовала все сильнее. При ином развитии событий ей пришлось бы жить среди всего этого. Да, у нее будут обязанности, но в далеких экзотических местах, и служить она станет более важному делу. Может, даже такому, которое подразумевает действия, а не простое угождение мужу, рассчитывающему на целый королевский выводок.
Отец счел представителей Культуры изнеженными дураками: когда он предложил взять на службу одного из своих детей, Культуру заинтересовала Анаплиан, а не ее братья. Даже Ксайд Хирлис упал в глазах короля, когда предложил отправить в Культуру маленькую Джан. Между тем, насколько знала Анаплиан, Хирлиса отец ставил выше всех, кроме разве что тила Лоэспа.
Ее отец даже не стал делать вид, будто его расстраивает такой выбор, — пусть себе забирают скандальную, вечно недовольную, никчемную дочь, только бы не одного из драгоценных сыновей. Если, конечно, она хочет уехать. Представители Культуры ясно дали понять, что принуждать ее не станут. Как только они спросили, выбора у девочки, конечно, не осталось: отец расценил сделку как идеальную и стал торопить дочь с отъездом, прежде чем Культура прозреет и передумает. Но Анаплиан в любом случае сделала бы именно такой выбор.
Она притворялась. Она притворялась (перед отцом и двором), что не хочет уезжать в Культуру — точно так же от невесты ждут, что она «не захочет» переезжать к мужу. Анаплиан предполагала, что представители Культуры поймут: это лишь игра ради соблюдения приличий, следование традициям. Так и случилось, и, когда пришло время, она уехала вместе с ними. И ни разу не пожалела об этом.
Случались — и нередко — приступы тоски по дому и братьям. Даже по отцу. Случалось, она много ночей подряд засыпала со слезами на глазах. Но ни разу, ни на одно мгновение не пожалела о сделанном выборе.
Значит, ее долг состоял в том, чтобы остаться здесь. Так сказал и отец. Так считала Культура — даже руководство Особых Обстоятельств, которое рассчитывало на нее: надо было остаться. Никто на Восьмом ее не ждал. А если бы она вернулась, то вряд ли принесла бы пользу.
И все же: что такое долг? Что такое обязательства?
Она должна была вернуться и чувствовала это нутром.
Она помолчала несколько мгновений, потом сделала то, что всегда совершала с неохотой: включила свое невральное кружево и вышла через него в громадный, поразительно живой метамир — вариант мегабанка данных Культуры, приспособленный под нужды Особых Обстоятельств.
Перед ней мгновенно открылась шумная фантасмагория, затопившая все вокруг. Анаплиан в этой ошарашивающей, будто бы остановившейся вспышке времени нырнула в океан сигналов, которые воздействовали на все ее усовершенствованные органы восприятия. Это немыслимое буйство избыточных ощущений сначала приняло форму воображаемой сферы, окружившей ее. Параллельно возникло странное, но вполне убедительное ощущение, будто можно одновременно видеть все части сферы в таком красочном варианте, какого не позволяло даже улучшенное зрение. Непосредственно воспринимаемая поверхность этого громадного охватывающего шара была тоньше паутины, но в то же время она словно бы соединялась с самыми потаенными нервами женщины — эта грандиозная, изощренная имитация заполняла каждую клеточку ее существа. Ее мысль проникала до самой удаленной из мембран, каждая из которых испускала собственные пульсации, воздействующие на органы чувств, точно линза, объединяющая различные глубины в одном поле зрения.
Считалось, что для человека или человекоподобного существа это буйство восприятия есть максимально возможное приближение к тому, что испытывает Разум. Только вежливость не позволяла большинству Разумов указывать, что эта имитация является страшным огрублением, неадекватным эрзацем, бесконечно испорченным, низведенным до самого примитивного уровня вариантом того, что чувствуют они сами в каждый миг своего существования.
Анаплиан, не успев толком подумать об этом, вызвала диаграммное, дополненное данными, изображение нужной части галактики. Звезды показывались гиперболизированными точками своего истинного света, их солнечные системы — эллипсами в логарифмическом масштабе, а их общий цивилизационный облик определялся группами нот (согласно традициям Культуры, последовательность аккордов была составлена из математически чистых полнотональных гамм, звучащих постоянно от низа до верха и назад). На дополнительном прозрачном экране показывалось расписание соответствующих кораблей, а доступные маршруты были уже изображены при помощи цветового кода, в порядке убывания скорости. Толщина нити указывала на размер корабля, вероятность рейса определялась по насыщенности цвета, комфорт и отношение к пассажирам характеризовались набором запахов. На нитях имелся еще узор, делавший их похожими на канаты: он указывал на принадлежность корабля.
По большей части Анаплиан видела круги и эллипсы. Более сложные фигуры, сверх того, возникали там, где корабли должны были описывать замысловатые траектории между звездами в течение нескольких десятков или сотен стандартных дней.
На прозрачном экране, вроде бы сама собой, появилась еще одна линия, почти идеально ровная: она показывала, за сколько времени можно добраться до места, используя ближайший из Быстрых корветов Культуры. Оценочное время пути составляло двенадцать с небольшим дней; правда, почти столько же времени корабль добирался бы до Прасадаля, чтобы взять ее на борт. Другие корабли могли бы долететь быстрее, но находились от Прасадаля слишком далеко. Проекция содержала долю позитивной неопределенности — она учитывала только те корабли Культуры, которые в последнее время сообщали о своем местонахождении. Вполне вероятно, некий корабль Флота быстрого реагирования, не транслировавший свои координаты, находился еще ближе и мог положительно ответить на запрос.
Но эту возможность отрезали — Батра выразился вполне определенно. Раздосадованная женщина убрала прозрачный экран. Придется лететь предписанным маршрутом: ее, словно эстафетную палочку, будут передавать с корабля на корабль. Довольно сложный вариант.
Невральное кружево Анаплиан проделало немало сложной работы, предугадывая, чего бы ей хотелось, еще до того, как она сама эта поняла. Каким бы сказочно удобным и технически впечатляющим это ни выглядело, подобное свойство кружева беспокоило Анаплиан сильнее всех остальных и заставляло обращаться к нему как можно реже. По большому счету, ей даже не требовались дополнительные сведения, чтобы проверить приближенные цифры. Среди этого безумного переплетения линий существовал лишь один очевидный маршрут. На путешествие потребуется не меньше ста двадцати девяти дней, если отправиться в ближайшие двое суток и при условии, что мортанвельды не выкинут чего-нибудь. Многое, похоже, зависело от того, решит ли мортанвельдский большой корабль «Вдохновляющий, слияние, посылка вызова», следуя из одного шарового скопления в другое, заглянуть на петлемир Сьяунг-ун.
Анаплиан уже собиралась отключиться, но тут ее начал беспокоить пока еще смутный вопрос: что же такое эти большие корабли мортанвельдов и петлемиры? И тут же перед ней начала расцветать целая иерархия все более сложных ответов: кружево, с оголтелым энтузиазмом чересчур восторженного ребенка, которого просят продекламировать стихотворение, поспешило извлечь и предъявить всю доступную информацию. Анаплиан отключила кружево с каким-то внутренним хлопком и вышла из этого мира с обычным чувством облегчения и неясной вины. Фантомный отголосок кружева успел сообщить, что сердце ее только-только завершает биение, начавшееся при подключении.
Наступило нечто вроде пробуждения — но после снов, где все было лучше прорисованным, более живым, прекрасным и даже правдоподобным, чем в реальности. Это было второй причиной, по которой Анаплиан не любила пользоваться кружевом. Интересно, подумала она, а каково нормальное состояние для Джерла Батры?
— Прошу прощения. Я думаю, что должна лететь, — сказала она.
— Думаете, Джан Серий? — печально спросил Батра.
— Я лечу. Я должна лететь.
— Понятно, — Теперь в голосе того, кто походил на пушистый маленький куст, вроде прозвучала извиняющаяся нотка. — Такое решение будет вам кое-чего стоить.
— Я знаю.

6. СХОЛАСТЕРИЯ

Фербин отц Аэлш-Хауск’р и его слуга Хубрис Холс скакали по разбитой дороге через лес облакодрев в направлении схоластерии Ксилискин-Анджринх. Они решили двигаться долгой полуночью гелиодинамика Гуим, тускловато-красное сияние которого напоминало розовый шрам на горизонте даль-полюса. Пока что они только дважды съезжали с дороги — в первый раз, чтобы избежать встречи с отрядом конных ихтьюэнов, во второй — когда вдалеке на дороге показался паровик. Внешность принца изменилась: Холс выбрил ему голову, а волосы на лице Фербина росли быстро (они были темнее волос на голове и почти каштановыми, что непомерно его раздражало). Он снял все свои кольца и другие королевские украшения и оделся в то, что Холс нашел на поле боя.
— С трупа ? — пролопотал Фербин, оглядывая себя с ног до головы.
Холс счел за лучшее не сообщать принцу загодя о происхождении этой одежды. Облачаться в штатское для Фербина было внове.
— При беглом взгляде я не заметил на нем ран, ваше высочество, — резонно возразил Холс. — Только небольшое кровотечение из ушей и рта. И мертв он был уже дня два-три, так что все вши давно уже сбежали от холода. К тому же это был человек благородного происхождения — маркитант, если не ошибаюсь.
— Какого там благородного! Купец. — Фербин закатал рукава, выпростал руки и покачал головой.
Если воздушные силы и проводили рекогносцировку — маловероятную при такой темноте, — принц и его слуга ничего не заметили. Никто не пикировал вниз, намереваясь разобраться, что это за путники — Холс на своем рауэле и Фербин на мерсикоре, которого слуга привел на руины над рекой четырьмя днями ранее. Чтобы не уснуть по дороге, они жевали корень крайла: у Холса оказались запасы в седельном мешке. Это придавало их разговору довольно комический, на взгляд Хубриса, оборот. «Двое жвачных», — подумал он, но сказать об этом Фербину не решился.
— Хубрис Холс, твой долг — сопровождать меня, если я все-таки решу лететь.
— Позволю себе не согласиться, ваше высочество.
— Никаких несогласий. Долг есть долг. Твой или мой.
— Что касается королевства и королевских законов, то в этом я с вами не спорю, ваше высочество. Но в том, что выходит за их пределы, — тут вопрос спорный.
— Ты слуга, а я — принц! И ты должен делать то, что тебе говорят, черт тебя подери, даже будь я мелким дворянчиком с развалюхой из кирпича, шелудивой клячей и кучей детишек. Но как слуга принца, наследного принца, прибавлю я, королевского дома Хаусков... — От упрямства слуги у Фербина даже дыхание перехватило — принц был полон недоумения и недовольства. — Мой отец высек  бы тебя, Холс. Слышишь? А то сделал бы и кое-что похуже. Черт тебя побери, я ведь законный король !
— Ваше высочество, я теперь с вами и буду оставаться с вами до этой академии, а потом последую туда, куда вы сочтете необходимым, если только не пересечете рекомендованные вам пределы. До этого момента я буду рядом с вами, преданный, как всегда.
— А за пределами ты тем более должен оставаться со мной! Куда бы я ни отправился!
— Ваше высочество, прошу прощения... Моя верность — то, что остается в кастрюле, когда все выварится, так сказать, — это верность трону, а не вашему доброму высочеству. Если вы пересекаете границы владений вашего отца, то, насколько я понимаю, моя обязанность — в том, чтобы вернуться к источнику власти. А он, по моему разумению, располагается в Пурле, в королевском дворце, при условии, что все обстоит нормальным образом. Там я должен получить новые инструкции от... ну, не знаю, от того, кто их даст...
— Холс, ты что — юрист?
— Спаси господи, ваше высочество!
— Тогда заткнись. Твой долг — оставаться со мной. И закончим на этом.
— Прошу прощения, ваше высочество, но мой долг — хранить верность королю.
— Но я и есть король! Разве ты мне не долдонишь уже четыре дня, что я — законный наследник?!
— Ваше высочество, извините за резкость, но вы — некоронованный король, который твердо намерен удалиться от своего трона.
— Да! Для того, чтобы спасти свою жизнь. Искать помощь, чтобы потом вернуться и предъявить свои права на трон, если на то будет воля МирБога. И должен отметить, что, поступая таким образом, я следую самым почтенным примерам. Разве МирБог не находит убежище от забот здесь, в сердце нашего благословенного мира? Разве сами сарлы не бежали от преследований со своей родины на наш возлюбленный Сурсамен?
— И все же, ваше высочество, быть королем — значит выполнять некоторые обязанности. Нужно дать знать народу, что вы живы.
— Неужели? Отлично. — Фербин решил принять умеренно-саркастичный тон. — Значит, ты мне даешь советы? И что еще должен король?
— Ваше высочество, он должен действовать по-королевски и, если требуется, брать власть силой, а не отдавать ее...
— Хубрис Холс, не смей читать мне проповеди о том, что такое быть королем! И тем более не учи меня королевским обязанностям!
— Ни в коем случае, ваше высочество. Я соглашаюсь с вами целиком и полностью. Чтение проповедей — это дело схоластов-отшельников, к которым мы держим путь. На этот счет у меня нет возражений.
Рауэл Холса заржал, словно в знак согласия. Оба скакуна, обученные ночной езде, в буквальном смысле могли спать на ходу. Правда, время от времени им требовались тычки, чтобы оставаться на дороге.
— Я сам решу, в чем состоит мой долг, Холс. Мой долг в том, чтобы не погибнуть от рук тех, кто уже убил одного короля и глазом не моргнув убьет и второго — меня!
Холс поднял взгляд на почти богопротивную громаду Гиктурианской башни, устремляющейся, как судьба, ввысь, слева от них. От ствола, подпирающего небеса, отходили поросшие травой и лесами склоны — тем круче, чем ближе к вершине. Там, близ ровной, пугающей поверхности башни, земля и листва взрывались зеленой волной, контрастируя с бледностью гигантского цилиндра: тот мерцал в низком красном свете, словно кость давно умершего божества.
Холс откашлялся.
— Эти документы, что мы ищем, ваше высочество... они не действуют в обратном направлении?
— В обратном направлении? Что ты хочешь этим сказать, Холс?
— Может, они позволят вам спуститься в ядро и увидеть МирБога? — Холс понятия не имел, как все это действует. Он никогда не интересовался религией, хотя за подачку всегда был готов пропеть хвалу церкви. Холс давно подозревал, что МирБог — лишь еще один полувымысел, служащий для сохранения привилегий могущественных и богатых. — И вы узнаете, не поможет ли вам тамошнее Божество. — Он пожал плечами. — Это избавит нас от необходимости выбираться на поверхность, а оттуда — к внешним звездам.
— Это невозможно, Холс, — терпеливо сказал Фербин, стараясь не вспылить от такой детской болтовни. — Октам и — слава Богу — аултридиям запрещено общаться с МирБогом. Им не позволено спускаться в ядро. А потому и нам тоже.
Он мог бы ответить пространнее, но поперхнулся частицей пережеванного крайлового корня, зашелся в приступе кашля и несколько минут отплевывался и хрипел, отказываясь от неоднократных предложений Холса стукнуть его по спине.

* * *

Гиктурианско-Анджринхская схоластерия располагалась на невысоком холме, в одном дне пути от Гиктурианской башни, если следовать к близполюсу: громадная колонна возвышалась почти посредине между Пурлом и схоластерией. Как и большинство схоластерий, эта имела неприступный вид, хотя и не была укреплена. Сооружение походило на вытянутый, низкий замок без куртины. В двух башнях размещались телескопы, а не пушки. Наружные же стены, раскрашенные в самые разные цвета, приобрели залихватский вид, но принцу все равно показались мрачными. Фербин всегда испытывал трепет перед такими местами и их обитателями. Потратить жизнь на учение, размышления и созерцание — что за бездарное расточительство! Его одолевало то презрение к тем, кто отказывает себе в удовольствиях ради абстракций вроде познания, то чувство, близкое к почтению. Принца сильно впечатляло, что по-настоящему умные люди добровольно выбирают такой образ жизни.
В одно из таких мест отправилась бы Джан Серий, будь у нее возможность выбора. Но выбора у нее, конечно, не было, к тому же Культура взяла ее к себе. В своих письмах домой она описывала оплоты учености, очень похожие на схоластерии. У Фербина создалось впечатление, что она многому научилась. («Слишком многому», — как иронически-насмешливо заметил отец.) Более поздние письма, казалось, намекали на то, что сестра стала кем-то вроде воина, почти непобедимого. Поначалу в семье решили, что Джан Серий спятила, хотя вообще-то воительницы существовали. Прежде все они были убеждены, что все это в прошлом, но с другой стороны, кто мог знать наверняка? Образ жизни иноземцев — верховников, менторов, Оптим и бог знает, каких еще, — выходил за пределы их понимания. Большая часть жизни была рядом долгих оборотов колеса фортуны — белая полоса, черная полоса. Возможно, воительницы являлись частью бесконечно странного и непознаваемого будущего.
Фербин надеялся, что сестра стала воительницей. Если он доберется до нее или сумеет связаться с ней, не исключено, что Джан Серий сумеет ему помочь.
Справа от них все ярче разгоралась заря медленного, ленивого гелиодинамика Обор. Они проехали мимо начинающих схоластов, которые трудились в полях, садах и ручьях, окружавших беспорядочное нагромождение ярко раскрашенных зданий. Те кивали, выкрикивали приветствия, снимали шляпы. Фербин подумал, что они выглядят почти счастливыми.
Сарлские города все чаще давали приют схоластериям или похожим на них заведениям. Впрочем, обучение в этих городских школах имело более практический уклон, чем в древних схоластериях, обычно отдаленных и располагавшихся в сельской местности. Многие купцы и даже некоторые дворяне стали посылать своих сыновей в эти современные университеты. Фербин слышал про один такой — в Решиге, куда принимали только девочек. (Правда, все знали, что жители этого, к счастью отдаленного, города давно спятили.)
— Не вижу телеграфных проводов, — сказал Холс, обведя взглядом пестрые здания. — Может, это и к лучшему. Посмотрим.
— Что-что? — спросил Фербин.

* * *

Фербин редко молился. Он знал, что это грех; правда, грех благородный, всегда говорил он себе. Он был уверен, что терпение и даже внимание не безграничны даже у богов. Каждый отказ от молитвы приводил к тому, что в божественном суде становилось чуточку менее многолюдно, а значит, освобождалось место для более достойных, менее везучих людей, чьи молитвы благодаря Фербину получали больше шансов быть услышанными среди шума, наверняка стоявшего там. На самом деле его даже утешало сознание того, что его молитвам — молитвам принца — наверняка отдали бы предпочтение в суде МирБога: голос Фербина, естественно, звучал бы громче. А потому своим скромным, самоуничижительным отсутствием он приносил гораздо больше добра, чем кто-нибудь менее высокопоставленный, шедший на такое же самопожертвование.
И все же МирБог никуда не делся. Хотя попытка встретиться с ним — как предлагал Холс — и была откровенной глупостью, но молитвы наверняка выслушивались. Говорили, что иногда МирБог вмешивается в людские дела, творя добро, утверждая справедливость и наказывая грешников. А потому если принц не обратится к божеству, то пренебрежет своим долгом. МирБог, возможно — да нет, точно! — знает об ужасных несчастьях, которые выпали на долю Фербина и могут выпасть на долю всех сарлов, когда ими будет править узурпатор. Но пожалуй, МирБог не станет действовать, пока не получит от него, законного короля, чего-то вроде формального запроса. Фербин не знал в точности, как действуют все эти штуки, — на занятиях по Закону Божьему он всегда слушал невнимательно, — но внутренний голос подсказывал, что они действуют именно так.
«Господи милостивый, Господь Мира. Поддержи меня в моем деле, спаси от гонителей, если, гм, таковые существуют.
Если же их нет, то пусть не будет и впредь. Помоги мне бежать с планеты, помоги найти Ксайда Хирлиса и мою дорогую сестру Джан, чтобы она пришла мне на выручку. Пусть богатство и роскошество народа Культуры не отвратят ее от брата. Боже, покарай этого грязного узурпатора тила Лоэспа, убившего моего отца, да подвергнется он самым страшным и гнусным наказаниям и унижениям. Это подлый изверг, воистину — чудовище в человеческом облике! Боже, ты наверняка видел, что случилось, а если нет — загляни в мою память, эти события запечатлены там, выжжены навсегда, как клеймом. Да знал ли свет более страшное преступление? Какой ужас, совершенный между твоими небесами, может превзойти это зверство?»
Фербин обнаружил, что у него перехватывает дыхание. Пришлось остановиться, чтобы взять себя в руки.
«Господи, если ты накажешь его самым жестоким образом, я возрадуюсь. Если же нет, я восприму это как ясный и очевидный знак того, что ты не только отказываешь ему в божественном воздаянии, но и отдаешь его судьбу в руки человеческие. Возможно, это будут не мои руки — как ты, верно, знаешь, я человек мирный, чуждый действия, — но двигаться они будут по моей воле, клянусь тебе, и мрачным уделом негодяя станут боль и отчаяние. И всех, кто помогал ему, — тоже. Клянусь поруганным телом моего возлюбленного отца! — Фербин проглотил слюну и откашлялся, — Боже, я прошу об этом не для себя, а для моего народа, ты знаешь. Я никогда не хотел быть королем, хотя и готов взять на себя это бремя. Элим — вот кто должен был наследовать отцу. Орамей в один прекрасный день может стать хорошим королем. А я... я не уверен, что у меня это получится. И никогда не был уверен. Но долг есть долг».
Фербин смахнул слезу со своих плотно закрытых глаз.
«Боже, благодарю тебя за это. Да, и еще. Я прошу тебя, пусть мой идиот-слуга осознает свой истинный долг, пусть он останется со мной. Я не имею опыта в низких мирских делах, а он знает в них толк. Конечно, он бессовестный зануда, но помогает мне двигаться к цели. Я почти не выпускаю его из виду, боясь, как бы он не сбежал от меня: без него мой путь станет неимоверно трудным. И прошу тебя, пусть здешний схоласт, некто Селтис, будет расположен ко мне, пусть он забудет, что это я подложил ему кнопку на стул. И личинку в его пирог. Всего два случая — о чем тут говорить? Пусть у него окажется разрешение на путешествие по башне, пусть он отдаст его мне, чтобы я смог выбраться отсюда. Даруй мне все это, МирБог, и, клянусь жизнью отца, я воздвигну храм твоему величию, состраданию и мудрости, и храм этот посрамит сами башни! Гм... Так. Я всем своим... Нет, все. — Фербин поднялся, открыл глаза, потом снова закрыл и опять встал на одно колено. — Ах да, и благодарю тебя».
Они прибыли в схоластерию. Фербин сообщил о себе как о путешествующем дворянине с помощником (на последнем настоял Холс, тем самым повышенный в должности), которому необходима аудиенция главного схоласта. Им предоставили маленькую келью. Фербину было внове, что с ним обращаются как с обычным человеком. Отчасти это выглядело забавным, а отчасти — унизительным и даже неприятным, хотя именно это неприметное обличье спасало его от смерти. Его просили подождать, тогда как даже отец находил время принять его. Это также было для него внове. Ну, не совсем, — кое- кто из знакомых дам тоже придерживался подобной тактики. Но то было приятное ожидание, хотя временами и казавшееся невыносимым. Нынешнее же никак нельзя было назвать приятным — скорее оскорбительным.
Принц сидел на маленькой лежанке в небольшой комнатке, оглядывая ее голые стены и скудное содержимое. Он мельком взглянул на Гиктурианскую башню — окна в схоластериях старались проделывать так, чтобы те выходили на башни. Потом он оглядел свои одежды, снятые с мертвеца. Фербин сидел, обхватив себя руками и дрожа, когда раздался громкий стук. Не успел он сказать «Войдите», как дверь распахнулась и в комнату вошел Хубрис Холс. На ногах он держался нетвердо, лицо его раскраснелось.
— Ваше высочество, — сказал он, потом как будто взял себя в руки, подтянулся и изобразил кивок — вероятно, намек на поклон. От Холса пахло дымом. — Главный схоласт готов вас принять, ваше высочество.
— Я немедленно иду к нему, Холс, — сказал Фербин. Вспомнив, что МирБог, как считается, помогает тем, кто сам себе помогает, и что по этому принципу явно живет и сам Холс, он добавил: — Благодарю.
Холс нахмурился, на его лице появилось недоумение.

* * *

— Селтис, дорогой друг! Это я! — Фербин, раскинув руки, вошел в кабинет главного схоласта Гиктурианско-Анджринской схоластерии.
Пожилой человек в слегка поношенной мантии схоласта сидел за широким, забрызганным чернилами столом. Глаза его моргали за маленькими круглыми стеклами очков.
— То, что вы — это вы, сударь, есть одна из неоспоримых истин. Вы всегда, приходя с просьбой, произносите подобные трюизмы и считаете их глубокими?
Фербин оглянулся, убеждаясь, что дверь закрыта снаружи слугой-схоластом, который провел его до кабинета. Улыбнувшись, он подошел к столу главного схоласта, по-прежне- му держа руки широко раскинутыми.
— Нет, Селтис, я хочу сказать, что я — это я ! — Он понизил голос. — Я — Фербин, некогда ваш самый несносный, но, надеюсь, и самый любимый ученик. Извините, что я надел эту личину, но я рад, что она смогла обмануть вас. Можете не сомневаться: это и в самом деле я. Здравствуйте, мой дорогой друг, мой мудрейший наставник!
Селтис поднялся, на его морщинистом лице читались недоумение и неуверенность. Он сделал легкий поклон.
— Господи милостивый, теперь я вижу. — Его взгляд обшаривал лицо Фербина. — Как поживаете, мой мальчик?
— Уже больше не мальчик, Селтис, — сказал Фербин, удобно усаживаясь в кресло сбоку от стола, внутри небольшого эркера; Селтис остался сидеть за столом, глядя на бывшего ученика поверх небольшой тележки, наполненной книгами. Фербин напустил на лицо серьезное, даже измученное выражение. — Скорее молодой человек. И до недавнего времени — счастливый, беззаботный молодой человек. Дорогой Селтис, я видел, как убили моего отца, убили при ужасающих обстоятельствах...
Селтис встревоженно поднял руку, отвернулся от Фербина и сказал:
— Мунрео, прошу тебя, оставь нас.
— Слушаюсь, главный схоласт, — произнес чей-то голос.
К ужасу принца, молодой человек в мантии начинающего схоласта поднялся из-за крошечного, заваленного бумагами столика в неприметной нише и, с изумлением взглянув на Фербина, направился к двери.
— Мунрео, — сказал главный схоласт юноше, когда тот взялся за ручку двери; Мунрео обернулся. — Ты ничего не слышал. Ясно?
Юноша чуть наклонил голову.
— Да, мой господин.
— Так-так, он, видимо, учится искусству маскировки, — неловко пошутил Фербин, когда дверь за молодым человеком закрылась.
— Ему можно верить, я ручаюсь, — сказал Селтис и пододвинул собственный стул поближе к Фербину, продолжая изучать его лицо. — Напомните, кто был моим помощником при дворе.
Фербин нахмурился, надул щеки.
— Ой, не знаю... Моложавый такой. Имени не помню. — Он улыбнулся. — Прошу прощения.
— А название столицы Воэтта я, видимо, плохо вдалбливал вам в голову и оно там не осталось?
— Ах, Воэтт. Знал дочку посла оттуда. Миленькая девочка. Она была из... Ноттла? Готтла? Доттла? Что-то в этом роде. Правильно?
— Столица Воэтта — Виринити, — устало проговорил Селтис. — Теперь я не сомневаюсь, что вы — тот, за кого себя выдаете.
— Прекрасно!
— Добро пожаловать, ваше высочество. Но должен сказать — нам сообщили, что вы убиты.
— Если бы все зависело от этого негодяя, тила Лоэспа, я в самом деле был бы мертв, мой друг.
Селтис с тревогой посмотрел на него.
— Новый регент? Почему вы питаете к нему ненависть?
Фербин вкратце рассказал Селтису свою историю, начиная с того момента, когда он с сопровождающими въехал на Черьенскую гряду, чтобы обозреть поле битвы. Селтис вздыхал, дважды протирал очки, подавался назад, подавался вперед, в какой-то момент встал, обошел вокруг своего стула, выглянул из окна, снова сел. Несколько раз он покачал головой.
— И вот я со своим верным слугой явился к вам и прошу о помощи, дорогой Селтис. Сначала мне нужно передать весточку Орамену, а потом покинуть Восьмой и весь великий Мир. Я должен предупредить брата и найти сестру. Вот какие унижения приходится мне терпеть. Моя сестра провела с этими Оптимами из Культуры вот уже восемнадцать лет и, если верить ее письмам, научилась таким вещам, которые даже вас могут впечатлить. Она стала кем-то вроде воительницы, насколько я понимаю. Так или иначе, она может иметь власть и влияние, которых нет у меня, или воззвать к чужим власти и влиянию. Помогите мне добраться до нее и предупредить брата, Селтис, и моя благодарность, клянусь вам, будет безграничной. Я законный король, хотя еще и не помазанник. Мое восхождение на трон — дело будущего, как и ваше вознаграждение. И при всем том, человек вашей мудрости и учености, несомненно, лучше меня знает долг подданного по отношению к суверену. Полагаю, вы понимаете, что я прошу лишь о том, на что имею полное право.
— Ну что ж, Фербин, — сказал старый схоласт, откинувшись к спинке своего стула и снимая очки, чтобы снова их осмотреть. — Не знаю, что для меня было бы неожиданнее: узнать, что ваши слова — чистая правда или что ваши способности к сочинительству улучшились в миллион раз. — Он снова водрузил очки на нос. — Откровенно говоря, я бы предпочел, чтобы ваши слова были выдумкой. Мне было бы спокойнее знать, что вам не пришлось наблюдать за этой сценой, что вашего отца не убивали, а регент — вовсе не чудовище. Но я склонен поверить вам. Я соболезную вам так, что это не выразить словами. Однако, надеюсь, вы понимаете, что я попытаюсь как можно больше сократить ваше пребывание здесь. Я сделаю все, что в моих силах, дабы помочь вам, и отправлю одного из старших тьюторов с посланием к вашему брату.
— Спасибо, мой старый друг, — с облегчением сказал Фербин.
— И тем не менее вы должны знать, что о вас ходят всякие слухи, Фербин. Говорят, что вы бежали с поля боя и вскоре были убиты. И еще: теперь, когда вы считаетесь мертвым, вас будто бы обвиняют во множестве преступлений против государства и общества, серьезных и не очень.
— Что?! — воскликнул Фербин.
— Именно так, — подтвердил Селтис. — Судя по всему, вас хотят объявить дезертиром. А кроме того — на случай, если вы остались-таки в живых, — обесчестить вас, чтобы любой, кому вы доверитесь, тут же сообщил властям. Будьте же осторожны, молодой человек, который был мальчиком, и принц, который надеется стать королем.
— Бесчестие и подлость, — выдохнул Фербин, чувствуя, как пересыхает у него во рту. — Несправедливость и клевета. Невыносимо. Невыносимо. — Он почувствовал страшный прилив злости, так что даже руки задрожали, и с удивлением посмотрел на свои трясущиеся пальцы, потом проглотил слюну, со слезами глядя на старого наставника. — Вот что я вам скажу, Селтис. Я все время чувствую, что мой гнев уже не может стать сильнее, что он достиг пределов, за которыми станет непереносимым для человека, и все же ярость моя постоянно возрастает. И все это — из-за кучи испражнений по имени тил Лоэсп.
— Учитывая все сказанное вами, — заметил Селтис, вставая, — этому вовсе не следует удивляться. — Он подошел к шнурку, висевшему на стене за столом. — Хотите выпить?
— От хорошего вина не откажусь, — оживился Фербин. — Мой слуга предпочитает напитки, которыми я не стал бы мыть задницу своему рауэлу.
Селтис дернул за шнурок, вдалеке раздался звон гонга. Он снова подошел к принцу и сел рядом с ним.
— Значит, вы хотите, чтобы я попросил октов пустить вас в башню и доставить на поверхность.
— Можно сказать и так, — нервно произнес Фербин, подаваясь вперед. — Конечно, теоретически существуют королевские прерогативы, которыми я мог бы воспользоваться, но это равняется самоубийству. С вашим пропуском я смогу обмануть шпионов и осведомителей тила Лоэспа.
— Не только шпионов и осведомителей: возможно, даже армию и весь народ. Все, кто считает себя верноподданными, станут видеть врага в том, чьими верноподданными они должны быть.
— Это верно. Я должен довериться своему разуму и разуму моего слуги, хоть он порой и приводит меня в бешенство.
Фербину показалось, что у Селтиса озабоченный вид.
К дверям подошел слуга и выслушал заказ на вино. Когда дверь снова закрылась, Фербин подался вперед и торжественно проговорил:
— Я молился МирБогу, мой добрый Селтис.
— Вреда это не принесет, — сказал главный схоласт, по-прежнему озабоченный.
Кто-то громко постучал в дверь.
— Войдите! — сказал Селтис и обратился к принцу: — На кухне обычно не так растороп...
В комнату влетел Хубрис Холс, поклонился главному схоласту, а Фербину сказал:
— Ваше высочество, боюсь, что нас обнаружили.
Фербин вскочил на ноги.
— Что? Как?
Холс неуверенно посмотрел на Селтиса.
— Маленький схоласт на крыше, ваше высочество, — он просигналил с помощью оптического телеграфа пролетавшему патрулю. — Три рыцаря на каудах направляются сюда.
— Мунрео, — сказал, тоже вставая, главный схоласт.
— Может, они просто... с визитом? — спросил Фербин.
— Сейчас нужно исходить из худшего, — сказал Селтис, подходя к своему столу. — Вам лучше поспешить. Я постараюсь задержать их, насколько смогу.
— С нашими скакунами от них не уйти! — возразил Фербин. — Селтис, у вас есть летающие звери?
— Нет, Фербин, у нас их нет. — Схоласт вытащил ключик из ящика, откинул к стене ковер за столом, со стоном опустился на колени и, открыв маленькую дверцу в полу, вытащил два толстых серых конверта, надежно затянутых металлическим шнурком. Открыв клапаны конвертов, он быстро вписал имена и поставил штамп схоластерии. — Держите, — сказал он, протягивая конверты Фербину. — Башня Д’ненг-оал. Башнемастера зовут Айайк.
— Айк, — повторил Фербин.
Селтис цокнул языком и записал для него имя.
— Айайк, — сказал принц. — Спасибо, Селтис. — Он повернулся к своему слуге. — Ну, Холс, что будем делать?
Холс посмотрел на него с мучительным выражением на лице.
— У меня против воли родилась идея, ваше высочество.

* * *

Три кауда были привязаны к кольцу на плоской крыше главного здания схоластерии. На громадных летучих зверей собрались поглазеть зеваки — в основном молодые схоласты и слуги. Звери сидели на задних лапах и жевали то, что было в намордных мешках. Судя по всему, они презрительно игнорировали собравшуюся толпу. Порывы теплого ветра взъерошивали их гребни, заставляли хлопать цветастые попоны под крыльями седел. Фербин и Холс поспешили вверх по ступенькам и прошли на другую сторону крыши.
— Дорогу! — кричал Холс, пробиваясь сквозь толпу.
Фербин вытянулся во весь свой рост, шагая размашистым мужским шагом, с высокомерным выражением на лице.
— Да! Прочь с дороги! — кричал он.
Холс отодвинул в сторону двух молодых людей, потом показал на другого:
— Ну-ка, ты, отвяжи двух зверей. Только двух. Быстро!
— Их хозяева поставили меня охранять их, — возразил молодой человек.
— А я говорю — отвяжи. — Холс вытащил свой короткий меч.
Как же они здесь далеки от жизни, подумал Фербин, видя, как расширяются глаза молодого человека и как он принимается дрожащими пальцами отвязывать одного из зверей. Поразиться при виде кауда и испугаться обнаженного меча!
— Ты! — закричал Холс на другого юнца. — А ну помоги ему!
Фербин испытывал гордость за Холса, к которой примешивалась доля зависти — даже некоторая досада, признался он себе. Жаль, что сам он не был таким же энергичным или хотя бы полезным. Пытаясь вспомнить, как выглядел Мунрео, принц обвел взглядом лица собравшихся, числом около двадцати.
— Здесь есть Мунрео? — возвысил голос Фербин, перекрывая шепоток юных схоластов.
— Он ушел с рыцарями, сударь, — сказал кто-то.
Шепоток возобновился. Фербин оглянулся и обвел взглядом лестницу, ведущую на крышу.
— Кто здесь старший? — пролаял он.
Схоласты переглянулись, и скоро вперед вышел высокий парень.
— Я.
— Ты знаешь, что это такое? — спросил Фербин, вытаскивая из кармана два плотных конверта. Снова расширенные глаза, кивки. — Если вы преданы вашему главному схоласту и законному королю, то обязаны ценой своей жизни охранять эту лестницу. Никто больше не должен подняться сюда. И отсюда никого не выпускайте, пока мы здесь.
— Да, сударь.
На лице высокого схоласта поначалу нарисовалось сомнение, но потом он направился к лестнице вместе с двумя однокашниками, где все трое и встали.
— Остальных я прошу отойти туда, — Фербин указал на дальний угол крыши.
Схоласты подчинились, хотя и не без ропота. Фербин повернулся. Холс тем временем снял намордный мешок с одного из каудов и встряхнул его, вываливая содержимое. Животное протестующе вякнуло, но Холс развернул его мордой к ближайшему краю крыши и быстро накинул пустой мешок ему на голову.
— Прошу сделать то же самое с другим, ваше высочество, — сказал он Фербину, направляясь ко все еще привязанному кауду. — Он должен смотреть в ту же сторону, что первый.
Фербин сделал то, о чем просил Холс, начиная все понимать. К горлу подступила тошнота. Два кауда с намордными мешками на головах послушно положили головы на крышу и, видимо, тут же уснули.
Холс успокаивал третьего кауда, похлопывая его по носу и бормоча ласковые слова, хотя его короткий меч был уже приставлен к длинной шее. Затем он резким движением полоснул животное по горлу. Оно дернулось, натянув привязанные поводья, и свалилось на спину. Крылья кауда наполовину раскрылись, потом снова сложились, длинные ноги взбрыкнули. Потом — под потрясенные крики некоторых схоластов — кауд замер. Темная кровь заструилась по пыльной крыше.
Холс отер кровь с меча, вложил его в ножны и, пройдя мимо Фербина, сорвал намордные мешки с двух оставшихся каудов. Те подняли головы, из широких ртов вырвалось низкое ворчание.
— Садитесь, ваше высочество, — сказал Холс. — Постарайтесь, чтобы он не увидел мертвого.
Фербин запрыгнул на ближайшего к нему кауда, устроился понадежнее в седле и пристегнулся. То же самое сделал и Холс. Фербин застегивал на себе куртку, когда его кауд, выгнув длинную кожистую шею, оглянулся и посмотрел на всадника с недоуменным, как показалось Фербину, выражением. Возможно, он наконец осознал, что наездник сменился. Глупость каудов вошла в поговорку. На протяжении поколений из них выбивали начатки разума, прививая взамен послушание и выносливость. Фербин никогда не слышал, чтобы кауд был приучен только к одному наезднику. Он похлопал летучую тварь по морде, подтянул вожжи, потом стукнул ногами по бокам. Животное встало на сильные, длинные ноги и с сухим шуршанием полураспахнуло крылья. Мгновение — и Фербин оказался высоко над головами потрясенных, даже испуганных схоластов.
— Готовы? — прокричал Холс.
— Готов! — откликнулся Фербин.
Они подогнали каудов к краю крыши. Те перемахнули через парапет и одним духом ринулись в воздух, отчего у наездников перехватило дыхание. В это время со стороны лестницы раздались крики. Фербин гикнул — отчасти от страха, отчасти от радости, — когда громадные крылья со щелчком распахнулись и он вместе с каудом начал падать на брусчатку двора двенадцатью этажами ниже. Воздух свистел у него в ушах. Кауд стал выходить из пике, и Фербин почувствовал, как его прижимает к седлу. Он бросил взгляд вбок, на Холса — тот с мрачным лицом натягивал обеими руками вожжи, выравнивая животное. Наконец гигантские звери захлопали крыльями. Послышался далекий треск — вероятно, ружейные выстрелы. Что-то просвистело между каудом Фербина и каудом Холса, но они уже быстро удалялись от схоластерии, летя над полями и реками.

7. ПРИЕМ

Прием состоялся в величественном зале дворца после похорон умершего короля: тот упокоился в семейном мавзолее Хаусков, невдалеке от дальполюсной стороны городских стен. С утра шел дождь, и за высокими окнами большого зала было пасмурно. В зеркальных стенах отражались сотни свечей; король недавно установил во дворце светильники с ламповым камнем и параллельно провел электрическое освещение, но оба оказались не очень надежными. Поэтому Орамен обрадовался, увидев свечи. Свет от них был мягче, и в комнате не пахло вонючими газами от лампового камня.
— Фантиль! — воскликнул Орамен, увидев секретаря двора.
— Да, ваше высочество. — На Фантиле было самое что ни на есть официальное одеяние, отороченное красными траурными лентами. Он низко поклонился при виде принца. — Это самый горестный день в моей жизни. Мы должны надеяться, что он знаменует окончание скорбных времен.
— Мой отец не желал бы ничего иного. — Орамен увидел двоих помощников Фантиля, ждущих за спиной у секретаря: они переминались с ноги на ногу, как дети, которым хочется в туалет. Орамен улыбнулся. — Кажется, вас ждут, Фантиль.
— Позвольте оставить вас, ваше высочество?
— Конечно, — сказал Орамен, отпуская Фантиля, которого ждали его обязанности. День у секретаря, верно, выдался трудный. Сам принц был вполне удовлетворен своими обязанностями — стоять и наблюдать.
В большом, гулком зале, казалось, царила атмосфера облегчения. Орамен лишь недавно начал чувствовать, что такое атмосфера. Как ни удивительно, но именно этому его специально учил Фербин. Прежде Орамен был склонен избегать разговоров о таких абстракциях, как «атмосфера», считая их несущественными, — пусть об этом, за неимением более достойных предметов, разглагольствуют взрослые. Теперь он поумнел и, размышляя о собственной печали, пытался оценить общий эмоциональный настрой подобных собраний.
За прошедшие годы Орамен многому научился у брата. В основном это касалось того, как избежать трепки — чтобы наставники не драли тебя за патлы, чтобы обманутые заемщики не обратились к твоему отцу за получением карточного долга, чтобы разгневанные отцы и мужья, требующие сатисфакции, не добрались до тебя и так далее. Но если говорить об атмосфере, то Фербин преподал младшему брату настоящий урок, а не просто подал плохой пример.
Фербин научил Орамена прислушиваться в таких случаях к собственным ощущениям. Это было нелегко. Чувства нередко переполняли Орамена в непростой светской обстановке, и он пришел к убеждению, что в подобных обстоятельствах испытывает все возможные эмоции (и они тем самым взаимно уничтожаются) или вообще никаких. Бывало иначе — он присутствовал на церемонии или собрании, но так, словно его там не было, чувствуя себя посторонним и непричастным к событию — потеря времени для него самого, малоприятные ощущения для других. Его не сильно мучила неполноценность в светском плане — ведь сыну короля почти все сходит с рук, что и пытался постоянно доказывать Фербин. Но это стало раздражать Орамена, и он знал, что с годами раздражение будет только нарастать. Поэтому он, хоть и был младшим принцем, решил, что надо активнее проявлять себя на церемониях и светских приемах.
Благодаря случайным урокам Фербина Орамен научился достигать внутреннего спокойствия, а потом усиливать те чувства, что оставались, и ориентироваться на них. Поэтому, если недолгое пребывание на светском приеме отчего-то вызывало напряжение, значит, и общая атмосфера на этом собрании была несколько напряженной. Если же он чувствовал себя легко, значит, общая атмосфера была спокойной.
А вот в них, думал Орамен, стоя в большом зале и глядя на собирающихся людей, видна искренняя печаль, смешанная с подспудным опасением: что будет теперь, когда умер великий король (бывший монарх сильно вырос после смерти в глазах подданных, словно становился легендой)? Но замечалось и некоторое возбуждение. Все знали о приготовлениях к атаке на почти беззащитный, как считалось, Делдейн. А следовательно, война — как полагал покойный король, последняя в истории — приближалась к окончанию.
Сарлы были близки к достижению цели, которую почти всю жизнь преследовал Хауск: делдейны потерпят поражение, презренные и ненавистные аултридии придут в замешательство, МирБог будет защищен (или даже спасен?), и окты, давние союзники сарлов, исполнятся благодарности, а может, и почувствуют себя обязанными. Наступала новая эпоха мира, согласия и прогресса, о которой столько говорил король Хауск. Сарлы покажут себя великим народом, станут набирать силу и влияние на всей планете, затем в населенных чужеземцами верхних небесах и сделаются полноправными участниками большой игры, эволютами, цивилизацией, достойной (когда-нибудь, в отдаленном будущем) общаться на равных даже с Оптимами галактики — мортанвельдами, Культурой и прочими.
Орамен знал, что именно к этому всегда стремился отец. Хауск понимал, что не доживет до этого дня, как и Орамен или даже дети Орамена. Но ему было достаточно знать, что он хоть немного приблизился к этой, увы, далекой цели, что его усилиями создан прочный фундамент для великой башни, сложенной из устремлений и подвигов.
Сцена невелика, зато зрителей много — так звучала любимая поговорка Хауска. Отчасти король имел в виду, что МирБог наблюдает и, может быть, даже воздает должное совершаемому сарлами во имя его. Тут, правда, была трудность — ведь сарлы являлись примитивной цивилизацией, почти смехотворно недоразвитой по меркам тех же октов, не говоря уже о нарисцинах, а тем более мортанвельдах и других Оптимах. Но истинное величие в том и состояло, чтобы делать все возможное, имея то, что имеешь. И тогда твое величие, твоя целеустремленность, твоя решимость и непоколебимость будут оцениваться более сильными народами не в абсолютном плане — в этом случае твои свершения вряд ли заметят, — а в относительном, с учетом небольших возможностей сарлов.
В некотором смысле, как однажды сказал отец (он редко впадал в созерцательное настроение, и такие случаи запоминались надолго), сарлы и подобные им народы гораздо сильнее, чем тысячекратно более развитые Оптимы с их миллионами искусственных миров, кружащихся в небесах, с их думающими машинами, рядом с которыми простые смертные казались ничтожествами, и миллиардами звездолетов, плывущими между светилами, как металлический крейсер — среди морских волн. Орамен нашел это заявление, мягко говоря, примечательным.
Его отец утверждал, что уже сама изощренность, свойственная Оптимам и им подобным, ограничивает их. Великий звездный остров за пределами Сурсамена имел громадные размеры, и все же галактика была довольно густонаселенным, обжитым и обустроенным местом. Оптимы — мортанвельды, Культура и прочие — были сознательными, воспитанными, цивилизованными народами и существовали бок о бок со своими соседями по Большому овалу. Их царства и поля влияния — а в какой-то мере также история, культура и достижения — перемешивались и частично совпадали, что уменьшало их сплоченность как организованных сообществ, делало их неспособными к оборонительной войне.
Точно так же у них не было или почти не было причин для соперничества, а значит, и для войн. Вместо этого они были повязаны множеством пактов, контрактов, конвенций и даже взаимопониманием — во многом невысказанным. Все это имело целью сохранить мир, избежать трения между существами, несхожими по форме, но достигшими одинакового уровня цивилизационного развития: такого, при котором дальнейший прогресс мог только увести в сторону от реальной жизни галактики.
В итоге, если отдельные личности и пользовались едва ли не полной свободой, общество в целом располагало минимальной свободой выбора, явно не отвечавшей его колоссальному военному потенциалу. По большому счету, ему практически нечего было делать. На этом уровне не случалось или почти не случалось серьезных войн, борьбы за место под солнцем и за власть — разве что шли едва заметные, неспешные маневры. Последний серьезный — скажем так, заметный — конфликт случился тысячу коротких лет Восьмого назад, когда Культура сражалась с идиранами, а борьба — по крайней мере, со стороны Культуры — велась, как ни странно, за принципы. (Орамен подозревал, что, если бы Ксайд Хирлис не подтвердил этого, отец никогда бы не поверил в такую нездоровую бессмыслицу.)
У Оптим не было ни королей, которые вели бы целые народы к единой цели, ни настоящих врагов, с которыми приходилось бы драться, ни материальных ценностей, которые они не могли бы при желании создать без особых затрат и в любых количествах. А потому им не нужно было сражаться за ресурсы.
Но сарлы, обитатели Восьмого, маленькая доблестная раса, были вольны угождать своим склонностям и свободно предаваться своим разборкам. Фактически они могли делать все, что угодно, насколько позволял технический уровень. Разве это не прекрасно? Некоторые из пактов Оптимы были снисходительно сформулированы так, чтобы народы вроде сарлов могли беспрепятственно вести себя подобным образом во имя невмешательства и сдерживания культурного империализма. Разве это не щедрый подарок? Право пробиваться к власти и влиянию мечом, ложью и мошенничеством было гарантировано принципами чужой цивилизации!
Король находил это весьма забавным. Сцена невелика, зато зрителей много! Еще он напоминал Орамену: никогда не забывай, что можно оказаться участником спектакля и даже не подозревать об этом. Оптимы беспрепятственно могли наблюдать за всем, что происходит среди народов, беззащитных против таких технологий, — как, например, сарлы. Для Оптим это был один из способов немного расцветить свое существование и напомнить себе, что такое варварская жизнь. Они наблюдали, подобно богам, и, хотя шпионаж ставился под контроль, согласно всевозможным соглашениям и пактам, последние не всегда соблюдались.
Нездорово? Может быть. Но народам вроде сарлов приходилось платить эту цену за разрешение вести себя таким образом. Иначе Оптимы сочли бы их поведение слишком отвратительным и не стали бы его терпеть. Ну да ничего. Вдруг когда-нибудь потомки нынешних сарлов будут летать между звездами и наблюдать за собственными подопечными-вар- варами! К счастью, сообщил отец юному Орамену, они оба тогда уже будут благополучно мертвы.
Никто не знал, насколько пристально наблюдают за сар- лами. Орамен задавал себе этот вопрос, оглядывая большой зал. Может, глаза иноземцев наблюдают за этим огромным собранием в темно-красных одеяниях. Может, вот прямо сейчас они устремлены на него.
— Орамен, мой милый юный принц, — сказала дама Ренек, оказавшаяся вдруг рядом с ним, — вы не должны стоять здесь! Люди решат, что вы — статуя! Идемте — проводите меня к безутешной вдове, и мы вместе отдадим ей дань уважения. Что скажете?
Орамен улыбнулся и взял даму под руку. Ренек была ослепительно красива в малиновом платье. Волосы цвета ночи выбивались из-под алого траурного чепца — всюду торчали колечки и завитки, обрамлявшие идеально гладкое, безупречное лицо.
— Вы правы, — сказал Орамен. — Мне следует подойти к этой даме и сказать ей необходимые слова.
Они вместе пошли сквозь толпу. С того момента, как Орамен в последний раз обращал внимание на собравшихся, их стало намного больше — кареты доставили новых скорбящих. Теперь здесь были сотни людей, одетые в различные оттенки красного. Только эмиссар урлетинских наемников и командир рыцарей-ихтьюэнов, этих воинов благочестия, получили послабление, но и они отдали дань традиции. Эмиссар снял почти все высушенные частицы своих врагов, обычно притороченные к одежде, и напялил коричневую шапочку, которую наверняка считал красной. А командир рыцарей прикрыл алой вуалью самые жуткие шрамы на лице. Здесь были не только гуманоиды: обоняние сообщило Орамену о присутствии посла октов — Киу.
И посреди этой толпы — придворные животные. Инты — стелющиеся по полу, переливающиеся пушистые волны — постоянно втягивали воздух и радостно бросались за ярко-красными лентами; риры осторожно, крадучись, шествовали вдоль стен — стройные, высотой до колена, еле переносившие свои алые воротники; чупы скакали и прыгали по натертым до блеска деревянным плитам, тыкались в бедра и поясницы, нервничали при виде чужеземцев, гордо несли на спинах маленькие детские седла, перевязанные по бокам красным — цветом траура. На всех больших скакунах королевства в этот день были алые чепраки.
Следуя за Ренек, чье шуршащее красное платье разрезало толпу, Орамен одарял улыбками множество слегка встревоженных лиц, стараясь нащупать правильное соотношение глубокой скорби и ободряющего сочувствия. Ренек шла, скромно опустив голову, но в то же время, казалось, ощущала каждый брошенный на нее взгляд и подпитывалась вниманием толпы.
— Вы выросли, Орамен, — сказала она, замедляя шаг, чтобы идти бок о бок с принцем. — Еще вчера казалось, что я могу смотреть на вас сверху вниз. Но теперь это в прошлом. Теперь вы стали выше меня — почти что мужчина.
— Надеюсь, это и вправду я расту, а не вы уменьшаетесь.
— Что? Ах, конечно! — сказала Ренек и сжала его руку, всем своим видом изображая смущение. Затем она подняла голову. — Так много народу, Орамен! Все они теперь — ваши друзья.
— Раньше я не испытывал недостатка в друзьях. Но, видимо, я должен признать, что ошибался.
— Вы пойдете с армией, Орамен, — туда вниз, в Девятый, — чтобы сражаться с этими подлыми делдейнами?
— Не знаю. На самом деле решаю не я.
Ренек опустила глаза на подол своего изящного красного платья, вскидывавшийся перед ней с каждым шагом.
— Возможно, решать все же должны вы.
— Возможно.
— Я надеюсь, победа не за горами! Я хочу увидеть Великий водопад Хьенг-жара и Безымянный Город.
— Как мне говорили, и там и там — потрясающие виды.
— Моей подружке Ксайдии — она, конечно, старше меня, но все же, — как-то раз удалось посмотреть на них. В не столь суровые времена. Ее отец был послом у делдейнов и взял ее с собой. Она говорит, что ничего подобного в жизни не встречала. Целый город. Представьте только! Как хочется их увидеть!
— Не сомневаюсь, что это произойдет.
Они подошли к тому месту, где сидела Харн, дама Аэлш, в окружении собственных фрейлин, многие из которых сжимали в руках платки и промокали глаза. У самой Харн глаза были сухи, хотя и полны горечи.
Покойный отец Орамена ни одну из своих женщин не сделал королевой, держа это место вакантным на тот случай, если вдруг потребуется закрепить мятежную или крайне необходимую территорию. Говорили, что Хауск несколько раз был близок к тому, чтобы жениться. Такие разговоры часто шли среди послов и королевских дипломатов; если верить слухам, король был женат почти на всех мыслимых принцессах Восьмого и минимум на одной из Девятого. Однако благодаря его военным успехам для закрепления завоеваний так и не потребовался стратегический брак. Король предпочитал поэтому тактические союзы с аристократией собственного королевства, тщательно подбирая себе наложниц.
Мать Орамена, Аклин, дама Блиск, — которая родила и его старшего брата, горько оплакиваемого Элима, — была сослана вскоре после рождения Орамена. Как говорили, это случилось по настоянию Харн — будучи старше, та чувствовала, что ее положение уязвимо. А может, две женщины просто поссорились — разные придворные выдвигали разные версии. Орамен не помнил свою мать — только нянек, слуг и отца, который бывал наездами и умудрялся казаться еще более далеким, чем начисто отсутствующая мать. Ее выслали в Херетесур — островную провинцию в океане Виламиан, вдали от Пурла. Теперь, когда Орамен стоял ближе к подлинному источнику власти, одной из его целей было вернуть мать ко двору. Он никому не открывал своего намерения, но почему-то чувствовал, что Харн знает о нем.
Последним представителем этой большой и несчастливой семьи стала Вейм, дама Анаплиа. Она всегда была хрупкой, а тяжелая беременность доконала ее. Доктора сказали королю, что спасти можно либо ребенка, либо мать. Хауск предпочел спасти ребенка, ожидая мальчика, но вместо этого был осчастливлен недоношенной крошечной девочкой. Несчастье так потрясло короля, что ребенок целый месяц оставался без имени. Наконец девочку нарекли Джан. Шли годы. Король не делал тайны, в первую очередь от Джан, что если бы знал обо всем заранее, то в жертву принесли бы ее. Он утешался только тем, что девочку можно будет выдать замуж и получить дипломатическую выгоду.
Под конец жизни король взял еще двух молодых наложниц, хотя их и содержали в малом дворце на другом конце города — опять же по настоянию Харн, если верить дворцовым слухам. Но именно Харн признали полноправной вдовой, отказав ей только в титуле. Две юные наложницы даже не присутствовали на похоронах — впрочем, никто их и не звал.
— Моя добрая дама, — сказал Орамен, низко кланяясь Харн, — только в вас я чувствую глубокую скорбь, равную моей и даже превосходящую ее. Я прошу вас принять мои искренние соболезнования. Если среди этого темного времени пробьется луч света, пусть им станет наше сближение. Пусть смерть моего отца и вашего сына установит более теплые отношения между нами. Король всегда стремился к гармонии, пусть даже через изначальный конфликт, а Фербин был настоящим гением общения. Мы можем воздать должное им обоим, установив между собой согласие.
Эту речь — тщательно составленный набор слов — Орамен подготовил несколько дней назад. Он хотел сказать «смерть короля», но получилось по-другому, а почему — непонятно. Принц был недоволен собой.
Дама Аэлш сохранила строгое выражение на лице, но при этом едва заметно кивнула.
— Благодарю вас за эти слова, принц. Я уверена, мы оба будем счастливы, если при дворе воцарится согласие. Мы должны сделать для этого все возможное.
Вот этим, подумал Орамен (Ренек подошла к Харн сбоку, взяла ее руки в свои, пожала их и заговорила о том, как невыносима ее скорбь), и придется ограничиться. Нет, его не отвергли с порога, но он ожидал вовсе не этого. Он перехватил мимолетный взгляд Харн, пока Ренек продолжала свою речь, поклонился и отвернулся.

* * *

— Как идут приготовления, фельдмаршал? — спросил Орамен у недавно назначенного главнокомандующего.
Костлявый до отвращения Уэрребер стоял с бокалом в руке, глядя на хлеставший за окном дождь. Повернувшись, он сверху вниз посмотрел на Орамена.
— Удовлетворительно, ваше высочество, — мрачно ответил военачальник.
— Судя по слухам, наступление начнется через десять дней.
— Я тоже слышал об этом, ваше высочество.
Орамен улыбнулся.
— Мой отец был бы счастлив возглавлять нашу армию сейчас.
— Да, ваше высочество.
— Нам сильно будет его не хватать? Я хочу сказать, в исходе кампании нет сомнений?
— Это большая потеря, ваше высочество, — сказал Уэрребер. — Но он оставил армию в превосходном, как никогда, состоянии. И солдаты, конечно, горят желанием отомстить за его смерть.
— Гм, — проговорил Орамен, нахмурившись. — Я слышал, что пленные делдейны после его смерти были перерезаны.
— Убиты, ваше высочество. Война есть война.
— Но это случилось после сражения. По всем правилам, обращение с ними должно быть таким, какого мы бы хотели для наших пленных.
— Да, и после сражения тоже были убитые, сэр. Это достойно сожаления. Солдаты, несомненно, ослепли от горя.
— А вы были с ним в момент смерти, дорогой Уэрребер? Вы помните такой приказ?
Фельдмаршал подался назад и чуть подтянулся: он явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Ваше высочество, — сказал он, глядя на принца поверх своего большого и длинного носа, — это прискорбно, но порой бывает так, что обходить молчанием некоторые вещи — благо для всех. Лучше не бередить свежую рану. Это не принесет ничего, кроме боли.
— Ах, Уэрребер, меня не было у смертного одра моего отца. И мне надо знать, как это произошло, — ведь я же сын. Не поможете ли вы запечатлеть это событие в моей памяти, чтобы я мог наконец оставить его в прошлом? Иначе мне будет казаться, что сцена, слова, поступки постоянно меняются, потому что для меня нет определенности. Это станет застарелой раной, я буду бередить ее снова и снова.
Фельдмаршал выглядел очень смущенным — Орамен никогда его таким не видел.
— Я не был с вашим отцом, когда он умирал, — сказал Уэрребер. — Я был с экзалтином и получил известие в дороге, а потом долго стоял снаружи здания — не хотел мешать, пока там пытались спасти короля. Я не слышал, чтобы ваш отец отдавал такой приказ касательно пленных, но это не значит, что приказа не было. Впрочем, уже неважно. Умерщвлен ли враг по приказу или в приступе горя, его не воскресить.
— Нет, я не желаю обсуждать это, — сказал Орамен. — Меня больше волнует репутация отца.
— Должно быть, его мучили сильная боль и отчаяние, ваше высочество. В таких случаях люди не могут отвечать за свои поступки. Они становятся сами не свои и говорят такие слова, каких обычно никогда бы не сказали. Даже самые отважные люди. Смерть не всегда бывает назидательной. Повторяю, ваше высочество, лучше в этом не копаться.
— Вы хотите сказать, что отец умер совсем не так, как жил? Он счел бы это тяжелым обвинением.
— Нет, ваше высочество, я этого не говорю. И в тот момент, когда он умер, меня рядом не было. — Уэрребер помолчал, словно не зная, как точнее выразиться. — Ваш отец был храбрейшим из всех, кого я знал. Не представляю, чтобы он не проявил стойкости перед лицом смерти, как делал не раз, смотря ей в глаза. Но он был не из тех, кого сильно влекло прошлое. Даже совершив ошибку, он извлекал из нее урок, а потом забывал о ней. Мы должны поступать так, как поступил бы он, и смотреть в будущее. А теперь, ваше высочество, прошу прощения, но меня ждут в штабе. Планирование операции еще далеко не закончено.
— Конечно, Уэрребер, — сказал Орамен, прикладываясь к бокалу. — Я не хотел задерживать вас или без надобности растравлять какие-то раны.
— Да, ваше высочество. — Фельдмаршал поклонился и вышел.

* * *

Орамен счел себя в какой-то мере избранным — ему столько удалось извлечь из Уэрребера, слывшего молчуном. Этого совсем нельзя было сказать об экзалтине Часке — следующем, к кому обратился принц, желая знать все обстоятельства смерти отца. Экзалтин был округл телом и лицом, а в темно-красных одеяниях казался еще толще. Он разразился длинной историей о своем присутствии при последних минутах короля, сводившейся к тому, что его, Часковы, глаза были полны слез, а в ушах стоял единогласный скорбный плач, так что ничего толком он,Часк, не запомнил.
— А как продвигаются ваши занятия, юный принц? — спросил экзалтин так, словно возвращался к более важной теме. — Продолжаете пить из источника знаний? Да?
Орамен улыбнулся. Он привык к тому, что взрослые спрашивают о его любимых школьных предметах, когда не могут придумать ничего другого или хотят уйти от неприятного разговора. А потому он отделался общими словами и удалился.

* * *

— Говорят, что мертвые смотрят на нас из зеркал. Это правда, Джильюс?
Королевский врач повернулся с испуганным лицом, потом споткнулся и чуть не упал.
— Ваш... да, принц Орамен.
Доктор был маленьким человечком и обычно выглядел напряженным и нервным на вид. Но сейчас его словно переполняли бодрость и энергия. Кроме того, он непрерывно покачивался и смотрел стеклянным взглядом, отчего казался выпившим. Перед тем как Орамен подошел к нему, он смотрел на свое отражение в одном из зеркал, которые покрывали половину стен зала. Орамен искал доктора, пробираясь сквозь толпу, принимая выражения сочувствия, не скупясь на подобающие случаю комплименты и стараясь казаться — и быть — исполненным скорби, мужества, спокойствия и достоинства одновременно.
— Вы видели моего отца, Джильюс? — спросил Орамен, кивая на зеркало, — Он там был? Смотрел на нас?
— Что, что такое? — спросил маленький доктор. От него пахло вином и какой-то едой. Наконец он словно возвратился к реальности, повернулся, снова покачнувшись, и заглянул в высокое зеркало. — Что? Мертвые? Нет, я никого не видел. Честное слово, никого, мой принц.
— Видимо, смерть моего отца сильно повлияла на вас, мой добрый доктор.
— Разве могло быть иначе? — спросил Джильюс. Его докторская шапочка сползла на ухо и на лоб, чуть ли не закрыв правый глаз. Из-под шапочки торчали клочки седых волос. Доктор заглянул в свой бокал, почти пустой, — Разве могло быть иначе?
— Я рад, что нашел вас, Джильюс, — сказал Орамен, — Я хочу поговорить с вами с того самого дня, как был убит отец.
Доктор закрыл один глаз и, прищурившись, посмотрел на него.
— Да? — произнес он.
Орамен с детских лет видел вокруг себя пьяных. Вообще- то пьянство было ему не по душе (вряд ли стоило упорно добиваться головокружения вместе с тошнотой), но ему нравилось сидеть в одной компании с выпившими — он уже знал, что в этом состоянии люди нередко выдают свою тщательно скрываемую сущность, выбалтывают разные сведения или слухи, чего не стали бы делать так поспешно в трезвом виде. Он подумал, что нашел Джильюса слишком поздно — тот уже успел порядком набраться, — но все равно решил попробовать.
— Вы были с моим отцом, когда он умирал, несомненно.
— Это была несомненная смерть, вы правы, ваше высочество, — Доктор зачем-то попытался улыбнуться. Но скоро улыбка исчезла, сменилась выражением отчаяния. Потом он уронил голову, так что лица уже не было видно, и принялся бормотать примерно следующее: — Что, почему несомненная? Какая еще несомненная? Джильюс, ты идиот...
— Доктор, я хочу знать о последних минутах отца. Для меня это важно. Я чувствую, что не обрету покоя, пока не узнаю. Пожалуйста... вы можете припомнить?
— Покой? — сказал Джильюс. — Что за покой? Что за покой тут может быть? Покой... покой — это благо. Обновляет организм, расслабляет нервы, восстанавливает мышцы, позволяет снять механическое напряжение с главных органов. Да, это покой, и мы можем стремиться к нему. Смерть — это не покой, нет, смерть — это конец покоя. Смерть — это гниение и разложение, а не укрепление! Не говорите мне о покое! Какой тут может быть покой? Скажите мне? Где покой, когда наш король в могиле? Для кого? А? Я так не думал!
Орамен отступил от разбушевавшегося доктора. Можно было лишь догадываться о силе чувств несчастного. Как он, должно быть, любил короля! Как отчаянно переживал его потерю — тем более что оказался не в силах его спасти! Два главных ассистента доктора подошли к нему и подхватили под руки с обеих сторон. Один взял у Джильюса бокал и сунул в карман. Второй взглянул на Орамена, нервно улыбнулся, пожал плечами и пробормотал некое извинение, в конце которого стояло «ваше высочество».
— Что? — вопросил Джильюс. Голова его моталась туда-сюда, словно на сломанной шее, зрачки вращались: доктор пытался разглядеть, кто поддерживает его. — Мои могильщики? Уже? Чтобы я предстал перед судом коллег? Обвинение перед тенями умерших врачей прошлого? Бросьте меня в зеркало. Дайте мне отразить... — Доктор закинул назад голову и завыл: — О, мой король, мой король!
Рыдая, он обмяк в руках ассистентов. Те уволокли его.
— Дорогой Орамен, — сказал тил Лоэсп, неожиданно возникнув рядом с принцем, и посмотрел вслед Джильюсу и его помощникам, — видимо, доктор слишком сильно утешался вином.
— Больше его ничто не утешит, — проговорил принц. — Я чувствую, что его горе превосходит мое.
— Есть уместная скорбь, а есть неуместная, вы так не думаете? — сказал тил Лоэсп, встав рядом с Ораменом.
Он возвышался над принцем, а его волосы в мерцании свечей отливали сединой. В темно-красных штанах и длинном фраке он казался не менее массивным, чем полностью облаченный в доспехи — тем вечером, когда привез тело короля с поля боя. Орамен уже устал быть вежливым.
— Так как же умер мой отец, тил Лоэсп? С достоинством? — спросил он, — Прошу вас, расскажите мне.
Тил Лоэсп стоял, слегка наклонившись над Ораменом, но теперь выпрямился и чуть отошел в сторону.
— Он умер, как подобает королю. Я никогда не гордился им сильнее и не преклонялся перед ним больше, чем в тот миг.
Орамен прикоснулся к руке воина.
— Спасибо, Лоэсп.
— Это мой долг, который я исполняю с радостью, принц. Я всего лишь столбик для подпорки молодого деревца.
— Ваше слово сейчас стало для меня надежной опорой, и я ваш должник.
— Ни в коем случае, ваше высочество. Ни в коем случае. — Несколько мгновений тил Лоэсп улыбался Орамену, потом его взгляд скользнул куда-то за спину принца, и он сказал: — А вот, ваше высочество, более приятное для вас лицо.
— Мой принц, — сказал кто-то за спиной Орамена. Он повернулся и увидел своего старого друга Тоува Ломму — тот стоял и улыбался ему.
— Тоув! — воскликнул Орамен.
— Конюший Тоув, с вашего позволения, принц-регент.
— Конюший? — переспросил Орамен. — Чей? Мой?
— Надеюсь! Никто другой меня бы не взял.
— Способнейший молодой человек, — сказал тил Лоэсп, похлопав Ломму и Орамена по плечу. — Вы только помните, что он должен удерживать вас от озорства, а не склонять к нему, — Тил Лоэсп улыбнулся Орамену, — Оставляю вас наедине, в надежде на ваше хорошее поведение, — Он коротко поклонился и вышел.
Тоув скорбно взглянул на Орамена.
— Не самый подходящий день для озорства, принц. Не самый. Но будем надеяться, что настанут и другие дни.
— Мы будем проводить их вместе, только если ты станешь снова называть меня по имени.
— Тил Лоэсп категорически воспретил мне всяческую фамильярность, вы ведь теперь принц-регент, — притворно нахмурился Тоув.
— Считай, что этот приказ отменен. Мной.
— Ничего не имею против, Орамен. Давай выпьем.

8. БАШНЯ

— Я тебе говорю: это судьба, если не рука самого МирБога... или что у него там есть. Метафорически это рука МирБога. Возможно.
— Думаю, вы недооцениваете роль слепого случая, ваше высочество.
— Слепого случая, который привел меня в то ужасное место?
— Безусловно, ваше высочество: ваш испуганный скакун бежал по бездорожью, пока не нашел тропинку. Естественно, он предпочел ровный путь ухабам и выбрал более легкий маршрут — под гору. Потом появилась старая фабрика — там, где дорога расширяется и идет дальше горизонтально. Естественно, там он и остановился.
Фербин посмотрел на распростертого слугу, который лежал в паре шагов, на покрытой опавшими листьями земле. Большой синий лист замер на его голове. Хубрис Холс невозмутимо встретил взгляд принца.

* * *

Они летели из схоластерии, пока та не скрылась за грядой невысоких холмов, потом сели на поросшем вереском склоне. Внизу простиралась вспаханная земля.
— Кажется, я слышал о башне Д’ненг-оал, — сказал Фербин, пока они обследовали сбрую двух храпящих, фыркающих каудов, — но будь я проклят, если знаю, в какой это стороне.
— И здесь ничего, — сказал Холс, заглянув в один из седельных мешков, — Хотя, если нам повезет, здесь будет карта. Дайте-ка я посмотрю.
Он по локоть запустил руку в мешок. Там оказались карты, немного еды, вода, телескоп, гелиограф, два увесистых карманных хронометра, барометр/высотомер, несколько патронов для пистолетов и винтовок (но никакого стрелкового оружия), четыре небольшие ручные гранаты, маленькое одеяло и всякая каудовая всячина, в том числе множество крисковых орешков — любимого лакомства животных. Холс сунул по одному орешку в пасть каждому. Кауды благодарно тявкнули и заржали.
— Пробовали их, ваше высочество? — спросил Холс, встряхнув мешок с орехами.
— Нет, — ответил Фербин, — Конечно же нет.
— Дрянь ужасная. Горькие, как ведьмина моча. — Холс засунул орехи назад в мешок и поправил его. — А эти сукины рыцари, что притащились в схоластерию, видать, аскеты или что-то похожее. В мешках — никаких радостей для простого человека вроде вина, унджа или крайла. Летуны гребаные.
И Холс покачал головой, осуждая такую непредусмотрительность.
— И никаких защитных очков или масок, — добавил Фербин.
— Наверное, взяли с собой.
Холс стал сравнивать один из патронов с патронами от собственного пистолета.
— Давайте быстренько посмотрим — и дальше, ваше высочество. А? — предложил он, потом тряхнул головой и вывалил патроны на мох.
Они посмотрели на карты. Одна, выполненная в достаточно крупном масштабе, изображала местность в пределах десяти дней лета от Пурла. На ней были обозначены многие сотни громадных башен, а также границы тени и периоды разных гелиодинамиков.
— Вот она, — сказал Фербин, ткнув в карту пальцем.
— Что скажете, ваше высочество? Четыре коротких дня полета?
— Скорее три, — уточнил Фербин, довольный тем, что наконец-то нашлась область практических знаний, в которой он разбирался лучше слуги. — Пять башен по прямой, потом одна вниз — расстояние в четыре раза больше, а после еще три и одна. И в сторону от Пурла, что только к лучшему. — Он поднял взгляд на Обор. Подернутые красноватой аурой очертания светила только-только поднимались над горизонтом: оно начинало свой медленный, предустановленный путь. — Сегодня долгий день. Животным придется дать отдохнуть, но у башни нужно быть до сумерек.
— Я и сам не прочь всхрапнуть. — Холс зевнул и неодобрительно посмотрел на своего летуна: вытянув длинную шею, тот вылизывал гениталии. — Эх, признаться, ваше высочество, я уж надеялся, что больше не увижу этих тварей вблизи.
Кауд Холса поднял голову, но лишь для того, чтобы громко и протяжно пукнуть, словно подтверждая невысокое мнение о нем нового наездника.
— Тебе не по душе крылатые животные, Холс?
— Совсем не по душе, ваше высочество. Если бы боги хотели, чтобы мы летали, то они осчастливили бы нас крыльями, а на каудов наслали проклятие.
— Если бы они не хотели, чтобы мы летали, гравитация была бы сильнее, — ответил Фербин.
— Я не знал, что она регулируется, ваше высочество.
Фербин снисходительно улыбнулся. Он понимал, что его слуга не искушен в иноземной мудрости и не знает, что гравитация, которую они считают нормальной, равняется примерно половине стандартной — что бы это ни означало.
— Ну что? — сказал Холс, — Тронулись?
Оба пошли к своим летунам.
— Лучше одеться потеплее, — заметил Фербин, — Там будет холодно. Тучи рассеиваются, и мы сможем подняться повыше.
Холс вздохнул.
— Если уж без этого никак, ваше высочество...
— А я заведу часы. А? — Фербин поднял хронометр.
— Это необходимо, ваше высочество?
Фербин, множество раз утрачивавший ориентацию в пространстве, ошибочно полагая, будто невозможно пропустить такую громаду, как башня, или уснуть в седле, ответил:
— Думаю, это желательно.

* * *

Они пролетели без всяких происшествий на той высоте, при которой кауды лучше удерживали свою крейсерскую скорость. Вдалеке они видели других летунов, но никто к ним не приблизился. Внизу крохотные поля медленно сменялись пустошами и вересковыми зарослями на низких холмах, потом снова шли поля, маленькие городки и яркие зеленые пространства — плантации роазоарила. Плоды этого растения отправлялись на обогатительные фабрики, где перерабатывались на топливо для паровых двигателей новой эры.
Близ горизонта медленно показались несколько длинных пальцев, наполненных сверкающей водой, — озера Кволук. Фербин узнал остров, на котором стояло семейное имение Хаусков — Мойлиу. Река Кволайн вытекала из озер, петляя, направлялась к далекому экватору и исчезала в дымке. Мерцали серебряные нити каналов, отражая солнечный свет: на равнинах они были прямыми, как стрела, а в холмистой местности — изогнутыми.
Фербина, хотя он был в куртке, пробрала дрожь. В особенности холодно стало коленям, прикрытым только рейтузами и брюками. Без очков и маски глаза постоянно слезились. Фербин обмотал шарфом нижнюю часть лица, но все равно чувствовал себя отвратительно. Он постоянно смотрел на хронометр, прикрепленный к высокому передку седла, и на водостойком блокноте восковым мелком отмечал все башни, каждая из которых сперва вырисовывалась вдали, а потом медленно проносилась справа от них.
Башни, как и всегда, приносили некое странное утешение. С этой высоты было видно больше башен, чем с земли, так что возникало правильное представление об их числе и регулярности расположения. Только на этой высоте, подумал Фербин, ты осознаешь как следует, что живешь в гораздо более обширном мире, чем кажется, — в мире уровней, и на каждом из них свод удерживается над земной твердью с помощью башен. Громадные столбы, объятые бледным свечением, мачты космического корабля, бесконечно изящного и необычайно могущественного. Высоко наверху едва различимая кружевная вязь говорила о том, что здесь, — в тысяче четырехстах километрах над головами Фербина и Холса, хоть они и поднялись в далекую, холодную высь, — вершина башни расходится, расползается по своду невероятно тонкой сетью, словно сотканная из крон громадных деревьев.
Миллион башен удерживал этот мир. Разрушение лишь одной могло уничтожить всё. Не только на этом уровне, любимом и дорогом Восьмом, но и на всех остальных. Может быть, это привело бы к гибели самого МирБога. Но утверждалось, что башни практически неуязвимы, и Сурсамен стоял на месте тысячу миллионов лет. Фербин не знал, шла ли речь об их собственных коротких годах, или долгих годах, или так называемых стандартных, — впрочем, при таких масштабах это вряд ли имело значение.
Фербин отер слезы и внимательно оглянулся, задержав взгляд на точках вдалеке, чтобы понять, происходит ли там какое-то движение. Он не знал, когда известие о случившемся в схоластерии достигнет Пурла. Езда на скакуне займет дней пять, но можно воспользоваться оптическим телеграфом, и тогда отрядят новый патруль. А вообще рыцарям, потерявшим своих животных, нужно всего лишь добраться до ближайшей станции проволочного телеграфа. Кроме того, если патруль не вернется, его хватятся, будут разосланы поисковые отряды, и уж они точно получат сигнал из схоластерии. Селтиса наверняка ждет допрос. А вдруг и пытка? Что, если он расскажет о документах и башне Д’ненг-оал?
Что ж, у них с Холсом практически не осталось выбора. Нужно спешить. Остальное зависит от удачи и МирБога.
Кауды начали уставать. Фербин сверился с хронометром: они провели в воздухе уже почти десять часов и пролетели, наверное, не меньше шестисот тысяч больших шагов, то есть шестисот километров. Судя по положению Обора, неторопливого оранжевого гелиодинамика, близился полдень. Позади осталась где-то половина пути.
Найдя остров возле берега бескрайнего Чашеморя, с густыми зарослями растений, на которых росли сочные кожистые плоды, они приземлились на небольшой полянке. Кауды принялись поедать неведомые фрукты и остановились, лишь раздувшись до предела. Они снова принялись пердеть, потом неожиданно заснули в ближайшем тенечке, продолжая испускать газы. Фербин и Холс привязали их, потом нашли себе место в глубокой тени. Каждый срезал по гигантскому листу, чтобы прикрыть лицо на время сна. Тут Фербин решил поделиться со слугой своими мыслями о последних событиях и рассказать, почему думы о предопределении, судьбе и фатуме снедали его все эти долгие, холодные и мучительные часы, проведенные в седле.

* * *

— Ну да, понимаю, — сказал Фербин. — Ты ведь знал, что там стоит эта древняя фабрика?
— Я только хочу сказать, ваше высочество, что это было чуть ли не единственное целое здание на полдня пути вокруг. Даже старинный охотничий домик, из-за которого, так сказать, выросли все остальные здания в округе, как и эти развалины, где я вас нашел...
— Руины.
— ...эти руины, где я вас нашел, были разрушены до основания. Но все же неудивительно, что скакун доставил вас туда.
— Отлично, — сказал Фербин, решив сделать уступку и тем доказать свое благоразумие. — Мое появление там, возможно, и не зависело от судьбы. Но предатели, которые принесли туда моего отца, — тут уж без судьбы не обошлось. А может, даже без МирБога. Отец, похоже, был обречен. Но по крайней мере, его сын получил возможность присутствовать при этом ужасающем преступлении и взяться за дело возмездия.
— Я уверен, что вам так казалось и кажется, ваше высочество. Но в окрестностях не было других домов, и в разгар боя, а к тому же еще с началом грязевого дождя, кажется естественным перевезти раненого в единственное строение с крышей. Если грязевой дождь попадет в рану, начнется загнивание, заражение крови, и положение из рискованного станет полностью безнадежным.
Фербину пришлось подыскивать доводы. Он вспомнил, что, когда выполз из горящего здания и оказался среди кучи сырых листьев и веток, обнаружилось, что грязевой дождь и в самом деле прошел. Вот почему все было таким липким, зернистым и жутким.
— Но они хотели , чтобы он умер! — возразил он.
— А где это лучше всего сделать, ваше высочество? На открытом месте, где все прекрасно видно, или под крышей, в помещении?
Фербин нахмурился, прикрыл лицо большим синим листом и мрачно проговорил:
— И все же, несмотря на весь твой цинизм, Холс, то была судьба.
— Как вам угодно, ваше высочество. — Холс вздохнул и надвинул налицо сорванный им лист, — Хорошего сна, ваше высочество.
В ответ раздался храп.

* * *

Когда они проснулись, было намного холоднее, темнее и ветренее. Долгий день, начавшийся с восходом Обора, перевалил за половину, но погода изменилась. Рваные клочья небольших серых облаков неслись по небу под высокими тучами, в воздухе пахло влагой. Кауды не торопились просыпаться, а потом еще полчаса шумно извергали из себя массу фекалий. Фербин и Холс, усевшись на опушке леса подальше от них, позавтракали.
— Ветер встречный, — заметил Фербин, глядя на барашки мелких волн, гулявших по Чашеморю; у темного горизонта в той стороне, куда лежал их путь, вид был зловещим.
— Хорошо, что вчера мы много пролетели, — сказал Холс, жуя вяленое мясо.
Они привязали свои вещи, сверились с картой, взяли несколько кожистых плодов для каудов — человеческие желудки их не переваривали — и взмыли в освежающий воздух. Ветер усиливал ощущение холода, хотя лететь пришлось куда ниже прежнего, потому что по небу двигались громадные слоистые гряды туч. Фербин с Холсом огибали крупные тучи, летя напрямик только через небольшие облака. К тому же сами кауды не желали погружаться в тучи — правда, их можно было заставить. Внутри туч эти животные ориентировались ничуть не лучше людей, не понимая, то ли они летят вперед по прямой, то ли описывают круг и вот-вот врежутся в одну из ближайших башен. Кауды были рауэлами воздуха, надежными рабочими скотинками, а не чистопородными скакунами вроде лиджей, и потому разгонялись только до пятидесяти — ну, до шестидесяти километров в час. Но и на такой скорости столкновение с башней несло гибель всаднику и животному, а если нет, это происходило при падении на землю.
Фербин по-прежнему поглядывал на хронометр и отмечал каждую башню справа от них — теперь они пролетали всего в нескольких километрах от каждой и не пропустили ни одной. Он знал по опыту, что пропустить башню очень просто. Несмотря на важность всего этого, Фербин обнаружил, что вспоминает свой сон прошлой ночью и — через него — свое путешествие на наружный уровень в далеком детстве.
Теперь и это казалось сном.
Он тогда ходил по странной земле, над которой не было крыши или потолка, если не считать самой атмосферы, которая удерживалась далеким кругом стен и гравитацией. Здесь не было башен, здесь кривая поверхность под ногами продолжалась и продолжалась, ничем не прерываемая, неподдерживаемая, невероятная.
Он наблюдал за круговертью звезд и все шесть дней, что провел там, удивлялся крохотной ослепляющей точке: то был Мезерифин, Невидимое Солнце, далекое, ничем не удерживаемое и все же сохранявшее свое положение светило, вокруг которого вращался сам великий Сурсамен. Была какая-то безжалостность в этих днях на поверхности: одно солнце, источник света, один регулярный набор дней и ночей, всегда один и тот же, кажущийся неизменным. Всё знакомое Фербину находилось далеко внизу: под ним были целые уровни — самостоятельные миры, а над ним — только темное ничто, сдобренное сыпью слабо мерцающих точек: тоже светил, как сказали ему.
Сюда собирался прибыть и отец, но в последний момент отменил поездку. Фербин отправился в путь со старшим братом Элимом, который уже бывал снаружи, но хотел побывать еще раз. Это считалось привилегией. Отец мог потребовать от октов, чтобы те доставили кого-то на другие уровни, включая поверхность. Такое же право имели некоторые другие правители и главные схоласты в схоластериях, но все остальные могли попасть туда только по милости октов. А окты мало кому ее оказывали.
Они взяли с собой пару друзей и несколько старых слуг. Большой кратер, в котором они провели большую часть времени, утопал в зелени бескрайних лугов и высоких деревьев.
Пахло неведомыми благовониями, воздух был густым, но одновременно свежим и головокружительным — они почувствовали приток энергии и чуть ли не опьянение.
Остановились они в подземном комплексе, выдолбленном в высоком утесе. Их жилище выходило на громадную сеть шестиугольных озер, разделенных тонкими полосками земли, — этот узор тянулся до самого горизонта. На поверхности встретились несколько нарисцинов и даже один мортанвельд. Фербин уже встретил первого в жизни окта — в лифте, который поднял их на поверхность. Это произошло еще до того, как в Пурле появилось октское посольство: Фербин, как и большинство людей, тогда испытывал суеверный страх перед октами. Ходили легенды, слухи, неподтвержденные известия, что окты темными ночами выходят из своих башен и похищают людей прямо из постелей — иногда целыми семьями или даже деревнями. Окты якобы доставляли похищенных в башни и ставили над ними эксперименты, или поедали их, или переводили на другие уровни, используя для развлечений и оргий.
В итоге простолюдины боялись октов, дрожа при одной мысли о том, что их могут похитить и поместить в башню. Фербину давно объяснили, что это все сказки, но все же он нервничал. Большим облегчением было обнаружить, что окты такие маленькие и ничуть не страшные.
Окты в лифте категорически утверждали, что они и есть истинные наследники и прямые потомки Мантии, создателей пустотелов. На Фербина это произвело сильное впечатление, а еще он испытал благородное негодование из-за того, что этот факт мало кому известен.
Он испытывал трепет при виде того, как небрежно, привычно и легко окты обращались с этим устройством, которое поднималось по башне, минуя один мерцающий уровень за другим, наружу, к изнанке всей планеты. Фербин понял, что они управляют этим миром. Это казалось более реальным, более уместным и почему-то даже более важным и впечатляющим, чем управление бесконечным, необозримым пространством за пределами самой планеты. Он подумал тогда, что это и есть истинная власть.
Наблюдая, как относятся друг к другу окты и нарисцины, Фербин понял, что именно нарисцины — подлинные господа, что они — главные и лишь терпят этот странный вид, который сарлам казался едва ли не расой волшебников. Как же низко, судя по всему, стояли сарлы — простой балласт, первобытный народец с точки зрения октов, которые, в свою очередь, были малыми детьми для своих наставников-нарисцинов!
Потом, узнав об отношениях между нарисцинами и мортанвельдами, Фербин пришел в смятение: мортанвельды, казалось, обходились с нарисцинами как с детьми, снисходительно-насмешливо. Еще один уровень и еще один — и все они выше его, Фербина, далеко превосходя его народ.
В каком-то смысле сарлы стояли ниже всех. Не потому ли их так нечасто приглашали сюда?
Возможно, если бы все сарлы увидели зрелище, представшее перед Элимом, Фербином и их друзьями, они погрузились бы в апатию и депрессию, поняв, как мало значит их существование для этой бесконечной иерархии иноземцев. Так считал Элим. Еще он решил, что таков был изначальный план их менторов: показывать сегодняшним и будущим обладателям власти все эти чудеса, чтобы у тех не возникало искушения прыгнуть выше головы, чтобы они знали: несмотря на все их могущество в собственных глазах и в глазах подданных, независимо от их достижений, они — ничто по сравнению с этой реальностью: куда более великой, могущественной, изощренной, превосходящей их мир во всех смыслах.
— Они пытаются нас сломить! — сказал Элим Фербину. Старший принц был крупным, грубоватым, энергичным юношей, всегда исполненным энтузиазма, твердым в своих мнениях, никогда не устающим от пьянства, драк или женщин. — Они хотят внушить нам подспудную мысль, что мы и наши дела — все это не имеет никакого значения.
Элим, как и Хауск, не желал этого принимать. Пусть себе чужеземцы плавают внутри башен, летают между звезд и конструируют целые миры. Что с того? За ними стояли силы, которых они сами не понимали до конца. Возможно, принцип «одно внутри другого», «оболочка в оболочке и так до бесконечности» распространялся на весь мир! Неужели иноземцы сдались и ничего не сделали? Нет! У них были свои споры и соглашения, свои договоренности и союзы, свои победы и поражения — пусть и не столь однозначные, более утонченные, чем войны, победы и поражения сарлов. Военные хитрости и демонстрация силы, удовлетворения и разочарования — все эти вещи были знакомы не только сарлам, но и иноземцам, раня их высокомерно-космополитичные и цивилизованные души.
Ты жил на своем уровне и принимал это как данность. Ты играл по правилам на своем уровне — только там тебя могли оценить по достоинству. Все было относительно, и, отказываясь выучить урок, который неявно старались преподать иноземцы (веди себя как положено, принимай все как данность, покоряйся, соглашайся), дикий, первобытный народец вроде сарлов мог записать на свой счет победу над самыми всезнающими и умудренными видами галактики.
Элим пребывал в диком возбуждении. Эта вылазка усилила его впечатления от первого выхода на поверхность и подтвердила все сказанное отцом с того времени, как сыновья достаточно подросли, чтобы понять. Фербин был ошеломлен. Элим буквально светился от радости, думая, что возвратится на их собственный уровень с неким цивилизационным поручением — продолжать начатое отцом объединение Восьмого, а может быть, и не только его.
В то время Фербина, который только-только начал проявлять интерес к подобным вещам, больше волновало то, что во время вылазки наружу прекрасная кузина по имени Трюффе, чуть старше его самого, в которую он вроде бы начал влюбляться, уступила — с пугающей, бесстыдной легкостью — напору Элима. Фербин, слава богу, начал интересоваться именно такими победами, но до Элима ему пока что было далеко.
Они вернулись на Восьмой: Элим — с мессианским блеском в глазах, Фербин — в печали оттого, что Трюффе навсегда отказала ему (разве она вернется к нему после брата? а если да, захочет ли он ее?) и юность закончилась. А еще он чувствовал, что каким-то странным, косвенным образом иноземцам удалось умерить его надежды и невольно подстегнуть надежды Элима.

* * *

Он понял, что в своих воспоминаниях унесся слишком далеко от действительности, когда услышал крик Холса. Фербин оглянулся. Уж не пропустил ли он башню? Справа виднелось нечто похожее на очередную башню, которая казалась удивительно яркой в своей бледности. Дело в том, что впереди выросла огромная стена темноты. Фербин промок до нитки — видимо, пролетел сквозь облако. Последнее, что он помнил, — это полет под какой-то длинной серой массой, вокруг них тянулись плохо различимые щупальца, свисавшие, как лесные лианы...
— ...грязевая туча! — услышал он вопль Холса.
Принц взглянул вперед, на утес темноты: в самом деле, силсовая туча, масса липкого дождя, лететь сквозь которую опасно, если не смертельно опасно. Даже его кауд, казалось, почувствовал недоброе, задрожал и жалобно заскулил. Фербин посмотрел по сторонам. Облететь громадную тучу сбоку не было ни малейшей возможности и сверху тоже — та висела слишком высоко. К тому же она освобождалась от своего груза — илистого дождя, и над землей теперь расстилалось громадное темное покрывало.
Нужно было приземлиться и переждать непогоду. Фербин дал знак Холсу. Они заложили вираж, развернулись и стали быстро снижаться, направляясь к ближайшему лесу на склоне высокого холма, с трех сторон ограниченного излучиной широкой реки. Капли влаги попали Фербину на лицо, и он ощутил что-то вроде запаха навоза.
Они приземлились на широкой, топкой вершине холма возле пруда с рваными очертаниями, наполненного темной солоноватой водой. Принц и его слуга двинулись по хлюпающей жиже в направлении леска, под ворчание каудов. Животных удалось заставить примять несколько пружинистых побегов, и после этого все углубились в лес. Путники устроились под кронами деревьев, а день меж тем чернел и наконец стал темным, как ночь. Кауды сразу же уснули.
В ветвях высоко над ними, все усиливаясь, слышался шелест грязевого дождя. Вершина холма и полоска света на горизонте исчезли.
— Эх, чего бы я только не отдал за трубочку, набитую добрым анджевым листом, — вздохнул Холс. — Мерзкая погода, правда, ваше высочество?
Фербин едва видел лицо слуги, хотя почти мог дотянуться до него рукой.
— Да, — сказал он и, прищурившись, попытался разглядеть циферблат хронометра, засунутого под куртку. — Теперь мы засветло туда не доберемся.
На них упало несколько капель грязевого дождя, пропущенных листвой. Одна шлепнула Фербина по носу и попала в рот. Он сплюнул.
— Мой старик из-за такой вот сраной силсовой бури однажды потерял весь урожай ксирза, — сказал Холс.
— Ну да, эти дожди разрушают, но также и строят, — сказал Фербин.
— Я слышал, их в этом отношении сравнивают с королями.
— Нам нужны и те и другие.
— И это я тоже слышал, ваше высочество.
— Иными словами, у них нет силса, нет липких дождей. Так мне говорили.
— Правда? Так ведь земля тогда просто должна сойти на нет.
— А вот не сходит.
— Даже в далеком будущем не сойдет, ваше высочество? Разве в этих местах не бывает дождя? То есть обычного дождя, который смывает холмы и уносит их в озера, моря и океаны?
— Вообще-то — бывает. Похоже, у них такая гидрологическая система, которая позволяет накапливать землю снизу.
— Снизу? — недоверчиво переспросил Холс.
— Помню, на одном из уроков говорили, будто у них есть океаны такой горячей породы, что она жидкая и не только течет, как река, но может и наверх затекать и потом вылетает из вершин гор, — сказал Фербин.
— Ну уж, ваше высочество... — Холс произнес это так, будто Фербин пытается морочить ему голову, плетет чушь, в которую и ребенок не поверит.
— Эти явления способствуют накапливанию земли, — продолжил Фербин. — Да, и горы плавают, могут расти, тянуться вверх. Целые земли сталкиваются друг с другом, и тогда поднимаются горы. Там говорили что-то еще, но я пропустил начало урока, и все это звучало слишком уж неправдоподобно.
— Думаю, они просто морочили вам голову, ваше высочество. Пытались понять, насколько вы доверчивы.
В голосе Холса прозвучала нотка обиды.
— Признаюсь, я тоже об этом подумал. — Фербин, невидимый в темноте, пожал плечами. — Хотя, может, я чего-то не понял, Хубрис. Честно скажу, я бы не стал принимать это на веру.
— Постараюсь не принимать, ваше высочество.
— Так или иначе, им не нужны силсовые дожди.
— Если эти россказни — правда хоть на одну десятую, то я считаю, что мы живем просто в благословенных краях.
— И я тоже.
Силс перестраивал землю. Насколько понимал Фербин, крохотные обитатели морей и океанов прихватывали частичку ила, а потом производили газ, который поднимал эти организмы на поверхность. Оттуда они поднимались в воздух и складывались в тучу, а та плыла над землей, сбрасывая свое содержимое в виде грязного, липкого дождя. Силсовые тучи были явлением, к счастью, относительно редким — большая туча могла стать для фермы, деревни или даже округа столь же губительной, как небольшое наводнение. Урожай исчезал под слоем грязи, деревья ломались или превращались в голые стволы, плоские крыши проваливались, луга затоплялись, дороги размывались, реки запруживались и вскоре разливались, что приводило к настоящим наводнениям.
Грязевой дождь капал на Фербина с Холсом даже сквозь кроны деревьев, пробиваясь сквозь отяжелевшие, промокшие ветки. Со всех сторон периодически раздавались громкие завывания силсовой бури, и каждое сопровождалось порывистым, ломким треском, после чего следовал жуткий звук удара.
— Если услышите что-нибудь в этом роде над нами, ваше высочество, — сказал Холс, — то лучше бегите со всех ног.
— Можешь не сомневаться — побегу, — сказал Фербин, пытаясь защитить глаза от песчанистой дряни, падавшей сверху; силс страшно вонял выгребной ямой, — Хотя прямо сейчас я бы нашел в смерти некоторую прелесть.
Наконец туча прошла, небо просветлело, и на вершине холма засвистел сильный ветер. Хлюпая по жиже, ставшей вдвойне предательской, они двинулись к вершине. Новый слой силсовой слякоти, покрывавший и без того неустойчивую почву, лип к их ногам и к ногам каудов, которые выказывали явное неудовольствие всем этим. От грязи исходила навозная вонь. Фербин и Холс старались побыстрее соскрести эту дрянь с кожи, пока она не затвердела.
— Эх, неплохо бы сейчас принять душ или попасть под хороший, чистый дождичек, правда, ваше высочество?
— А как насчет того пруда наверху? — спросил Фербин.
— Неплохая идея, ваше высочество.
Холс повел кауда к мелкому, но теперь заполненному до краев пруду близ вершины. Кауды ржали и сопротивлялись, но в конце концов их заставили войти в пруд: вода доходила им до брюха.
Фербин и Холс почистили животных и себя, как могли. Кауды по-прежнему были недовольны. Скользя, чуть не падая, они все же взмыли в воздух, едва-едва поднявшись над деревьями. Принц и слуга полетели навстречу надвигающимся сумеркам.

* * *

Они продолжали лететь в медленно опускавшейся тьме. Кауды ржали теперь почти постоянно и пытались то и дело спуститься, откликаясь на удары вожжами очень неохотно, с ворчанием. Где-то внизу, вероятно, располагались фермы, деревни и городки, но отсюда, сверху, не замечалось ни малейших признаков жизни. Ветер дул в левый бок, пытаясь сбить их с курса и снести к башням, которые должны были все время оставаться справа. Тучи образовали новый рваный слой полукилометром выше. Фербин и Холс держались под ними, зная, что заблудиться ночью в туче очень опасно, а порой и гибельно.
Наконец они увидели то, что, видимо, и было башней Д’ненг-оал, — широкое светлое сооружение, которое нависало над обширным болотом и все еще отражало медленно гаснущий янтарный свет, оставленный Обором на подложке небес высоко наверху.
Башня Д’ненг-оал принадлежала к открытым башням. Можно было проникнуть в ее нутро, а значит, и в сеть магистралей, по которым окты — и аултридии — гоняли свои лифты. По крайней мере, так считалось повсеместно. Фербин знал, что все башни строились как открытые и в некотором смысле оставались ими до сих пор.
Каждая башня, там, где она расширялась у основания каждого уровня, имела сотни порталов, предназначенных для транспортировки жидкости, которой Мантия предположительно собиралась заполнить планету. На Восьмом порталы были минимум на сотню метров засыпаны землей и залиты водой. Но кроме того, почти на всех башнях порталы давно и надежно были замурованы октами и аултридиями. Ходили слухи — и окты никак не пытались их опровергнуть, — что другие народы, другие правители пытались подорвать замурованные порталы, желая проникнуть внутрь. Однако обнаружилось, что они абсолютно непроницаемы для тех, кто не владеет технологией, позволяющей путешествовать между звезд, а тем более — внутри башен. Еще обнаружилось, что любая попытка проникнуть через портал неминуемо вызывает гнев октов. Правители, предпринимавшие их, были убиты, а народы — рассеяны или переведены на другие уровни, в более суровые условия.
Лишь в одной башне из тысячи оставался единственный портал, открывавший доступ внутрь и расположенный на доступной высоте (с помощью телескопов выяснилось, что над атмосферой, в сотнях километрах над землей, также имеется нечто напоминающее порталы). Обычно о близости открытой башни свидетельствовала башня доступа гораздо меньших размеров — хотя, по человеческим представлениям, и она была громадной.
Оказалось, что башню доступа Д’ненг-оал на удивление трудно обнаружить в темноте. Они один раз облетели вокруг башни под плотным одеялом туч, чувствуя себя зажатыми между поднимающимся туманом и опускающейся темнотой. Фербин сначала волновался, как бы не врезаться среди мрака в малую башню (лететь приходилось всего в сотне метров над землей, а башни доступа как раз достигали этой высоты), потом — что они вообще выбрали не ту башню. На карте, с которой они сверялись раньше, была обозначена открытая башня, но расположение башни доступа показано не было. Еще на карте имелся Денгроал — довольно крупный город неподалеку от близполюсного основания главной башни, но никаких его признаков не наблюдалось. Фербин надеялся, что Денгроала просто не видно в тумане.
Башня доступа открылась им, когда ее верхние двадцать метров вдруг засверкали рядом гигантских колец, таких ярких, что Фербин и Холс на миг ослепли. Оказалось, что башня в какой-нибудь сотне больших шагов перед ними, а ее вершина — чуть выше высоты их полета, почти в облаках. Голубоватый свет выхватывал из темноты туманистую подложку, напоминавшую некий перевернутый ландшафт. Фербин с Холсом притормозили, заложили вираж, а потом жестами договорились сесть на вершине. Кауды настолько устали, что даже не сильно протестовали, когда их снова заставили набрать высоту.
Вершина башни доступа имела в поперечнике около пятидесяти больших шагов. Ее опоясывали светящиеся синие кольца, напоминавшие мишень для стрельбы. Свет медленно пульсировал, то разгораясь, то тускнея, — казалось, это бьется какое-то чужеземное сердце.
Они сели на ближайшей стороне башни. Испуганные кауды в последнем отчаянном усилии засучили ногами и забили крыльями, когда обнаружилось, что ноги расползаются на гладкой поверхности, что та не дает такой же надежной опоры, как земля или камень. Но потом их когти все же зацепились за что-то, крылья еще раз встрепенулись, не давая упасть, и наконец животные замерли, издав громкий свистящий звук, в котором слышалось облегчение. Они опустились — тела чуть подрагивали, крылья были полураскинуты от усталости — и, тяжело дыша, положили головы на поверхность. Каудов окружал голубой свет. Пар от их дыхания плыл над плоской синеватой верхушкой башни и неторопливо рассеивался.
Фербин спешился. Суставы его хрустели и ныли, как у старика. Вытянув спину, он пошел к Холсу — тот потирал ногу, придавленную мерсикором.
— Ну вот мы и на месте.
— Довольно странное место, ваше высочество, — отозвался Холс, оглядывая широкую круглую вершину башни — на взгляд абсолютно плоскую, правильной формы. Глаз цеплялся лишь за кольца голубого света, исходившие от заделанных заподлицо полос шириной в руку.
Фербин и Холс стояли посередине между центром и краем башни. Вокруг разливался голубоватый свет, сообщая людям и животным призрачный, нездешний облик. Фербина трясло, хотя было не очень холодно. Он оглянулся, но ничего не разглядел за пределами голубых кругов. Медленно двигающиеся тучи казались совсем близкими — протяни руку и достанешь. Разгулявшийся было ветер тут же стих, перейдя в прохладное дуновение.
— Хорошо хоть тут никого нет, — сказал принц.
— И слава богу, ваше высочество, — откликнулся Холс, — Хотя, если кто-нибудь наблюдает за вершиной и может видеть сквозь туман, он уже знает о нашем появлении. Ну да ладно. Так что теперь?
— Понятия не имею, — признался Фербин.
Он никак не мог вспомнить, как получают доступ в башню. Когда он поднимался на поверхность с Элимом и другими, то вертел головой по сторонам и почти не запомнил порядок доступа — этим занимались слуги. Увидев досаду на лице Холса, он снова оглянулся. Взгляд его задержался на центре поверхности башни.
— Может быть... — начал он, показывая на сверкающую точку в центре голубых колец, и в этот момент прямо на их глазах середина медленно, ровно поднялась в воздух.
Из самого центра башни, словно труба телескопа, выдвинулся цилиндр сантиметров тридцати в поперечнике. Верхушка цилиндра пульсировала голубым, в унисон с кругами, расходящимися от нее.
— Это может оказаться полезным, — сказал Фербин.
— Только чтобы каудов привязывать, а для другого вряд ли сгодится, ваше высочество, — с сомнением проговорил Холс, — Больше-то их привязать не к чему.
— Я посмотрю, — предложил Фербин, не желая показать, что испуган.
— А я подержу вожжи.
Фербин направился к тонкому цилиндру. Когда он приблизился, светящийся серый восьмиугольник, казалось, занял нужное положение — теперь он был вровень с лицом Фербина и смотрел на него. Восьмиугольник несколько походил на фигуру окта. Поверхность цилиндра была влажной — начал накрапывать дождичек.
— Повтор, — прошелестел чей-то голос и, прежде чем Фербин успел ответить, продолжил: — Шаблоны, да. Назначение: периодичность. Как вуали переходят в октов, так одна итерация переходит в другую. Интервал есть знак, так сотворяется. Но еще, повторение показывает недостаток знаний. И опять, продолжайте путь. Следует сигнал, который не есть сигнал, просто энергия. Конец.
Октоподобный восьмиугольник потускнел, и цилиндр стал беззвучно погружаться обратно.
— Постойте! — закричал Фербин и ухватил цилиндр обеими руками в попытке удержать. Тот был холодным на ощупь — видимо, металлический. И без того довольно гладкий, он от влаги сделался еще и скользким, неумолимо уходил вниз, и все попытки Фербина удержать его не возымели ни малейшего эффекта.
Потом цилиндр словно заколебался — остановился и вновь поднялся на прежнюю высоту. Серый восьмиугольник — что-то вроде экрана, догадался Фербин, — снова ожил на поверхности. Прежде чем раздался голос, Фербин закричал:
— Я Фербин, принц дома Хаусков, у меня на руках документы, подтверждающие мое право на гарантированное путешествие под защитой наших почтенных союзников-октов! Я хочу поговорить с башнемастером — с Айайком.
— Очернение есть... — начал было цилиндр, но осекся, — Документы? — спросил голос через несколько мгновений.
Фербин расстегнул куртку, вытащил серые конверты толщиной в палец и принялся размахивать ими перед экраном.
— Полномочиями Селтиса, главного схоласта схоластерии Анджринх, — сказал Фербин и добавил: — С Восьмого, — отчасти для того, чтобы исключить недопонимание, а отчасти, чтобы показать: он человек, знакомый с реалиями планеты, а не пустоголовый идиот, который на спор добрался до вершины башни.
— Ждать, — сказал шелестящий голос. Экран снова погас, но теперь цилиндр остался на месте.
— Ваше высочество? — окликнул Фербина Холс, держа в руках вожжи заснувших каудов.
— Что?
— Просто хотел знать, что случилось, ваше высочество.
— По-моему, мы наладили своего рода контакт. — Он нахмурился, вспоминая о том, что говорил голос в первый раз, — Но мне кажется, мы здесь не первые за последнее время. Возможно, — Он пожал плечами, глядя на озабоченное лицо Холса. — Не знаю, — Фербин повернулся, пытаясь увидеть что-нибудь сквозь мерцающую голубоватую дымку — такой эффект создавала морось. Что-то темное двигалось в воздухе сбоку от Холса и каудов — огромная тень, наступающая прямо на них, — Холс! — крикнул он, показывая в ту сторону.
Холс оглянулся, одновременно начав падать. Громадная тень разорвала воздух ровно над двумя спящими каудами, пройдя на расстоянии ладони от головы Холса. Послышалось хлопанье массивных крыльев — видимо, то был лидж с всадником на спине. Резкий щелчок и фонтанчик желтых искр возвестил о том, что Холс выстрелил из пистолета вслед быстро удаляющемуся животному.
Лидж поднялся, завис и развернулся, интенсивно работая крыльями, а потом приземлился на дальней стороне башни. С его спины спрыгнул хрупкий человечек с длинным ружьем, встал на одно колено и прицелился в Холса, который, сыпля проклятиями, молотил свободной рукой по пистолету. Затем Холс скрылся между двумя каудами — при звуках стрельбы те подняли головы и теперь сонно оглядывались. Раздался еще один ружейный выстрел; ближайший к стрелку кауд дернулся, заржал и попытался подняться, размахивая одним крылом. Одна его нога скользила туда-сюда по поверхности. Второй кауд поднял голову и в страхе испустил крик. Летун, не отходя от лиджа, вставил в ружье новый магазин.
— Незначительные детонации, — произнес голос окта над головой Фербина, который только сейчас понял, что упал на поверхность башни, и выглядывал из-за цилиндра, чтобы не выпускать из виду противника, — Праздничные акции неуместны, — продолжал голос, — Выражение радости нежелательно. Прекратить.
— Впустите нас, — хриплым шепотом попросил Фербин.
За человеком с ружьем маячил лидж. Раненый кауд рядом с Холсом кричал и бил крыльями о поверхность башни. Другой кауд взвыл, дернулся и попытался броситься прочь, раскинув крылья. Летун снова прицелился и крикнул:
— Вставай и сдавайся!
— Пошел в жопу! — прокричал в ответ Холс.
Фербин едва расслышал все это за воем кауда, который медленно отступал, визжа и молотя крыльями. Второй кауд неожиданно поднялся на ноги и, казалось, лишь теперь понял, что его ничто не держит. Он повернулся, прыгнул к краю, распростер крылья и с отчаянным воплем сорвался в темноту, тут же исчезнув из виду.
— Пожалуйста! — Фербин постучал по поверхности цилиндра костяшками пальцев, — Впустите нас.
— Прекратить глупости, — изрек цилиндр. — Необходимо, хотя и недостаточно.
Раненый кауд лег на бок. Крики его стали слабыми и хрипловатыми.
— И ты! — закричал прилетевший на лидасе, направляя ружье на Фербина. — Вы оба. Выходите. Если сдадитесь сейчас, стрелять больше не буду. Охота закончена. Я только разведчик. За мной летят еще двадцать человек, люди регента. Вы проиграли. Сдавайтесь. Вам не причинят вреда.
Фербин между отчаянными криками кауда расслышал какой-то шипящий звук. Поверхность башни позади воющего животного, казалось, засветилась желтоватым сиянием.
— Хорошо! — прокричал Холс. — Сдаюсь!
Из-за раненого кауда вылетело что-то и пронеслось над его дергающимися крыльями, оставляя дугу оранжевых искр. Летун отступил, ствол его ружья задрался.
Граната со стабилизатором упала в трех больших шагах от лиджа. Пока она подпрыгивала на месте, кауд, за которым прятался Холс, в последний раз дернулся, испустил предсмертный вопль и свалился с края башни, отчаянно махая крыльями. Крики его медленно затихали, а прятавшийся за ним Холс оказался на виду.
Граната прекратила прыгать — теперь она только крутилась вокруг своего крестового хвоста. Потом ударник, выпустив облачко оранжевого дыма, выскочил, в то время как летун пытался отскочить подальше. В относительной тишине, наступившей после падения кауда, Фербин слышал, как Холс нажимает на спусковой крючок. Щелк, щелк, щелк — раз за разом давал осечку пистолет, издавая звук еще более безнадежный, чем обреченный кауд несколькими секундами ранее. Летун опустился на одно колено и прицелился в оставшегося без укрытия Холса, который затряс головой.
— Даю тебе последний шанс! — прокричал он.
Хронометр попал ему прямо в переносицу. Ствол ружья во время выстрела ушел вверх, и пуля пролетела в полуметре над головой Холса. Тот вскочил и пустился к оглушенному противнику еще до того, как брошенный Фербином хронометр долетел до края башни и исчез в дождливой мгле. Лидж посмотрел вниз на своего покатившегося, беспомощного хозяина, потом с удивлением перевел взгляд на Холса, который набросился на летуна.
— Черт побери, ваше высочество, вы лучший стрелок, чем он, — сказал Холс, упираясь коленом в спину противника и вырывая ружье из его пальцев.
Фербин сначала думал, что это женщина, но нет — перед ними был мужчина, хотя и хрупкого сложения. Лиджи летали быстрее каудов, но не могли брать много груза, и седоков для них подбирали по весу.
Фербин увидел что-то темное на голубой полосе под упавшим летуном: кровь. Холс проверил ружье и перезарядил его, продолжая одним коленом упираться в спину дергающегося врага.
— Спасибо, Холс, — сказал Фербин и поднял глаза на тонкую, темную, недоуменную морду лиджа. Животное чуть приподнялось, хлопнуло крыльями и снова опустилось. Фербина обдала струя воздуха, — Что будем делать...
Граната с шипением вернулась к жизни. Они поползли прочь на четвереньках — причем Холс пытался тащить за собой летуна, — затем с грохотом покатились по жесткой поверхности. Фербин даже успел подумать, что если он умрет здесь, то, по крайней мере, это случится на Восьмом, а не в жутком межзвездном пространстве. Граната взорвалась со страшным хлопком. Фербину показалось, что звуковые волны с разгона ударили в его мозг, потом раздался звон. Принц остался лежать там, где упал.
Когда он пришел наконец в себя и оглянулся вокруг, то увидел Холса, который лежал в нескольких больших шагах и смотрел на него. Еще дальше неподвижно раскинулся летун. Больше не было никого. Лидж исчез — то ли, убитый или раненый, свалился вниз, то ли просто испугался и улетел. Губы Холса двигались — он что-то говорил, но Фербин не слышал ни слова.
Широкий цилиндр — пятнадцать больших шагов в поперечнике, не меньше, — поднялся в центре башни, поглотив тонкую трубку, с которой говорил Фербин. Выдвинувшись метров на пять, он остановился. В сторону отъехала дверь, образовав широкий проход — три всадника могли бы свободно въехать в него. Изнутри полился серовато-голубой свет.
Около башни возникло несколько громадных темных фигур, которые, сужая круги, приближались к вершине. Фербин и Холс, вскочив на ноги, бросились в проем.
В ушах у Фербина все еще звенело, и он не услышал выстрела, сразившего его.

9. НА ПЕРВОМ ПАЛЬЦЕ

Мертис тил Лоэсп сидел в своей гостиной на одном из верхних этажей королевского дворца. В последнее время эта комната стала казаться ему чересчур скромной, но он счел за лучшее в течение хотя бы короткого года ничего не менять, а потом уже переехать в королевские апартаменты. Он слушал доклад двух своих самых доверенных рыцарей.
— Ваш парень знал, где укрывается старик — в потайной комнате за шкафом. Мы его вытащили и заставили рассказать нам правду.
Воллирд — один из двух рыцарей, стоявших на страже у дверей, когда внутри старой фабрики убивали короля, — ухмыльнулся.
— У этого господина язык развязался на первом пальце, — сказал Баэрт, второй рыцарь.
Он тоже присутствовал при смерти короля, а теперь обеими руками сделал движение, словно переламывал тоненькую веточку. Губы его чуть дернулись — может быть, тоже в улыбке.
— Спасибо за демонстрацию, — сказал тил Лоэсп Баэрту и, нахмурившись, посмотрел на Воллирда, — А потом ты счел необходимым убить главного схоласта. Вопреки моим приказаниям.
— Да, мы так решили, — подтвердил, ничуть не испугавшись, Воллирд. — Я подумал, что доставлять его сюда и заточать в казармы — значит идти на излишний риск.
— Будь так добр, поясни свою мысль, — ровным голосом велел ему тил Лоэсп, откидываясь к спинке стула.
Воллирд был высоким, сухощавым смугловатым человеком с сосредоточенным лицом, которое могло — как в эту минуту — принимать почти высокомерное выражение. Обычно он смотрел на мир из-под надбровных дуг, склонив голову. Взгляд его нельзя было назвать ни робким, ни застенчивым — скорее чуть настороженным и недоверчивым, но прежде всего насмешливым, лукавым и расчетливым. Его глаза, казалось, надежно скрывались под защитой этих покровительствующих бровей, потихоньку оценивая слабости и уязвимые места собеседника: Воллирд выбирал момент для удара.
Баэрт был полной противоположностью ему: светлокожий, невысокий, коренастый, временами он казался чуть ли не ребенком, хотя из обоих именно он становился совершенно неуправляемым, если в нем начинала играть кровь.
Оба исполняли любые приказы тила Лоэспа, а это и было самое главное. Хотя сейчас они, конечно, приказа как раз не исполнили. За последние годы тил Лоэсп давал им всевозможные деликатные поручения — устранить кого-нибудь либо устрашить. Воллирд и Баэрт зарекомендовали себя надежными, заслуживающими доверия людьми и пока что его не подводили. Однако тил Лоэсп беспокоился, что вкус к убийствам в конце концов возьмет у них верх над послушанием. Приходилось задумываться над тем, кто поможет избавиться от этих двоих, если окажется, что неприятностей от них больше, чем пользы. У тила Лоэспа имелось несколько кандидатов, но самые жестокие выглядели слишком ненадежными, а самые приличные — слишком робкими.
— Господин Селтис признался во всем, — сказал Воллирд. — По его словам, прибывший туда ранее господин настаивал, чтобы главный схоласт связался с живущим в этом дворце братом названного господина и сообщил ему об обстоятельствах смерти их отца и опасностях, которым может подвергнуться названый брат. У главного схоласта не было времени исполнить эту просьбу, однако мне отчетливо показалось, что он весьма озабочен случившимся и при первой же возможности непременно сообщит об этом любому солдату или бойцу милиции. Поэтому мы отвели его на крышу под тем предлогом, что хотим увидеть место, откуда бежал разыскиваемый господин, и сбросили его вниз. Схоластерикам мы сказали, что он спрыгнул сам, и при этом смотрели на них с глубоко потрясенным видом.
Баэрт посмотрел на своего подельника:
— Я предлагал оставить его в живых, только язык вырвать.
Воллирд вздохнул.
— Но он мог бы написать что-нибудь.
Баэрта эти слова не убедили.
— Переломать ему остальные пальцы, и все.
— А если бы он взял ручку в зубы? — раздраженно поинтересовался Воллирд.
— Тогда...
— Он засунул бы перо себе в задницу, — громко сказал Воллирд. — Или нашел бы другой способ, если, конечно, был таким отчаянным. По-моему, был, — Он посмотрел на тила Лоэспа, — Ладно, мертв — и точка.
Тил Лоэсп задумался.
— Ну что ж, — сказал он, — согласен, вы поступили по обстоятельствам. Но меня беспокоит, что у нас появилась схоластерия, полная оскорбленных схоластов.
— Ну, с этим справиться несложно, — сказал Воллирд, — Их там немало, но они очень кстати собраны в одном месте и охраняются. И все такие мягкие, как детская черепушка, — могу поклясться.
— Опять согласен. Но у них есть родители, братья, связи. Лучше всего, если новый главный схоласт не даст им воли и заставит молчать.
Воллирда эти слова не убедили.
— Самое надежное — когда человек замолчал навсегда, ваше превосходительство.
Тил Лоэсп посмотрел на Воллирда.
— Да ты, Воллирд, мастер афоризмов.
— Только при большой нужде, тил Лоэсп, — ответил тот, не отводя взгляда. — Я не перебарщиваю.
Тил Лоэсп видел: эти двое убеждены, что убийство всех схоластов в Анджрине покончит с вопросом о том, видели они Фербина, живого и в бегах, или нет. Фербин. Живой. Вполне в духе этого слабоумного везучего идиота — не получил в сражении ни царапинки, несколько раз счастливо избежал плена. Но все же тил Лоэсп сомневался, что дело только в Фербиновом везении. Он подозревал, что слуга принца, некто Хубрис Холс, обладал хитростью, которой явно не хватало его господину.
Воллирд и Баэрт полагали, что все решится простым устранением тех, кто видел принца, положит конец проблеме — самый простой, солдатский способ. Ни один из них не понимал, что такая хирургия может вызвать новые осложнения и нежелательные последствия. Нынешняя проблема была маленьким нарывом на пальце: проколи его — и получишь мгновенное облегчение. Но предусмотрительный доктор знает, что это может привести к более серьезному заболеванию, вызвать инфекцию, которая парализует руку целиком и будет угрожать жизни всего тела. Иногда благоразумнее всего наложить целительную мазь или охлаждающую примочку, и нарыв понемногу пройдет. Такое лечение медленнее, но оно не столь рискованно, не оставляет шрамов — и может оказаться более эффективным.
— Ну что ж, — сказал тил Лоэсп рыцарям, — одного мы заставили замолчать навсегда, как вы и предлагаете, хотя все это должно выглядеть гибелью по неосторожности, а не от чьей-то руки. Но схоластов трогать нельзя. Семья предупредившего нас шпиона получит вознаграждение, но не он сам. Он и без того будет возбуждать зависть и презрение — если остальные и вправду подозревают, кто их посетил.
— Если их посетил тот, о ком мы думаем. Но полной уверенности нет, — сказал Воллирд.
— Сомнение — слишком большая роскошь для меня, — возразил тил Лоэсп.
— А что с самим беглецом? — спросил Баэрт.
— Пока не найден.
Тил Лоэсп кинул взгляд на телеграфную депешу от командира эскадрона лиджей, полученную сегодня утром. Тот едва не пленил или убил Фербина и его слугу (предполагая, что это были они) у башни Д’ненг-оал предыдущим вечером. Один из двоих, предположительно, был ранен, говорилось в сообщении. Слишком много допущений и предположений.
— Но у меня теперь тоже есть документы, позволяющие попасть на поверхность, — сказал тил Лоэсп, широко улыбнувшись двум рыцарям. — Разыскиваемый и его пособник убегают. Второе полезное дело, которое они могут сделать. Первое — это умереть. — Он опять улыбнулся. — Воллирд, полагаю, ты хочешь побывать на поверхности с Баэртом и снова увидеть вечные звезды. Верно?
Двое рыцарей переглянулись.
— Мы бы предпочли отправиться с армией против делдейнов, — сказал Воллирд.
Основная часть армии днем ранее уже вышла в поход, чтобы собраться в кулак перед башней, через которую предполагалось атаковать Девятый. Тил Лоэсп собирался выехать из столицы на следующий день и спуститься вместе с войском.
Баэрт кивнул:
— Да, это большая честь.
— Пожалуй, мы уже убили слишком многих — и это лишь для вас, тил Лоэсп, — сказал Воллирд. — Мы устали от убийств. Каждый второй взгляд направлен нам в спину. Не настало ли для нас время послужить своему народу напрямую — на поле боя? Против известного всем врага.
«Служить мне — значит служить своему народу. Я и есть государство», — хотел сказать тил Лоэсп, но не сказал — даже перед этими двумя. Вместо этого он нахмурился и на мгновение сложил губы трубочкой.
— Давайте-ка заключим соглашение, а? Я прощу вам глупость, вероломство и эгоизм, если вы простите мне мои приказы в виде вопроса, якобы оставлявшего возможность выбора. Что скажете?

ГЛУБИНА ПОЛЯ

10. ЧТО БЫЛО — ЧТО СТАЛО

Она целый год пробыла мужчиной.
Совсем иные ощущения. И все совсем иное. Она многое узнала — о себе, о людях, о цивилизации.
Время: она, в общем, привыкла мыслить стандартными годами. Поначалу каждый был для нее полутора короткими годами или примерно половиной долгого года.
Гравитация: она чувствовала себя невыносимо тяжелой и одновременно мучительно слабой. А потому согласилась на курс телоизменения: кости ее начали утолщаться, а рост — уменьшаться еще до отлета с Восьмого. Но все же во время путешествия на корабле и затем еще дней пятьдесят после прибытия она возвышалась над большинством людей и чувствовала себя до странности хрупкой. Ей объяснили, что выбранные ею новые одежды будут с усилением, чтобы кости не поломались при неудачном падении в условиях повышенной гравитации. Она подумала, что ее просто хотят успокоить, и решила быть осторожнее.
Более или менее сохранились только привычные меры длины. Большой шаг был почти равен метру, а километры так и остались, хотя равнялись теперь не тысяче метров, а тысяче двадцати четырем.
Но это оказалось лишь началом.
Первые несколько лет после прибытия в Культуру она оставалась сама собой, разве что стала чуть толще и немного ниже. Тем временем она знакомилась с Культурой, а Культура — с ней. Она многое узнала обо всем. Автономник Турында Ксасс был рядом с первого ее шага на борту корабля «Чуть подпаленный на гриле реальности» (поначалу названия кораблей казались нелепыми, ребячливыми и смешными, потом она привыкла к ним, потом решила что вроде бы понимает их, потом осознала, что понять Разум корабля невозможно, и эти названия снова стали ее раздражать). Автономник отвечал на любой ее вопрос, а иногда и говорил от ее имени.
Первые три года она провела на орбиталище Гадамф, главным образом в области Лесуус. Ее поселили в протяженном городе на островах, разбросанных по широкому заливу небольшого внутреннего моря. Город назывался Клусс и походил на знакомые ей города, только был гораздо чище, а еще — не имел стен и вообще никаких видимых укреплений. Больше всего он напоминал громадную схоластерию.
Прогуливаясь по бульварам, улицам, эспланадам и площадям, она отчего-то чувствовала (не с самого начала, а лишь когда стала понемногу привыкать) странную смесь спокойствия и тревоги. И только со временем стало понятно почему: ни одно из увиденных ею лиц не было изуродовано опухолью или полусъедено какой-нибудь болезнью. Ни сыпи на коже, ни помутневших глаз. Никто рядом с ней не хромал, не опирался на костыли, не сидел на тележке, не стучал деревянной ногой. И ни одного сумасшедшего, несчастного, который стоит на углу улицы и воет на звезды.
Поначалу она не оценила этого, будучи ошарашена бесконечным физическим разнообразием окружавших ее людей. Но, попривыкнув, она стала замечать, что это разнообразие никогда не подразумевало уродства, а самое эксцентричное поведение — умственной отсталости. Она видела столько разных типов лиц, фигур и личностей, сколько и представить себе не могла, но все они были следствием здоровья и выбора, а не от болезни или судьбы. Каждый был (или мог стать при желании) прекрасным внешне и внутренне.
Позднее она обнаружила — все же это была Культура! — что и здесь, конечно, есть люди, которые стремятся к безобразию и даже по своей воле становятся уродами или калеками — чтобы не походить на других или выразить свои чувства, которые нужно донести до остальных. Но, преодолев свое первоначальное раздражение и неприятие (неужели эти люди своим поведением, пусть и ненамеренно, не издеваются над настоящими калеками, получившими свою внешность от природы?), она поняла, что даже благоприобретенное уродство демонстрирует уверенность в завтрашнем дне, что это коллективная насмешка над тупым провидением и старинной (но уже давно поверженной) тирании генетических ошибок, катастрофических травм и заразных болезней.

* * *

Звезда Ауд освещала десятимиллионнокилометровый браслет орбиталища. Казалось, все остальные считали это солнце настоящей, природной звездой. Ей же звезда представлялась невероятно древней и нелепо, чуть ли не расточительно громадной.
Там, в Клуссе, она узнала историю Культуры и галактики в целом, узнала о жизни других цивилизаций, с детства известных ей как Оптимы. Обычно они называли себя Эволютами или Большими игроками, хотя термины эти были расплывчатыми: точного соответствия сарлскому слову «Оптимы» (с намеком на превосходство) не существовало. «Эволюты высокого уровня» — этот термин, наверное, подходил лучше всего.
Она узнала почти все, что можно было узнать о ее собственном народе — о сарлах, чья история давным-давно началась на далекой планете Сарл, об участии этого народа в страшной войне, его осуждении, ссылке и перемещении (отчасти ради его же блага, отчасти ради блага других народов на планете; все полагали, что сарлы либо истребят всех, либо сами будут истреблены), о том, что в конце концов они получили убежище-тюрьму на Сурсамене под надзором Галактического совета, мортанвельдов и нарисцинов. Эта версия похожа на правду, решила она, и довольно близка к мифам и легендам ее народа; правда, не столь ослепительно-величественна и не может служить источником морали.
Выяснилось немало удивительных подробностей — например, то, что делдейны и сарлы были фактически одним народом. Около тысячи лет назад окты переместили часть населения — то есть делдейнов — на уровень ниже, причем без согласия своих менторов-нарисцинов. Считалось, что этот уровень, с которого несколько тысячелетий назад эвакуировали все обитавшие на нем многочисленные расы, не будет вновь заселен разумными существами без особого разрешения. Октам пришлось принести извинения, поклясться, что такого никогда не повторится, и выплатить репарации, уступив влияние в отдельных местах. Но само перемещение целого народа по капризу октов нарисцины все же признали — неохотно — свершившимся фактом.
Она узнала о панчеловечестве, о великом столпотворении расселившихся повсюду человекоподобных, человекообразных и гуманоидных видов, разбросанных по галактике.
Она узнала о нынешнем социально-политическом статус-кво внутри галактики и, как и все, испытала удовлетворение, ибо, несмотря на разнообразие миров, почти повсеместно царил мир. Существовали миллионы видов, сотни различных типовидов, даже при самом широком употреблении этого термина. И это — без учета цивилизаций, состоящих скорее из механизмов, чем биологических организмов. Но вообще-то галактика — она же Вселенная во всем ее разнообразии — представляла собой пустоту. Усреднив все значения, вы получали чуть ли не полный вакуум. Но если взять скопления материи, то есть системы, звезды и планеты и обиталища, — какое изобилие жизни!
Существовало умопомрачительное число одних только пангуманоидов (к которым принадлежала и она сама), но они составляли менее одного процента всей жизненной массы большой галактики. Кроме того, внутри таковых цивилизаций (в большинстве мест и большую часть времени) мужчины и женщины были равны. В Культуре это было даже гарантировано от рождения. И пол ты мог выбирать по своему желанию — подумать только! Она с каким-то мстительным чувством нашла это в высшей степени привлекательным.
Жизнь шумела, гудела, грохотала, плотно заполняя собой всю галактику, а возможно — почти наверняка — и пространство за ее пределами. Бесконечность и непрерывность этой жизни помещали в общий контекст мелочные заботы и тревоги каждого, отчего те казались если не вовсе необоснованными, то гораздо менее важными. Контекст — это все, любил повторять ее отец; но этот всеобщий контекст необычайно сужал казавшиеся прежде бескрайними просторы Восьмого уровня со всеми его войнами, политикой, спорами, сражениями, горестями и неприятностями. Все это теперь представлялось ей ужасно далеким и воистину тривиальным.
Она узнала о Контакте, той части Культуры, которая открывала новые цивилизации и взаимодействовала с ними, особенно с новыми и быстроразвивающимися; узнала и о несколько скандальном, беззастенчивом, по видимости непрозрачном подразделении Контакта — Особых Обстоятельствах. Через некоторое время она поняла: от нее ждут, чтобы она воспользовалась шансом стать частью этой престижной, хотя и не слишком респектабельной организации. Ей стало ясно, что это высокая и редкостная честь, почти единственное отличие, предлагавшееся Культурой — но далеко не любому желающему. Но тут же опять возникли подозрения.
Некоторое время наибольшее недоумение вызывал географический аспект жизни на орбиталище: горы, утесы, пропасти, пики, камнепады и каменные поля. Все это не возникло само по себе, а было спроектировано и изготовлено из отходов, найденных в данной планетной системе: этот факт лишь усиливал изумление. Она бродила по высоким горам, училась кататься на лыжах, участвовала в спортивных играх, обнаружив, что ей даже нравится быть частью команды. Она почему-то не ожидала этого.
Она стала обзаводиться друзьями и любовниками, когда уверилась в том, что ее новая коренастая фигура вовсе не уродлива. Не каждый сексуальный контакт был удовлетворительным даже, так сказать, в механическом плане — ведь существовало великое разнообразие телесных форм. Она решила наделить свою матку повышенной чувствительностью, желая сразу быть предупрежденной в том очень маловероятном случае, если любовник будет совместим с нею по виду и возникнет риск зачатия. Она спрашивала себя, не обман ли это, — но ни разу не забеременела.
Она играла собственными снами и участвовала в общих снах, грандиозных играх без специального антуража — только особые подушки или ночные чепцы, открывавшие доступ в эту странную субреальность. Она поняла, что спит гораздо дольше, чем многие из ее новых друзей, лишаясь тем самым части возможностей, и попросила еще об одной коррекции. Затруднение разрешилось чудесным образом: несколько часов глубокого сна в каждую из этих точно отмеренных и всегда одинаковых ночей — а затем ежеутренняя свежесть и бодрость.
Она принимала участие и в других полугаллюцинаторных опытах, которые напоминали игру, но, насколько ей было известно, в то же время являлись уроками и оценками. Ее пребывавшее в полном сознании «я» погружалось в ту или иную реальность, иногда основанную на действительно случившихся событиях, а иногда столь же искусственную, как и головокружительный ландшафт орбиталища. Из некоторых погружений она выныривала в расстройстве, узнав о том, какие страдания люди (пангуманоиды и им подобные, но все равно — люди) могут причинять друг другу. Мораль, однако, состояла в том, что подобные ужасы есть недуг, который лечится, хотя бы частично. Культура была больницей, если не медицинской службой, Контакт — врачом, ОО — анестезией и лекарством, а порой и скальпелем.
Почти.единственной стороной ее новой жизни, к которой она приспособилась без малейших осложнений, было полное отсутствие денег. Она ведь родилась принцессой, а потому такое положение дел оказалось для нее привычным.
Некоторые из ее друзей входили в состояния, которые она не могла с ними разделять. Поколебавшись, она попросила еще об одной коррекции; железы, о которых она даже не подозревала, изменились за несколько десятков дней, и в ее голове возник целый наркокомплекс с изрядным набором химикалий в микроскопических количествах. Теперь она могла впрыскивать в кровь и мозг любые смеси по своему усмотрению.
Это было занятно.
Для сарлов — по крайней мере, на Восьмом — у любого наркотика был как минимум один нежелательный и неприятный побочный эффект. А здесь — ничего. Ты получал что хотел, и все. Она терзалась сомнениями — разве такое возможно без отрицательных последствий? Автономник Турында Ксасс, больше не нужный, отправился нянчить кого-то другого. Его заменил терминал — колечко на пальце, открывавшее доступ к галактабазе данных.
Она принялась собирать разные коррекции и терапии, как собирают драгоценности, и даже попросила об аннулировании двух-трех уже сделанных — просто из желания убедиться, что процесс полностью обратим. В голосе ее нового наставника (он появлялся довольно редко, но почему-то казался главнее всех остальных) — кустоподобного существа, некогда — человека по имени Батра, слышалась насмешка, когда он(о) сообщил(о), что она похожа на подозрительного ребенка. Насмешка, но в то же время и одобрение. Видимо, она должна была чувствовать себя польщенной, но ее больше занимало слово «ребенок» — нет ли в нем скрытого оскорбления?
Люди менялись, уезжали, отношения заканчивались. Она спросила одну из своих наставниц о том, как меняют пол с женского на мужской. Еще одна процедура. Через год она чуть подросла, поплотнела, волосы стали расти в необычных местах, а между ног вместо щели появился отросток. Несколько ночей она просыпалась в холодном поту, в ужасе от происходящего, и недоуменно ощупывала себя: вдруг все это изощренная шутка и из нее сознательно делают урода — просто ради забавы? Но она часто встречала людей, которые испытали то же самое (непосредственно или с помощью экранов и симуляторов), к тому же у нее хватало архивных материалов, которые все объясняли и успокаивали.
В ходе этих перемен у нее были два-три кратковременных любовника; потом, став мужчиной, она тоже занималась любовью, в основном с женщинами. Так оно и было на самом деле: ты становился более искушенным, более внимательным в любви, когда узнавал ощущения обеих сторон. Он встал однажды утром после утомительной ночи с небольшой компанией старых друзей и случайных знакомых; яркое солнце нового дня ослепило его, когда он вышел на широкий балкон, увидев сверкающее море и вдали — громаду столбообразной горы, так похожую на одну из башен. И тогда он своим смехом разбудил всех.
Он так никогда и не понял, почему решил вернуться в прежнее состояние. Довольно долго он собирался посетить Сурсамен в мужском обличье — посмотреть, что они скажут теперь. Помимо всего прочего, при дворе было две-три дамы, которым он всегда симпатизировал, а теперь к этому чувству примешались новые. К тому времени он уже знал, что его брат Элим убит и теперь он — старший из детей короля, то есть следующий король... если посмотреть под определенным углом. Он может со временем вернуться и предъявить свои права на трон. К тому времени с помощью новых коррекций он освоит боевые искусства, превзойдя всех воинов, когда-либо живших на Восьмом. Он будет неудержим. Он сможет при желании захватить трон. Вот умора! Да, любопытно было бы посмотреть на кое-какие лица!
Однако он решил, что это в лучшем случае жестоко, а в худшем — получится нечто среднее между мелодрамой и кровавой трагедией. И потом, титул короля сарлов больше не казался ему пределом мечтаний — ни в коей мере.
Он изменил пол, снова став женщиной. Но урок — искушенность в любви — был выучен.
Она приняла полное имя. В королевстве отца ее звали Джан Серий Хауск’а йун Зукл йун Дич, что в переводе означало «Джан, дочь принца-консорта Хауска из Пурла на Восьмом уровне». Теперь, считая себя гражданином Культуры, пусть родившимся и выросшим в другом месте, она приняла имя Мезерефин-Сурсамен/УШса Джан Серий Анаплиан дам Пурл.
Марейн, этот совершенный мета-язык Культуры, использовал порядковое числительное для обозначения уровня пустотела. «Анаплиан» было данью матери, которую звали Анаплиа. Слово «Серий» («воспитанная, чтобы стать достойной невестой принца») она сохранила ради шутки. Она выразила свое разочарование из-за того, что в Культуре не было традиции отмечать принятие полного имени. Ее друзья и коллеги изобрели для нее специальное празднество.
Она прошла еще несколько коррекций и теперь могла управлять почти всеми функциями своего тела и разума. Теперь она старела очень медленно, а могла и вообще не стареть. Теперь у нее был иммунитет ко всем естественным болезням этого или любого другого мира, и даже утрата руки или ноги становилась лишь временным неудобством — отрастить новую. Теперь у нее был полный набор наркотических желез со всеми вытекающими преимуществами и обязанностями. Теперь все ее органы восприятия стали более чувствительными (например, обострилось зрение, начавшее воспринимать инфракрасные и ультрафиолетовые волны). Она могла даже улавливать радиоволны и связываться с машинами напрямую посредством особого приспособления — неврального кружева, которое оплело ее мозг и проросло в нем наподобие тончайшей трехмерной сети. Теперь она могла отключать болевые ощущения и усталость (хотя тело все равно с презрением отвергало и то и другое), нервы стали больше похожи на провода — импульсы шли по ним гораздо быстрее. Кости упрочнились благодаря углеродным нитям, а мышцы претерпели крохотные химические и механические изменения, сделавшие их более выносливыми и сильными. Все важные внутренние органы стали более эффективными, гибкими и приспособляемыми, хотя многие уменьшились в размерах.
Она стала сотрудником Контакта и влилась в экипаж Экспедиционного Корабля Контакта «Скоротечное атмосферное явление». Ей предоставили выбор — редкая роскошь, — и она отвергла «Ощущение значительной нехватки гравитации» или «Чистый большой безумный лодочник» из-за нелепых имен. Она отлично прослужила пять лет на борту ЭКК, а потом получила приглашение от Особых Обстоятельств. Последовал удивительно короткий период переподготовки; почти все нужные в будущем навыки уже присутствовали в организме. Она воссоединилась с автономником Турындой Ксассом, который изначально предназначался ей в сопровождающие, и обнаружила, что старую машину оснастили набором ракет — ножевых, атакующих и разведывательных. Автономник обладал небольшим арсеналом самого разрушительного оружия.
ОО добавили новые, утонченные свойства к невероятному комплекту телесных усовершенствований, сделав ее еще могущественнее: например, ногти обрели способность испускать лазерные лучи, подавать сигналы, ослеплять или убивать. В черепе разместился крохотный реактор, который, среди прочего, мог давать энергию для поддержания жизни и сознания, если бы несколько лет пришлось существовать без кислорода. В каждую кость ввели цельную волокнистую структуру, которая воспринимала искривления пространства; простым усилием воли теперь можно было управлять телом и, почти не напрягаясь, любой электронной машиной в радиусе пятидесяти метров от него — намного действеннее, чем наездник управляет своим скакуном или первоклассный фехтовальщик — своим клинком...
В один прекрасный день она поняла, что ощущает себя богом.
Потом она подумала о Сурсамене и своем прежнем «я» — и поняла, что возврата нет.

* * *

Она возвращалась. И по пути утрачивала некоторые из обретенных ею навыков и свойств, некоторые боевые возможности.
— Вы меня выхолащиваете, — сказала она Джерлу Батре.
— Мне очень жаль. Мортанвельды с большим предубеждением относятся к агентам Особых Обстоятельств.
— Так вот в чем дело... — Она покачала головой. — Мы не представляем для них угрозы, — Она посмотрела на человека, напоминающего кустик. — Или нет?
— Даже напротив. — Батра сделал движение, равносильное пожатию плечами. — Это всего лишь проявление вежливости.
— Но в отношении меня это оборачивается проявлением невежливости.
— К сожалению.
— Уж не перебарщиваем ли мы?
— Мой ответ остается тем же.
Они находились на платформе «Квонбер», покачивавшейся на жестких волнах воздуха, высоко над горной грядой. В нескольких километрах внизу серо-белый ледник, перемежавшийся с полосами растрескавшейся породы, нес свое волнистое тело в сторону вольфрамового неба.
Перебарщивание, о котором упомянула Джан Серий, подразумевало чуть ли не навязчивое уважение, демонстрируемое Культурой по отношению к мортанвельдам. Последние в техническом плане не уступали Культуре, и две цивилизации сосуществовали на взаимоприемлемых условиях, поскольку познакомились несколько тысяч лет назад, наладили обширный культурный обмен и сотрудничали в самых разных областях. Нельзя сказать, что они были союзниками — акважители, например, придерживались строгого нейтралитета во время Идиранской войны, — но по большинству вопросов сходились во мнениях.
У Джан Серий вызывала недоумение новая блестящая теория, предложенная отдельными разумами Культуры, самыми заносчивыми и мудрыми (а эта категория была отнюдь не малочисленной), у которых оставалось слишком много свободного времени. Согласно этой теории, Культура была не просто идеальной и замечательной, принося благо всем, кто с ней сталкивался, — она еще умудрялась являть собой некую климактерическую стадию, образец для всех цивилизаций или, по крайней мере, для всех тех, кто решил не двигаться напрямик к Сублимации после обретения такой возможности (Сублимация означала прощание цивилизации с материальной Вселенной — далее следовало нечто вроде почетного божественного существования).
Избегай самоуничтожения, признавай (и отвергай) деньги, считая их — справедливо — частью разорительной системы распределения, стань одним из вездесущих добросердечных хлопотунов, противься соблазнительному Сублимированию, как эгоистичной саморекламе, не мешай своим разумным машинам делать то, к чему они наилучшим образом приспособлены (в первую очередь, руководить всем), и вот вам результат: тысячелетия самодовольного себялюбия, и неважно, из какого вида ты развился.
Разумы, сильнее всего озабоченные такими проблемами, решили, что мортанвельды вскоре сольются с Культурой, что они претерпевают нечто вроде смены общественной фазы, неуловимо, но неумолимо превращаясь в водный эквивалент Культуры. По всеобщему мнению, мортанвельдам для этого было нужно лишь отказаться от последних рудиментов денежной системы и перейти к более внятной, осознанно положительной и всегалактической внешней политике. И кроме того — вероятно, самое главное — предоставить своим искусственным разумам больше пространства для самовыражения и полные гражданские права.
Культура явно хотела способствовать этому процессу, но не имела права быть застигнутой за вмешательством или даже за попыткой повлиять на процесс. В основном поэтому она и стремилась избегать ссоры с теми, кто должен был доставить Джан Серий непосредственно на Сурсамен. Именно поэтому ее лишали почти всех возможностей, предоставленных ОО, и даже большей части коррекций, сделанных до поступления в ОО.
— Ну, возможно, это блеф, — сердито сказала она Турынде Ксассу, глядя на неровный, ломаный лед внизу.
Небеса были ясными, над балконом безмолвно парил автономник. Здесь было спокойно, приятно и тепло, но вокруг яростно завывал ветер — струйное течение планеты хозяйничало в высоких горах. Ограждавшие балкон силовые поля не позволяли невидимой буре добраться сюда, чтобы потрепать, заморозить их. Но сила воющих потоков воздуха была такова, что слабый их отголосок прорывался даже через поле: далекое монотонное завывание, словно далеко внизу на льду застряло какое-то животное и теперь испускало жалобные вопли.
Когда они прибыли сюда накануне вечером, воздух был абсолютно спокоен; слышались треск, хруст и стоны ледника, который терся о свои побитые каменистые берега, прокладывая путь по огромному желобу из трещиноватой породы.
— Блеф? — Голос Турынды Ксасса звучал неуверенно.
— Да, — сказала Анаплиан. — Может, мортанвельды только делают вид, что вот-вот уподобятся Культуре? Для того, чтобы не позволить ей вмешиваться в свои дела?
— Гм, — сказал автономник, — Долго это длиться не может.
— И тем не менее.
— А почему вообще так распространилась мысль, будто мортанвельды готовятся к этому переходу?
Анаплиан поняла, что они быстро подошли к той точке, где заканчивались все разговоры о стратегических планах Культуры. Собеседники осознавали, что все сводится к одному вопросу: «Что на самом деле задумали Разумы?» Это был хороший вопрос, и обычно лишь невежи и закоренелые циники указывали, что на него мало кто давал (если давал вообще) хороший ответ.
Далее следовала нормальная, почти непроизвольная реакция. Образно говоря, люди воздевали руки к небесам и восклицали: «Ну, если все и в самом деле сводится к этому, то не стоит и пытаться разбираться дальше, потому что там, где определяющим фактором становятся мотивации, оценки и планы Разумов, все гипотезы обессмысливаются по той простой причине, что любые потуги предвосхитить выводы таких бесконечно тонких и дьявольски хитроумных приборов обречены на провал!»
Анаплиан не была в этом абсолютно уверена. Такой посыл вызывал у нее подозрения — неукоснительная вера людей в это предположение слишком уж хорошо отвечала целям Разумов. Вместо честного признания того, что дальнейшие изыскания бесполезны, отвергалась необходимость изысканий вообще.
— Может быть, Разумы завидуют, — сказала Анаплиан. — Они не желают, чтобы мортанвельды, став похожими на них, похитили хотя бы слабое эхо их грома. И покровительствуют этим акважителям, желая вызвать у них негативную реакцию. Пусть, мол, те сделают противоположное ожидаемому и тем самым станут менее  похожими на Культуру. Ведь, по большому счету, Разумам именно это и нужно.
— В вашем предположении столько же здравого смысла, сколько и во всех остальных, что мне доводилось слышать, — вежливо сказал Турында Ксасс.
Ей не позволили взять с собой на Сурсамен автономника. Комбинация «агент ОО + автономник боевого класса» была слишком хорошо известна за пределами Культуры. Хотя возможности такой связки сильно преувеличивались, она все еще могла напугать детишек или плохих парней.
Анаплиан почувствовала слабый укол в голове и ощутила что-то вроде гудения во всем теле. Она попыталась задействовать свой пространственный датчик, который позволял улавливать заметные гравитационные волны на некотором расстоянии и предупреждал о любых действиях по искривлению пространства вблизи нее. Но система бездействовала. Анаплиан увидела метку об отключении на неопределенное время, хотя и не вследствие враждебных действий (тем не менее запротестовала минимум одна часть неврального кружева, модифицированного согласно требованиям ОО, — система, постоянно настроенная на выявление неисправностей и самостоятельно реагировавшая на состояния, которые расценивала как ослабление ее возможностей и понижение уровня выживаемости).
Искусственный разум платформы — того же уровня, что у автономника, — с разрешения Анаплиан медленно проверял встроенные в нее корректоры и отключал те, которые могли вызвать возражения мортанвельдов. Щелчок — и она рассталась с электромагнитным эффектором. Она попыталась связаться с генератором поля, встроенным в потолок над ее головой, — этот генератор изолировал воздух на балконе от разреженного и холодного потока, циркулирующего вокруг платформы. Связи не было. Анаплиан все еще ощущала ЭМ-активность, но задействовать ее не могла. Большую часть своей жизни она провела без этих способностей и до сего дня пользовалась ими разве что в крайнем гневе, но сейчас, расставаясь с ними, испытывала горечь утраты и разочарование.
Она посмотрела на ногти, которые выглядели как обычно, но уже поступил сигнал о том, что наутро они отделятся и отпадут — без крови, без боли. Новые вырастут за несколько дней, но больше не будут лазерами, не будут оружием когерентного излучения.
«Что ж, — подумала Анаплиан, глядя на свои ногти, даже обычные, неизмененные, — эти тоже могут царапать».
Щелк. Вот и радиотранслятора нет. Она заперта внутри собственной головы. Женщина попыталась через невральное кружево связаться с Леебом Скопериным, одним из ее здешних коллег и последним любовником. Напрямую — никак. Ей придется делать это через системы платформы, как и обычным культурианцам. Она очень надеялась увидеть Лееба до отлета, но тот не мог бросить свои дела.
Видимо, системы Турынды Ксасса что-то зарегистрировали.
— Это вы? — спросил автономник.
Анаплиан почувствовала себя немного оскорбленной, словно автономник спросил, не пукнула ли она.
— Да, — резко ответила она. — Это я. У меня больше нет связи.
— Не стоит так раздражаться.
Прищурившись, она взглянула на машину.
— Вы еще поймете, что стоит.
— Ух ты, да там ветерок! — воскликнул Батра, вплывая через силовое поле, — Джан Серий, модуль прибыл.
— Сейчас, только возьму сумку, — сказала Анаплиан.
— Прошу вас, — вмешался Турында Ксасс, — позвольте мне.
Батра, видимо, прочел выражение лица Анаплиан, когда та смотрела на автономника, направлявшегося к ближайшей внутренней двери.
— Думаю, Турында Ксасс будет скучать по вам, — сказал Батра, вытягивая хрупкие на вид прутики-конечности. Опершись на них, он встал напротив Анаплиан на уровне ее головы. Его фигура в такой позе напоминала человеческую.
Анаплиан покачала головой.
— Эта машина становится сентиментальной.
— В отличие от вас? — нейтральным тоном спросил Батра.
Конечно, Батра имел в виду Тоарка, ребенка, которого она спасла из горящего города. Мальчик все еще спал. Анаплиан еще утром заглянула в его каюту, чтобы попрощаться с ним, погладила мальчика по голове и тихо прошептала что-то, не желая будить его. Батра неохотно согласился на время взять Тоарка под свою опеку.
— Я всегда была сентиментальной, — заявила Анаплиан.
Небольшой трехместный модуль появился в небесах, неторопливо опустился сквозь крышу силового поля, нависавшую над прогулочной палубой платформы, и, распахнув заднюю дверь, подрулил к ожидавшей его группе.
— Прощайте, Джан Серий, — Батра протянул ей импровизированную руку в виде тонких прутиков, которые не могли сойти даже за кости.
Анаплиан со странным чувством прикоснулась к этой модели руки.
— Будете присматривать за мальчиком? — спросила она.
— Конечно. — Батра вздохнул. — Так, словно это ваш собственный ребенок.
— Я вполне серьезно. Если я не вернусь, позаботьтесь о нем, пока не найдете кого-нибудь подходящего.
— Обещаю вам. Вы только возвращайтесь.
— Я буду стараться.
— Вы оставили копию?
— Вчера вечером, — подтвердила Анаплиан.
Батра спросил просто из вежливости, прекрасно зная, что вчера она самокопировалась. Платформа просканировала ее умственное состояние. Если Анаплиан не сможет вернуться — погибнет или случится еще что-то, — можно будет вырастить ее клона, который сохранит все ее личностные свойства и воспоминания. Анаплиан получит новое «я», почти неотличимое от нынешнего. Стоило помнить ту тревожную истину, что являться агентом ОО означало в каком-то смысле действительно принадлежать ОО. Компенсация состояла в том, что даже смерть была всего лишь временным рабочим затруднением, которое быстро преодолевалось. Но опять же — лишь в определенном смысле.
— Ну, до свидания, моя дорогая девочка, — сказал Турында Ксасс. — Постарайтесь не получать царапин. Меня там не будет, чтобы вас спасать.
— Я уже понизила свои ожидания, — сказала Анаплиан; автономник помолчал, словно не зная, что сказать дальше. Анаплиан вежливо поклонилась. — До свидания, — сказала она обоим, повернулась и перешла в модуль.
Три минуты спустя она уже переходила из него в «восемь выстрелов подряд» — быстрый корвет класса «Нарушитель», бывший Наступательный корабль общего типа, который должен был доставить ее на рандеву к кораблю систем средней дальности класса «Степь» «Не пытайся делать это дома» — первое плечо ее сложного и долгого возвращения домой.
Подчиненный местному Разуму автономник провел Джан Серий в маленькую каюту. На борту корвета ей предстояло пробыть менее полного дня, но надо было где-то полежать и подумать.
Анаплиан открыла сумку и посмотрела, что лежит поверх ее нескольких костюмов и принадлежностей. «Не помню, чтобы я тебя брала», — пробормотала она и сразу же почувствовала неуверенность. С кем ведется этот разговор — с собой или нет (она инстинктивно попыталась просканировать прибор своим активным ЭМ-восприятием, которое, конечно, уже не работало)?
Нет, не с собой.
— Хорошая память, — сказал предмет внутри сумки. Он был похож на фаллоимитатор.
— Ты — то, что я подумала?
— Не знаю. А что вы подумали?
— Я думаю, ты — ножевая ракета. Или что-нибудь в этом роде.
— В общем, да, — сказало маленькое устройство. — Но с другой стороны, нет.
Анаплиан нахмурилась.
— Но в плане языка ты досадным образом напоминаешь... скажем, автономника.
— Вот это проницательность, Джан Серий! — весело ответила машина. — Да, я — и то и другое. Мои, Турынды Ксасса, разум и личность скопированы и перенесены в эту потрепанную, но вполне еще крепкую и очень мощную ножевую ракету. Слегка замаскированную, конечно.
— Полагаю, я должна благодарить вас за то, что вы обнаружили себя сейчас, а не позже.
— Ха-ха, я ни за что не позволил бы себе такую бесцеремонность. Или навязчивость.
— Вы, насколько я понимаю, надеетесь защитить меня от царапин.
— Именно. Или, по меньшей мере, разделить их с вами.
— Думаете, вам это удастся?
— Кто знает? Стоит попробовать.
— А посоветоваться со мной не думали?
— Я так и сделал.
— Так и сделал? Похоже, у меня куда более обширная потеря памяти, чем я считала.
— Я думал о том, чтобы посоветоваться с вами, но не посоветовался. Это чтобы вы зря не упрекали себя.
— Как мило.
— Таким образом, я принимаю на себя всю ответственность. В том, я надеюсь, невероятном случае, если вы не захотите видеть меня рядом с собой, я оставлю вас при посадке на корабль «Не пытайся делать это дома».
— Батра знает?
— Искренне надеюсь, что нет. Узнай он, я провел бы остаток своей карьеры в Контакте, таская тяжести. Или что похуже.
— Это сделано полуофициально? — спросила Анаплиан, ни на секунду не утратив своей врожденной и хорошо развитой подозрительности.
— Бога ради! Это все моих рук дело. — Автономник помолчал. — Мне поручили защищать вас, Джан Серий, — сказал он теперь более серьезным голосом. — И я не какая-то слепая послушная машина. Я бы хотел и дальше защищать вас, еще и потому, что вы отправляетесь так далеко и будете вне зоны, находящейся под общим покровительством Культуры. На планету, где царит насилие. А ваши способности к защите сведены на нет. По этой причине я и предлагаю свои услуги.
Анаплиан нахмурилась.
— Кроме тех, для которых вы приспособлены, судя по вашей форме, — сказала она. — Я согласна.

11. ГОЛЬ И НОЧЬ

Орамен лежал в кровати с девушкой по имени Джишь и играл ее волосами — наматывал длинные каштановые пряди на палец, а потом отпускал. Его забавляло сходство девичьих кудряшек и колечек дыма, которые она выпускала, куря андж. Колечки неторопливо поднимались к высокому резному потолку. Дом располагался в модном и респектабельном районе города, куда вот уже многие годы наведывались придворные, и не в последнюю очередь — его брат Фербин.
Джишь протянула трубку принцу, но тот отмахнулся — нет, не хочу.
— Да брось ты! — хихикнула она, повернулась к Орамену и поползла к нему по широкой, измятой кровати, чтобы навязать трубку силой. Груди ее покачивались. — Не капризничай!
И Джишь попыталась вставить трубку ему в рот. Он отвернул голову и оттолкнул трубку тыльной стороной ладони.
— Нет, спасибо.
Девушка, совершенно голая, села перед ним, скрестив ноги, и постучала черенком трубки по его носу.
— Почему Ора не хочет играть? Ора не хочет играть? — спросила она забавным хрипловатым голоском. Широкое веерообразное изголовье кровати позади нее было украшено картиной в розоватых тонах, изображавшей оргию полулюдей — сатиров и нимф этого мира — на перистых белых облачках, чуть шелушащихся по краям. — Почему Ора не хочет играть?
Он улыбнулся.
— Потому что у Оры есть другие дела.
— Какие дела, мой прекрасный принц? — Она затянулась и выпустила серое колечко дыма, отливавшее водянистым блеском, — Армия ушла в поход. Никого нет, погода теплая, делать совсем нечего. Поиграй со своей Джишь. Почему ты не хочешь?
Он потянулся и поднес руку к стакану с вином, стоявшему на прикроватном столике, словно собираясь взять его, — но потом убрал.
— Я знаю, — сказала, улыбаясь, Джишь и полуотвернулась; силуэт ее груди нарисовался в дымчатом солнечном свете, что лился из окна на дальней стороне комнаты.
Девушка глубоко затянулась и с блестящими глазами повернулась к нему. Она подвинулась вперед и вниз, держа трубку в отведенной назад руке, запечатала его губы своими, открыла рот, полный дыма, и попыталась вдохнуть его в рот принцу. Но Орамен сам сделал резкий выдох. Джишь отпрянула, закашлялась, непроизвольно выпустила облачко горьких паров.
Трубка с громким треском упала на пол. Девушка снова закашлялась, поднеся руку ко рту, — казалось, будто ее вот-вот вырвет. Орамен улыбнулся, быстро сел, схватил ее руку, резко отвел в сторону и ущипнул. Джишь вскрикнула от боли. Фербин говорил, что многим женщинам нравится грубое обращение; Орамен считал это странным, но теперь решил проверить теорию брата.
— Я бы не стал навязываться тебе, моя дорогая, — сказал он. Лицо девушки покрылось непривлекательным румянцем, в глазах блеснули слезы, — И ты должна вести себя точно так же.
Он отпустил ее руку. Девушка потерла запястье, посмотрела на принца, потом шмыгнула носом и тряхнула волосами. Поискав трубку, она увидела ее на полу и свесилась с кровати, пытаясь дотянуться до вещицы.
— Что там у вас? — Над изголовьем показалось лицо Тоува Ломмы. В комнате стояли две большие кровати, которые можно было поставить бок о бок или изголовьем к изголовью, если требовалось относительное уединение. Toy в с парой девушек занимал вторую кровать. Его крупное лицо отливало потом. Toy в смотрел на них с улыбкой. — Вы ведь не поссорились? — Взгляд его скользнул по спине Джишь, тянувшейся к трубке. — Гм, как аппетитно. — Тоув поглядел на Орамена, кивая на ягодицы Джишь, которая возвращалась в кровать. — Не пора ли нам поменяться, мой принц?
— Пора, — согласился Орамен.
Рядом с Тоувом показалась одна из девушек и лизнула его ухо. Орамен кивнул в ее сторону.
— Кажется, ты там нужен, — сказал он Тоуву.
— Слушаюсь и повинуюсь, — подмигнул тот.
Орамен уставился в потолок. Насколько же все изменилось!
Как сильно он вырос — а ведь прошел всего месяц после смерти его отца. Он узнал женщин, научился курить и пить и официально простился с армией, ушедшей в поход. Он нашел несколько красивых слов для общения с девушками (хотя им и не требовалось слов — хватало звона монет в кошельке) и для прощания с армией. Он сам сочинил эту короткую речь — ту, что предложил тил Лоэсп, он отверг как тщеславную и нескромную; регент изо всех сил старался скрыть неудовольствие. Итак, речь была в основном его собственным творением. Кое-что он позаимствовал из «Дома с многими крышами» Синнела, были и вставки из речи палача в третьем акте «Барона Лепесси» Проуда-младшего.
И вот она ушла, сказочно прекрасная армия, под яркими знаменами и снежно-белыми облаками пара, сопровождаемая разнообразыми звуками — бряцанием, шипением, завыванием, рокотом, грохотом, одобрительными криками, — ушла за славой, чтобы расправиться с почти беззащитным теперь Делдейном и воплотить в жизнь великий план короля Хауска: объединить Восьмой и все, что лежит за его пределами.
После этого наступит Золотой век мира, о котором говорил отец, и тогда его сын, то есть Орамен, сможет повести свой народ еще дальше, превзойдя Хауска в славе и достижениях.
Так это выглядело в теории. Сначала требовалось выиграть сражение. Армия избрала неочевидный путь и будет отсутствовать дольше, чем можно было предположить. Результат от этого становился еще более определенным (считалось, что делдейны расположили остатки своих сил у определенной портальной башни, так что их ждет сюрприз и неминуемый разгром), хотя заранее ни в чем нельзя было быть уверенным. Орамену не позволили идти с армией, сказав, что он еще мальчик и не стоит рисковать единственным оставшимся принцем. Особенно после того, что случилось с Фербином...
Он не мог сказать точно, хочется ему идти или нет. Это было бы любопытно, и Орамен жалел, что ни один из отпрысков упокоившегося короля не увидит этой последней великой кампании. Он зевнул. Ну да бог с ним. Сомнительно, что в войске найдется один из сотни, который не хотел бы оказаться сейчас на его месте.
Отец несколькими сезонами раньше спрашивал Орамена, не хочет ли он заглянуть в такой дом, — но принц чувствовал себя неготовым. Не совсем, конечно: уже года два Фербин щедро потчевал его историями об оргиях, и местом действия чаще всего выступали подобные дома. А потому Орамен знал, что там происходит и что от него требуется. Но все же настоящие ощущения были поразительно сильными. Практика оставляла теорию далеко позади. Он пожелал Ширу Рокассу счастливой жизни на покое.
И еще Тоув — едва ли не самый лучший, самый услужливый, самый предупредительный и надежный друг, какого только можно пожелать. Принц сказал ему об этом и был рад, когда лицо приятеля озарилось счастьем.
Джишь набивала очередную трубку. Орамен посмотрел на нее, прислушиваясь к звукам с дальней стороны изголовья, потом не спеша сбросил ноги на пол и стал одеваться.
— Мне нужно идти, — сказал он девушке.
— Да никуда тебе не нужно, — возразила она с озорным лицом и повела головой. — Вот он не хочет уходить.
Орамен опустил глаза — желание снова вернулось.
— Это не я, а только мой член. — Он постучал себя по голове. — А она хочет уйти.
Девушка пожала плечами и зажгла трубку. Орамен натянул брюки, встал и заправил рубашку за пояс. Когда он повернулся к дверям, Джишь мрачно поглядывала на него сквозь клубы серого дыма, держа в руке его ботинки.
— Фербин на этом бы не остановился, — сказала она.
Орамен повернулся, сел в ногах кровати, подтащил к себе девушку и тихо проговорил:
— Ты спала с моим братом? — Он поднял глаза. Изголовье другой кровати ритмично раскачивалось, — Только тихо, — предупредил он.
— Несколько раз, — сообщила Джишь с каким-то робким вызовом. — Смешной он был. Совсем не такой, как теперь говорят. Уж он-то остался бы.
— Не сомневаюсь, — сказал Орамен и поглядел ей в глаза, затем улыбнулся и протянул руку, чтобы потрепать девушку по щеке. — Мне и правда нужно идти, Джишь. В другой раз.
Он побрел к двери, все еще держа в руке ботинки. Когда дверь тихонько закрылась, Джишь упала на кровать и вперилась в потолок, откинув в сторону руку с трубкой. Несколько мгновений спустя Тоув, тяжело дыша, поднял голову и недоуменно посмотрел поверх изголовья на Джишь, на пустую, если не считать девушки, кровать.
— Пошел пописать? — спросил он.
— Если так, то этот маленький хер пошел ссать во дворец. И забрал свою сраную одежку.
— Черт! — Голова Тоува исчезла. Несколько мгновений спустя он, невзирая на протесты, тоже начал одеваться.

* * *

— Доктор Джильюс?
Кабинет врача располагался на нижнем этаже заднего крыла дворца, в нескольких минутах ходьбы от покоев короля, от которых отделялся двумя коридорами и длинной галереей под свесом крыши. Место было на удивление тихим, хоть и располагалось так близко к центру событий. Королевские покои выходили на аптекарский огород, расположенный так, чтобы улавливать как можно больше света; для этого же там устроили террасы. Постучав несколько раз в дверь, Орамен обнаружил, что она открыта, перешагнул порог и снова позвал доктора. Было известно, что Джильюс в своей лаборатории ставит всякие опыты и порой не слышит (или делает вид, что не слышит), как его зовут.
Орамен прошел дальше по коридору, свернул под арку и оказался в какой-то комнате — видимо, приемной. Окна здесь выходили в маленький сад, высоко в небе виднелись облака.
— Доктор Джильюс? — снова позвал Орамен.
Перед окнами стояло нечто вроде стола, заваленного книгами, шкатулками, флаконами и ретортами. До принца донесся слабый звук падающих капель и едкий запах. Он прошел через приемную и убедился, что там никого нет. Ему не хотелось будить доктора, в случае если тот спит. Звук капель стал громче, а горький запах — сильнее.
— Доктор?..
Орамен застыл в изумлении.
Доктор сидел в деревянном кресле, обильно украшенном резьбой, голова его лежала на столе. Похоже, когда она падала на стол, несколько пузырьков и склянок опрокинулись, а другие разбились и отлетели в сторону. Капали на пол пролитые жидкости; одна из них дымилась, а когда капли падали на деревянный пол, раздавалось шипение.
Из обнаженной левой руки Джильюса торчал шприц с полностью утопленным штоком. Невидящий взгляд доктора был устремлен на медицинские принадлежности, разбросанные по столу.
Орамен невольно поднес руку ко рту.
— Господи, доктор Джильюс, — сказал он и сел на пол, боясь, что ноги могут подкоситься.
Вскоре он поднялся, откашлялся и оперся на стол. Тяжелые пары висели низко в воздухе.
Орамен подался вперед и распахнул два окна, выходящих во двор. Потом, глубоко вздохнув, дотронулся до шеи доктора, чтобы прощупать пульс, — и удивился, даже устыдился дрожи в своей руке. Кожа Джильюса была холодной, пульс не прощупывался.
Орамен оглянулся, даже не зная, что надеется увидеть. Тут царил беспорядок, но, вполне вероятно, он царил тут всегда. Ни записки, ни нацарапанного трясущейся рукой предсмертного послания.
Значит, надо известить дворцовую стражу. Но тут взгляд Орамена задержался на шприце. Там, где игла вошла в кожу, виднелась кровь, а вокруг — царапины, синяки, маленькие ранки, словно доктор с большим трудом попал себе в вену и проколол несколько раз кожу, прежде чем нашел нужное место.
Орамен снова коснулся обнаженного запястья Джильюса, рядом с синяками, и опять закашлялся, вдохнув пары. Потом он поднял другой рукав докторской рубашки и увидел такие же синяки и царапины. Подлокотники кресла были широкими и плоскими.
Опустив рукав, Орамен отправился на поиски охранника.

* * *

Окты использовали сотни своих крупнейших лифтов и с полдюжины шахт, перегоняя кабины-суда, как торговец — костяшки на счетах при подсчете дневной прибыли. Кабины заполнялись людьми, животными, двигателями, артиллерией, самоходами, продовольствием и материалом на Восьмом, потом быстро опускались на Девятый, чтобы разгрузиться и мчаться назад по башне Иллсипин за новым грузом. Несмотря на скорость кабин, это заняло целый день — в таком титаническом предприятии задержки были неизбежны. Животные в лифтах пугались, не желали заходить или выходить (пугливее всех оказались хефтеры, самые многочисленные из вьючных животных), роазориловые цистерны протекали, грозя пожарами, паровые самоходы ломались (один взорвался уже в лифте, не повредив его, но поубивав многих пассажиров — октам пришлось извлечь кабину и очистить ее), происходили сотни других несчастных и не очень случаев, немыслимо затягивавших процесс.
Регент тил Лоэсп и фельдмаршал Уэрребер кружили на своих лиджах у слабо освещенной башни Иллсипин, наблюдая, как огромная армия собирается с солнечной стороны — там было лишь немногим светлее. Затем, по-прежнему в сопровождении эскорта, они приземлились на холме перед долиной. Над ними и вокруг них в темных небесах летели разведчики на лиджах и каудах — едва заметные тени, выслеживающие врагов. Но те, похоже, и не подозревали об их присутствии.
Гелиостатик Оаусиллак, который, казалось, низко парил над долиной в направлении дальполюса, проливал на эту сцену убийственный красноватый свет. Тил Лоэсп подошел к Уэрреберу, снял летные перчатки и потер рукой об руку.
— Все идет хорошо, фельдмаршал? — спросил он.
— Идет-идет, не сомневайтесь, — заверил его Уэрребер, отдавая своего лиджа на попечение слуги.
Дыхание животного клубами поднималось в воздухе.
Здесь даже воздух иной, подумал тил Лоэсп. На каждом уровне, вероятно, был свой запах, но это теперь выглядело тактическим различием — здесь же он имел дело с различием стратегическим, с чем-то основополагающим.
— Нас не обнаружили, — Тил Лоэсп снова окинул взглядом собранную армию, — Пока этого достаточно.
— Мы пришли необычным маршрутом, — сказал Уэрребер. — Мы далеко от цели. Даже дальше, чем от дома.
— Расстояние от дома не имеет значения, пока окты остаются нашими союзниками, — возразил тил Лоэсп. — От дома нас отделяет чуть больше часа.
— Пока окты остаются нашими союзниками, — эхом отозвался Уэрребер.
Регент уставился на него пронзительным взглядом, потом медленно отвел глаза.
— Вы им не доверяете, да?
— Не доверяю? Доверие — не то слово. Они будут делать то или иное, и эти действия будут соответствовать их обещаниям или не будут. То, что руководит октами, скрыто за столькими слоями непереводимых мыслей, что речь тут можно вести и о чистой случайности. Их чужеземная природа исключает такие человеческие понятия, как доверие.
Тил Лоэсп еще никогда не слышал от Уэрребера столь пространных речей. Уж не занервничал ли фельдмаршал?
— Доверять октам так же странно, как любить их, — кивнул он.
— Тем не менее пока они держат слово, — заметил Уэрребер. — Сказали, что обманут делдейнов, и обманули.
— У делдейнов может быть другая точка зрения.
— У обманутых всегда другая точка зрения, — изрек фельдмаршал, не сдаваясь.
Тил Лоэсп не мог не думать, что теперь они находятся в таком же положении, что и делдейны, когда их армия месяц назад выходила из Ксилискинской башни. Делдейны тогда, несомненно, были убеждены, что окты предоставили им специальный допуск в обычно недоступную башню для неожиданного вторжения в исконные сарлские земли.
Ух, как они, верно, надувались, полагая, что теперь окты на их стороне! Наверное, слушали такие же россказни о том, что окты, мол, прямые наследники строителей пустотелов, и так же снисходительно кивали. И верно, считали свое дело правым — тем более когда это признали великие державы. Наверняка именно так они и думали. Тилу Лоэспу казалось, что никто никогда не сомневался в своей правоте, и все разделяли странную веру в то, что одна только страстность в защите убеждений, пусть и ошибочных, делает их истинным.
Все были идиотами.
Нет ни правых, ни виноватых, есть только эффективность и неспособность, сила и слабость, коварство и доверчивость. Преимущество тила Лоэспа состояло в том, что он знал это. Но знание не обеспечивало ему морального превосходства — на сей счет он не заблуждался.
Он сам, Уэрребер, армия и сарлский народ по-настоящему могли рассчитывать лишь на то, что их планы каким-то образом отвечают планам октов и будут отвечать, пока все не завершится. У октов имелись свои резоны, чтобы желать падения делдейнов и возвышения сарлов. У тила Лоэспа были свои соображения об этих резонах и о том, почему они выбрали этот, далеко не очевидный, маршрут. Но он охотно признавал, что сейчас сарлы — это просто инструмент, которым окты пользуются в своих целях. Все будет не так, когда он, Лоэсп, сможет влиять на положение дел. А пока что окты манипулировали ими.
Однако перемены все равно неизбежны, думал он. Бывают времена и обстоятельства, когда еле заметное, но решительное движение влечет за собой каскад весьма серьезных событий. И тогда использующий может стать используемым, а инструмент — рукой и даже мозгом, стоящим за рукой. Разве не был он, Лоэсп, правой рукой короля? Разве не был он образцом доверенного и отважного помощника? Но когда пришло время, разве не нанес он удар с силой, внезапно проявившейся и копившейся всю жизнь? Вот она, обратная сторона незаслуженного почтения и подобострастия!
Он убил своего короля, человека, которому он, по мнению всех окружавших его людей (а не готовой поверить во все толпы), был обязан всем. Но он-то знал правду: быть королем означает быть главным забиякой в стране забияк и забитых, главным фанфароном и шарлатаном среди сборища хвастливых жрецов и запуганных приспешников, в чьих головах редко заводятся мысли. Король не обладал врожденным благородством или даже правом царствовать. Идея наследственной передачи престола была сплошной глупостью, если престол доставался таким ничтожествам, как марионетка Орамен и безнадежный пьяница Фербин. Жестокость, воля, беспощадное применение власти и силы — вот что обеспечивало авторитет и влияние.
Побеждал тот, кто ясно понимал устройство этого мира. Тил Лоэсп видел, что Хауск может довести сарлов лишь до определенного предела, но не дальше. Король этого не видел. И потом, он не понимал, что даже у самого доверенного помощника могут быть свои планы, желания и амбиции — и воплотятся они наилучшим образом лишь при его, короля, устранении. Хауск доверял тилу Лоэспу, а это было глупо. У короля было затуманенное, искаженное зрение. А если ты находишься на королевской высоте, приходится платить за недомыслие.
И вот он убил короля, но это почти ничего не значило. Убить короля или убить простолюдина — какая разница? Большинство людей понимало, что их жизнь ничего не стоит, что любая жизнь может оборваться в любой момент. Они так высоко ценили свою жизнь только потому, что не имели ничего другого, а не потому, что думали, будто она так важна в мировом масштабе. Дабы убедить людей в этом, требуется религия. Но он позаботится о том, чтобы сарлам проповедовали не высокое предназначение личности, а смирение и покорность.
Он понимал теперь, что в связи с убийством Хауска сожалеет лишь об одном — о том, что это случилось так быстро. У бывшего короля даже не было времени по достоинству оценить произошедшее, поразмыслить перед смертью о том, что, вероятно, происходило все эти годы в голове его преданного слуги.
Но это были мелочи.
Пока что войско двигалось без потерь — на три четверти, даже больше, армия благополучно переправилась, и на Восьмом оставалось достаточно сил, чтобы пресечь любую отчаянную атаку делдейнов.
Возможно, они все еще сохраняли преимущество внезапности. Небольшой аванпост разведчиков на лиджах (специально выделенных делдейнами, чтобы наблюдать за башней и сообщить, если через нее попытаются напасть) быстро уничтожили во время первой картины этого последнего акта войны. Сделать это доверили новосозданной Регентской гвардии, лучшим из лучших, и та блестяще выполнила задание. Делдейны не знали проволочного телеграфа. Самыми быстрыми средствами связи у них были оптический телеграф, световые сигналы, почтовые птицы и посыльные на крылатых животных. Командир элитной части, занявшей этот маленький форт, заверил, что посыльного оттуда отправить не успели.
И тем не менее делдейны на этом же этапе — на выходе из Ксилискинской башни — видимо, тоже испытывали уверенность. Через сколько времени до них дошло, что они не просто потерпели неудачу, но были обмануты? В какой момент они поняли, что не нанесут сокрушительного поражения врагу, более того — сами его потерпят, и что война в это утро будет не выиграна, а проиграна?
В какой мере мы заблуждаемся, спрашивал себя тил Лоэсп, как часто и разнообразно нас используют? Он все еще помнил иноземца Ксайда Хирлиса, который почти двенадцать долгих лет назад пришел к ним с мрачными прогнозами касательно будущих военных действий на их уровне.
Ксайд Хирлис предрекал: ведомые первым своим повелителем, они придут к пониманию того, что новые открытия в области дистилляции, металлургии и взрывчатых веществ положат конец прежним рыцарским обычаям. В ближайшем будущем, по словам Хирлиса, воздух отдадут разведчикам, посыльным и силам быстрого реагирования. Существовало изобретение под названием «проволочный телеграф», и оно могло доставлять информацию быстрее самого быстрокрылого лиджа и надежнее телеграфа оптического. Хирлис призывал пользоваться этим достижением. А дальше, говорил он, их ждут еще более великие открытия. Позднее возникла путаница — то ли Хирлис указывал на изобретателя, уже создавшего этот аппарат, то ли указывал изобретателю, в каком направлении работать.
Забудьте о великой рыцарской традиции, о дворянах, восседающих на благородных каудах или лиджах, говорил Хирлис; стройте пушки повышенного калибра, стройте их больше, усовершенствуйте их, давайте больше пушек большему числу людей, обучайте воинов, вооружайте должным образом, сажайте на скакунов, на колесные или гусеничные машины, приводимые в движение паром (пока еще паром), чтобы получить преимущество. Или же вы заплатите поражением, если другие раньше поймут, куда дует ветер перемен.
Хауск, молодой и неопытный человек, лишь недавно ставший монархом маленького сражающегося королевства (к удивлению, а поначалу — к разочарованию и даже недоумению тила Лоэспа), ухватился за эти идеи, как утопающий за соломинку. Тил Лоэсп со всей другой знатью пытался отговорить его, вывести из заблуждения, но Хауск стоял на своем.
Некоторое время спустя до тила Лоэспа начал доходить ропот таких же, как он, аристократов — нечто посерьезнее недовольного ворчания. Тогда-то ему и пришлось сделать выбор. Это был поворотный момент в его жизни. Он сделал свой выбор и предупредил короля. Вожди были казнены, рядовые заговорщики потеряли свои земли и подверглись опале. Некоторые стали презирать тила Лоэспа, другие восхваляли его, а король проникся к нему бесконечным доверием. Несговорчивая знать аккуратно удалила главное препятствие на пути перемен — самое себя, — и реформы свободно понеслись вперед.
Одна победа следовала за другой; скоро стало казаться, что нет ничего, кроме побед. Армии под командованием Хауска и тила Лоэспа сметали все на своем пути. Ксайд Хирлис к тому времени давно уже уехал, чуть ли не до начала реформ, и его быстро забыли. О нем вообще знали немногие, и большинство из этих немногих имело все основания принижать роль иноземца в наступлении эры инноваций, прогресса и бесконечных военных успехов. Но Хауск продолжал воздавать ему должное — правда, только в частных беседах.
Но что оставил после себя Хирлис, какой курс задал он? Не превратились ли они каким-то образом в его орудия? Не исполняли ли они даже сейчас его заветы? Не сделались ли марионетками, игрушками, этакими безмозглыми зверьками? Может, им позволят дойти до определенной точки, а потом (как сам тил Лоэсп поступил с королем) остановят их в шаге от триумфального успеха и отберут все?
Однако поддаваться таким мыслям не следует. Немного осторожности да общие соображения на тот счет, как действовать в худшем из вариантов, — это вовсе не помешает. Но предаваться сомнениям и позволить дурным предчувствиям взять верх — значит способствовать такому развитию событий, какого он более всего опасался. Нет, он не поддастся. Все были настроены на успех — если нанести удар сейчас, победа окажется в кармане. И тогда появится территория, на которой окты могут быть уже не полными хозяевами.
Тил Лоэсп поднял нос и принюхался. В воздухе стоял запах гари, чего-то неприятно сладкого, — его разносил ветер, который понемногу усиливался. Тил Лоэсп уже чувствовал его во время сражения у Ксилискинской башни и тогда отметил это про себя. Война теперь отдавала жженым дистиллированным роазоариловым маслом. Отныне само сражение пахло дымом. Тил Лоэсп еще помнил время, когда на войне господствовали запахи крови и пота.

* * *

— Ах, какой ужас вам пришлось пережить!
— Ну, вряд ли это сравнится с тем, что пришлось пережить доктору.
— Да, конечно. Но когда вы увидели доктора, его уже ничто не волновало. — Ренек перевела взгляд с Орамена на Харн. — Разве нет, мадам?
— Да, весьма неприятное происшествие.
Харн, дама Аэлш, была одета в великолепное, крайне строгое траурное платье красного цвета. Она сидела в окружении своих самых приближенных фрейлин и не столь приближенных дам и господ, которых пригласила в свои апартаменты внутри большого королевского дворца, — меньше чем в минуте ходьбы от тронного зала и палат дворцового майордома. В салоне Харн собралась небольшая группа избранных. Орамен узнал знаменитого художника, актера и импресарио, философа, певца, актрису. Присутствовал здесь самый модный и красивый городской священник — он сидел отдельно, среди застенчивых молодых дам: длинные черные волосы отливали матовым блеском, глаза сверкали. Последним штрихом были несколько пожилых аристократов, слишком дряхлых для войны.
Орамен смотрел на Харн — та с отсутствующим видом поглаживала спящего инта, что свернулся у нее на коленях, — мех зверька был выкрашен в красное, в тон платью, — и спрашивал себя, зачем его сюда пригласили.
Он улыбнулся Ренек, представив ее обнаженной. Джишь и ее подружки стали для него образцом — теперь есть с кем сравнивать! Была тут и еще одна из фрейлин Харн — стройная девица с волосами в мелкие кудряшки, по имени Рамиль. Она привлекла внимание принца и, казалось, не возражала против его интереса к себе. Рамиль отвечала Орамену застенчивым взглядом, но на лице ее все время мелькала улыбка. Он увидел, как Ренек поглядывает на молодую женщину и мечет в ее сторону гневные взгляды. Может, удастся использовать одну, чтобы заполучить другую. Орамен начал понимать скрытую механику таких дел. И потом, конечно же, эта актриса — самая красивая из женщин в комнате. В ее взгляде была какая-то свежая откровенность, симпатичная ему.
— Насколько мне известно, доктор увлекался самыми действенными из возбуждающих средств, что используются в его профессии, — сказал священник и отхлебнул настойки из бокала.
Общество собралось, чтобы распробовать модные напитки, большей частью недавно привезенные из стран, ставших новыми сателлитами большого королевства. Настойки были безалкогольными, хотя некоторые оказывали несильное наркотическое воздействие.
— Он был слабым человеком, — изрекла Харн, — И неважным врачом.
— Значит, такова была его судьба, согласно звездам, — сказал невысокий человек, которого Орамен видел прежде и даже, кажется, узнал. Новый любимчик Харн — астролог. (Философ, выбравший место как можно дальше от астролога, хмыкнул, покачал головой и пробормотал что-то ближайшей к нему фрейлине. Та посмотрела на него пустым, хотя и вежливым взглядом.)
Астролог проповедовал последнее слово своей науки: судьбы человеческие определяются звездами, лежащими за пределами Сурсамена. Старая астрология объясняла все воздействием гелиостатиков и гелиодинамиков Восьмого и других уровней, особенно Девятого, лежавшего практически под ногами, — физически эти звезды были ближе тех, что висели в сотнях километров над головой. У Орамена и на старую-то астрологию не было времени, но она внушала ему больше доверия, чем новомодные веяния. Однако экстрасурсаменская астрология (названная именно так), будучи новинкой, уже поэтому обладала непреодолимой привлекательностью для умов определенного склада.
Ренек с умным видом кивнула маленькому астрологу. Орамен никак не мог решить, действительно ли следует уложить Ренек, даму Силб, в постель. Его неприятно беспокоила мысль, что и в этом случае он пойдет по стопам брата. Двору, несомненно, все станет известно. Ренек и ее приближенные были болтливы. Что подумают о нем люди, узнав, что он наведывается в те же места, где бывал его беспутный братец? Не решат ли, что он пытается доказать: его, мол, аппетиты не уступают аппетитам Фербина, — или что он пытается подражать брату, пока не определившись с собственными вкусами? Или вдруг подумают, что он тем самым отдает дань уважения Фербину? Орамен размышлял над всем этим и не очень прислушивался к необязательной болтовне на тему лечебных средств, пагубных привычек, выгод и проклятий. Внезапно Харн предложила ему уединиться на балконе.
— Мадам, — сказал он, когда высокие ставни закрылись за ними.
Вечер лежал, распростершись на близполюсных небесах, раскрашивая воздух в багряные, красные и охристые тона. Нижний дворец и город за ним почти погрузились в темноту, лишь горели окна в нескольких общественных зданиях. Платье Харн тоже казалось темным, почти черным.
— Я слышала, вы собираетесь вернуть свою матушку, — сказала Харн.
Что ж, по крайней мере, она говорила без обиняков.
— Да, — ответил Орамен.
После смерти короля он послал матери несколько писем, сообщив, что надеется как можно скорее вернуть ее в Пурл, назад ко двору. Он отправил и официальные телеграфные послания. Правда, их надлежало перевести где-нибудь в бумажный вид — телеграфные провода не доходили до той дыры, куда сослали его мать. Она часто писала о том, как прекрасно это место, но Орамен подозревал, что мать просто щадит его чувства. Видимо, Харн узнала о его планах от телеграфистов, чьи длинные языки вошли в поговорку.
— Ведь она моя мать, — добавил принц. — И должна быть здесь, рядом со мной, особенно когда я стану королем.
— А я, даже будь у меня такая возможность, не стала бы препятствовать ее возвращению. Можете не сомневаться, — заверила его Харн.
«Но все именно вас считают причиной ее ссылки», — хотел сказать Орамен, но не сделал этого.
— Что ж... очень хорошо, — произнес он.
Харн казалась сбитой с толку. Даже в зыбком сиянии умирающего заката и свечей, горящих в комнате, она выглядела смущенной и нерешительной.
— Прошу вас, поймите, что меня в этом случае волнует мое собственное положение. Я не желаю ей зла, вовсе нет, но не станет ли ее возвышение началом моего падения?
— Во всяком случае, мадам, не из-за меня, — заявил Орамен.
Он чувствовал всю прелесть ситуации. Он чувствовал, что уже стал мужчиной, но еще прекрасно помнил, что значит быть мальчиком или, по крайней мере, подвергаться соответствующему обращению. И вот теперь эта женщина, еще недавно — королева, строгая мачеха, всемогущая, капризная, что вселяла ужас и цеплялась к каждому его слову, к каждой фразе, теперь стояла перед цитаделью его неожиданно обретенной власти и молила о снисхождении.
— Так, значит, моему положению ничто не угрожает? — спросила Харн.
Орамен задумался. Он все еще вспоминал с негодованием о ее поступках. Неважно — напрямую ли она требовала ссылки его матери, или поставила короля перед выбором между ней и собой, или интриговала и строила козни, наводя Хауска на мысль о неизбежности такого выбора. Орамена теперь волновала только Аклин, дама Блиск, его собственная мать. Пойдет ли ей во благо падение Харн? У него на сей счет были большие сомнения.
Харн была известна и любима в народе, а тем более теперь. Ее жалели из-за потери сразу и мужа и сына; горе Харн воплощало скорбь всех подданных. Если станет известно, что Орамен преследует ее, это не улучшит его репутации и как следствие — репутации его матери. По отношению к Харн, даме Аэлш, следует проявлять максимум почтения, иначе справедливое возвращение и возвышение его матери не принесет ничего, кроме горького разочарования. Правда, в глубине души Орамен предпочел бы иное — подвергнуть Харн тем же лишениям, что претерпела его мать. Но это было невозможно; следовало смириться.
— Мадам, вашему положению абсолютно ничто не угрожает. Я чту вас, как и она, которая была королевой во всем, кроме титула. Я просто хочу снова быть с матерью и намерен обеспечить ей должное место при дворе. Но не за ваш счет. Вас обеих любил мой отец. Он предпочел вас ей, судьба же выбрала меня, а не вашего сына. Вы с ней теперь квиты.
— Это печально — поквитаться таким образом.
— Это то, что у нас есть, сказал бы я. Я хочу вернуть свою мать, но не во вред вам — она никогда не займет вашего места в сердце народа. Ваше положение надежно, мадам. Я бы не допустил ничего другого. — «Вполне допустил бы, — подумал он, — Но какой смысл говорить сейчас об этом?»
— Я вам благодарна, принц, — сказала Харн, прикоснувшись к его руке, перевела дыхание и опустила глаза.
«Ну и ну, — подумал Орамен, — как же власть действует на людей! Оказывается, в положении короля немало приятного!»
— Мы должны возвращаться, — сказала Харн, улыбаясь ему. — А то начнутся разговоры! — добавила она со смешком, чуть ли не кокетливым.
И Орамен, не испытывая ни малейшего вожделения к ней, вдруг понял, почему его отец изгнал женщину, родившую ему двоих детей, лишь бы сохранить для себя Харн — или хотя бы сохранить радость в ее глазах. Она взялась за ручку двери, ведущей в комнату, но вдруг остановилась.
— Принц? — сказала она, заглядывая ему в глаза, — Орамен... если позволите?
— Конечно, моя дорогая дама.
«Что там еще?» — подумал он.
— Вы меня успокоили, а вот мой долг — вас обеспокоить.
— Простите?
— На вашем месте я была бы осторожнее.
— Не понимаю, мадам. Человек всегда должен быть осторожен, всегда заботиться о себе. Нельзя ли поконкретнее?..
— Нельзя, Орамен. Мое беспокойство основано на догадках и сопоставлениях, которые могут оказаться ошибочными, на совпадениях, которые могут быть простыми совпадениями. Ничего определенного или неопровержимого. Ничего — кроме того, что я посоветовала бы принцу-регенту быть осторожнее. Только и всего. Мы все постоянно находимся на пороге того, что приготовила нам судьба, хотя можем и не знать об этом. — Харн снова взялась за ручку двери. — Принц-регент, не думайте, что я хочу расстроить вас. Если бы я думала только о себе, то с громадным облегчением выслушала бы сказанное вами, не произнеся в ответ ничего. Ведь я понимаю: мои слова могут вывести из равновесия, даже показаться угрожающими, хотя это не так. Поверьте, не так. У меня есть самые туманные и ненадежные сведения, которые наводят на мысль... не более того... что не все таково, каким кажется. А потому прошу вас быть осторожнее, принц-регент.
Орамен не знал, что ответить. Харн встретилась с ним взглядом.
— Прошу вас, скажите, что я не обидела вас, Орамен. Вы были великодушны, успокоив меня, и я бы огорчилась, если бы мои слова побудили вас пожалеть о сказанном. Но ваше благородство требует сообщить в ответ последние дошедшие до меня сплетни, а я ничего не могу прибавить к уже сказанному. Прошу вас отнестись к моим словам со всей серьезностью. Боюсь, излишняя доверчивость может нам обоим дорого обойтись.
Орамена сильно смутил такой поворот разговора. Он был исполнен решимости вновь коснуться этой темы со всей возможной деликатностью — но позже. Пока что он мрачно, хотя и со скупой улыбкой кивнул и сказал:
— Тогда будьте вдвойне уверены, мадам. Вы ничуть не упали в моих глазах после ваших слов. Я благодарю вас за заботу и беспокойство. И несомненно, подумаю надо всем этим.
Лицо женщины, освещенное сбоку свечой, внезапно показалось ему усталым. Харн опять встретилась с ним взглядом, робко улыбнулась и кивнула. Орамен открыл ей дверь. Выкрашенный в красное инт, тот самый, что спал на коленях женщины, прыгнул ей навстречу и заскулил, обвившись вокруг ее ног.
— Ах, Олби! — воскликнула дама, наклонилась, подняла животное и прижалась носом к его носу. — Тебя ни на минуту нельзя оставить!
Они вернулись в салон.

* * *

Они пересекли ночь и одновременно область голи. Это было очень неблагоприятное сочетание для людей суеверных, но даже самые трезвые и рациональные пребывали в напряжении. Переход был долгим, но они не оставили здесь ни одного склада, не построили ни одного укрепления. Оставлять людей там значило обречь их на невыносимые муки. Животные громко жаловались, боясь темноты и еще, видимо, необычно ровной поверхности под ногами. Паровики и транспорты были как нельзя лучше приспособлены для такого грунта (точнее, отсутствия грунта), а потому быстро продвигались вперед. Хорошая дисциплина, строгий предпоходный инструктаж и, возможно, доля страха обеспечивали сносный порядок. Лучи прожекторов были направлены вверх, давая ориентиры для воздушного сопровождения и возвращающихся разведчиков. Армии предстояло пережить три таких дня.
Тьма вызывалась громадными лопастями, которые либо свешивались со свода (блокируя почти весь свет гелиостатика Оаусиллак в направлении дальполюса), либо возвышались — словно лезвие бесконечного ножа — над землей в десяти или около того километрах справа от проходящей армии. На высоте в шесть-семь километров образовывались затемняющие плоскости, которые загибались и искривлялись, как непостижимо громадные когти.
Люди чувствовали себя букашками в тени таких искусственных громад. В таких местах даже начисто лишенные воображения существа начинали задавать себе вопросы, а то и проникались откровенным страхом. Какие титаны сотворили этот ландшафт? Что за космическая гордыня побудила кого-то разместить здесь эти огромные лопасти, похожие на серповидные винты от кораблей размером с планету? Каких невообразимых усилий и неземных материалов могло потребовать такое титаническое предприятие?
Поднялся сильный ветер, ударив идущим прямо в лицо. Крылатым животным пришлось приземлиться в поисках убежища. Ветер сдул последние песчинки и гравий с голи, и сразу стало понятно, как этот засушливый район лишился не только всякой почвы, но и вообще земли. Тил Лоэсп подумал, что они двигаются по костям своего грандиозного мира, по первооснове, по фундаменту всего того, что давало им жизнь.
Когда ветер немного ослаб и изменил направление, он приказал водителю своего полугусеничного командного транспорта остановиться и вышел наружу. Двигатель машины ворчал рядом с ним, прожектора выхватывали из темноты два кремовых конуса голи. Мимо него с грохотом двигалась армия, урчали двигатели, невидимые пары поднимались в чернильную темноту. Тил Лоэсп снял перчатку, опустился на колено и приложил ладонь к голи, к самой основе сурсаменской жизни.
«Я прикоснулся к древнему прошлому, — подумал он, — и к будущему. Наши потомки когда-нибудь поведут строительство в таком же могучем богоустрашающем масштабе. Если я и не смогу присутствовать там (а иноземцы обладали даром вечной жизни, и тил Лоэсп мог оказаться там, если бы все пошло так, как он осмеливался мечтать), то уж имя мое там наверняка будет».
Неподалеку в лязгающей тьме сломался трактор с провиантом, и теперь его ремонтировали.
Тил Лоэсп надел перчатку и вернулся в транспорт.

* * *

— Откровенно говоря, ваше высочество, это орудие убийства, — сказал дворцовый оружейник Иллис — невысокий, плотный, с темными натруженными руками.
Орамен крутил в руках маленький, но, похоже, мощный пистолет. Несколько дней он взволнованно размышлял над предупреждением Харн и наконец решил выбросить его из головы, но однажды ночью пробудился от сна, в котором был привязан к стулу, а кто-то безликий вонзал в его руки ножи. Принц хотел было выкинуть из головы и этот сон, но потом пришел к выводу, что подспудное беспокойство не отпускает его и можно хотя бы попробовать избавиться от ночных кошмаров. А если этому поспособствует оружие более могучее, чем его верный длинный нож, — так тому и быть.
Ладонь ощущала тяжесть пистолета. Приводился он в действие сильной пружиной, так что стрелять можно было одной рукой, а заряжался десятью цельными патронами. Патроны ступенчато располагались внутри рукоятки и посылались в патронник другой пружиной, приводимой в действие рычагом, который складывался после выстрела.
Верхушки патронов были надсечены.
— Человека остановит без проблем, — сказал Иллис. — Да что там человека: хефтера, если уж на то пошло, — Оружейник улыбнулся, что было не самым приятным зрелищем, потому что зубов у него оставалось немного, — Постарайтесь, чтобы не было всяких случайностей, ваше высочество, — рассудительно сказал он, а потом настоял на том, чтобы принц потренировался в тире при арсенале.
«Эта пушка лягается, как хефтер, а лает еще громче», — подумал Орамен. Но стрелял пистолет точно и был надежен.
Орамен нашел место для слегка маслянистой кобуры из кожи инта — там, где мундир раздувался на спине. Он обещал держать оружие на предохранителе.

12. КУМУЛОФОРМЫ

Прошло некоторое время, прежде чем Фербин смог понять, что он таки не мертв. Очнулся он с сознанием того, что висит в небесном ничто под громадной сверкающей массой замерзших пузырей. Гигантские подернутые золотом облака тянулись во все стороны, преимущественно вверх. Далеко внизу виднелся пугающий своей синевой океан, полное отсутствие суши: не меняющийся, подернутый рябью волн, и, несмотря на всю свою океанскую синеву, какой-то замерзший.
Иногда, в процессе парения над этим призраком, Фербину казалось, что океан все же меняется, и ему даже почудились крохотные блестки на поверхности воды. Но потом эти блестки исчезли с той же микроскопической неторопливостью, с какой возникли, и все стало, как прежде, безмятежным, спокойным, неизменным, божественным...
Было ощущение, словно он недавно побывал в океане, впрочем не холодном, а теплом, и мог дышать, хотя и погрузился под воду. Смерть напоминала рождение, неподвижное пребывание в чреве.
А теперь он находился здесь, среди странного ландшафта — бесконечные облака и бескрайний океан. Единственное, что его успокаивало, — это медленно проплывавшие мимо башни, которые утешительно свидетельствовали, что он попал в соответствующий загробный мир. И даже башни, казалось, отстоят слишком далеко друг от друга.

* * *

Он увидел лицо. Это было человеческое лицо, и он чувствовал, что должен его знать.

* * *

Когда он пробудился в следующий раз, лицо исчезло. Он подозревал, что лицо приснилось ему, и задумался: а видят ли мертвецы сны? Потом он вроде бы уснул. Теперь, вспоминая, он находил и это удивительным.

* * *

Он пробудился, чувствуя странную немоту в спине и правом плече. Ни боли, ни дискомфорта не ощущалось, но казалось, будто в нем проделали громадную дыру размером в четверть туловища, и он не может ни дотянуться до нее, ни почувствовать ее, ни сделать с ней что-нибудь. В ушах стоял грохот, похожий на рев далекого водопада.
Он плыл над безукоризненной, идеальной синевой. Медленно наступил закат, подпаливший громадные облака — те загорелись красноватым, фиолетовым и сиреневым. Он видел проплывающую мимо башню, ее желтоватый ствол, исчезающий в лазури океана и окаймленный белизной в том месте, где поверхности встречались.

* * *

Потом наступила темнота. Океан и облака вверху освещались лишь далекими молниями, которые своими беззвучными вспышками снова усыпили его.
Наверное, подумал он, это небеса. Что-то вроде вознаграждения.
Даже священники не могли прийти к общему мнению о том, что происходит после смерти. Первобытные народы за неимением лучшего могли себе позволить более простые религиозные воззрения. Но когда ты знакомился с реалиями большого мира, все становилось немного сложнее: в этом мире было много иноземцев, сочинявших (по крайней мере, в прошлом) собственные мифы и религии. Некоторые иноземцы были бессмертными, некоторые создали функциональные загробные миры, где скончавшиеся — записанные и транскрибированные — оказывались после смерти. Некоторые создавали думающие машины, обладавшие невероятными, чуть ли не божественными возможностями. Некоторые сами были богами, как МирБог, некоторые сублимировались, что само по себе было якобы формой достижения божественности.
Отец Фербина смотрел на религию так же прагматически и жестко, как и на все остальное. По его мнению, в религии нуждались только самые бедные и угнетенные — она облегчала их трудную жизнь. Люди болели самомнением, им было важно услышать, что они значимы как личности, что они — не просто часть народа или элемент исторического процесса. Их следовало уверить, что, хотя жизнь сурова, беспросветна и безрадостна, после смерти им воздастся. К счастью для правящего класса, твердая вера, помимо всего прочего, удерживала народ от порыва получить желаемое здесь и сейчас, то есть от бунта, восстания или революции.
Один храм стоил десятка казарм. Боец милиции с ружьем мог сдерживать небольшую невооруженную толпу, да и то, пока находился рядом с ней. А один священник мог навсегда внедрить полицейского в головы каждого из прихожан.
Те, кто был побогаче, и те, кто обладал реальной властью, могли сами выбирать, верить им или нет, в зависимости от собственных наклонностей. Но для них вознаграждением была уже сама жизнь, относительно легкая и приятная, а для стоявших на самом верху посмертной наградой становилось оставленное ими потомство, гарантировавшее место в истории.
Фербин никогда особо не задумывался о загробной жизни. То место, где он находился теперь, казалось ему подобием рая или чем-то вроде этого — он не был уверен. Часть его сознания жалела теперь, что он плохо слушал священников, когда они пытались говорить ему о таких вещах. Хотя, если посмотреть на то, что он получил посмертно без всякой веры и знания, слушать их не имело особого смысла.

* * *

Хубрис Холс смотрел на него сверху вниз.
Хубрис Холс. Вот как звали лицо, виденное им раньше. Он смотрел на это лицо, недоумевая: что делает Холс в стране мертвых, да еще в таких странных, слишком просторных одеждах, хотя пояс и нож остались при нем? С какой стати Холс здесь? Наверное, временно.
Он шевельнулся и почувствовал что-то в том месте, где раньше ничего не чувствовал и где ничто не двигалось, — в верхней части его спины. Он попытался оглянуться, насколько это было в его силах.
Он лежал в чем-то, похожем на гондолу воздушного шара, — обнаженный (если не считать покрывала), распростертый на большой, чуть покачивающейся кровати. Хубрис Холс сидел и смотрел на него, жуя что-то похожее на жесткий кусок сушеного мяса. Фербин внезапно ощутил звериный голод. Холс рыгнул и извинился, а Фербин испытал какую-то странную, противоречивую смесь чувств, поняв, что это не загробный мир, что он все еще жив.
— Добрый день, ваше высочество, — сказал Холс.
Голос его звучал странно. Фербин отчаянно, как утопающий хватается за соломинку, ухватился за это слабое свидетельство того, что он все же может быть благополучно мертв. Но ухватился только на секунду.
Он попытался пошевелить ртом. Челюсти щелкнули, а во рту появилась какая-то вязкость. Откуда-то донесся звук, похожий на старческий стон, и Фербину пришлось признать, что звук этот, видимо, издал он сам.
— Вам лучше, ваше высочество? — спросил Холс самым обычным тоном.
Фербин попытался шевельнуть рукой и обнаружил, что ему это удается. Он поднес обе руки к лицу. Те были бледными, кожа на них сморщилась и напоминала океан, по-прежнему видный внизу. Казалось, что Фербин слишком много времени провел в нем — или же в приятной, теплой ванне.
— Холс, — прохрипел он.
— Да, ваше высочество? Готов служить вам, — Холс вздохнул. — Как и всегда.
Фербин оглянулся. Облака, океан, пузырь гондолы.
— Где все это? Не на небесах?
— Нет, ваше высочество.
— Ты абсолютно уверен?
— Более чем наполовину, ваше высочество. Это часть Четвертого, ваше высочество. Мы в царстве существ, которые называют себя кумулоформами.
— Четвертого? — переспросил Фербин. Его собственный голос тоже звучал необычно. — Но мы все еще в пределах Большого Сурсамена?
— Несомненно, ваше высочество. Только на четыре уровня выше. На полпути к Поверхности.
Фербин снова оглянулся.
— Удивительно, — выдохнул он и закашлялся.
— Удивительно скучно, ваше высочество, — сказал Холс, мрачно глядя на свой кусок мяса. — Мы плывем над этой водой вот уже пять долгих дней или около того. Поначалу вид кажется удивительным, а воздух необычайно свежим, но если целый день нет ничего другого — какие там удивление и свежесть! Это все, что здесь можно созерцать, если не считать вашей милости, ваше высочество, но если откровенно, то от вас спящего радости мало. Ни словечка не вымолвите, ваше высочество. И уж точно — осмысленного словечка. Но в любом случае, ваше высочество, добро пожаловать назад, на землю живых. — Холс демонстративно поглядел вниз через прозрачную мембрану, сквозь которую вдали был виден подернутый дымкой океан. — Хотя земли, как вы, вероятно, уже заметили, на этом уровне не так много.
— Это точно Четвертый? — спросил Фербин.
Он приподнялся на одном локте (что-то кольнуло в правом плече; принц поморщился) и посмотрел через край кровати вниз, где на дымчатой поверхности стоял Холс. Все это казалось очень тревожным.
— Точно, ваше высочество. Не то чтобы у меня была возможность считать уровни, но здешние обитатели именно так его и называют, вот это стопроцентно.
Фербин показал на шмат сушеного мяса в руке Холса.
— Слушай, как по-твоему, мне это можно?
— Я дам вам свежий кусок, хотите, ваше высочество? Вы можете есть что угодно, когда появится аппетит. Так они сказали.
— Нет-нет, этого кусочка хватит, — сказал Фербин, не сводя взгляда с мяса и чувствуя, как рот заполняется слюной.
— Как угодно, ваше высочество, — Холс протянул Ферби- ну мясо.
У мяса оказался солоноватый, слегка рыбный вкус. В общем, аппетитно.
— Как мы здесь очутились, Холс? — спросил принц с набитым ртом, — И кто такие «они»?
— Сейчас объясню, ваше высочество.

* * *

Фербин был тяжело ранен выстрелом из карабина на башне доступа, когда они ринулись в открывшийся перед ними цилиндр. Случайное попадание, объяснил Холс: стреляли почти в полной темноте с летящего животного по бегущей цели. Даже классному снайперу нужна немалая доля удачи, чтобы попасть в такую цель, да и с ним это случается не чаще раза в год.
Они с Холсом упали внутрь цилиндра, который остановился с открытой дверью и простоял так чуть ли не вечность, на взгляд Холса. Тот приподнял уже бесчувственное тело Фербина, истекавшего кровью, и закричал неизвестно кому, чтобы поскорее закрыли дверь или опустили эту треклятую трубу назад в башню. Но ничего не произошло, пока часть их противников не высадилась на башне. Только тогда цилиндр наконец погрузился назад. Холс снова закричал, призывая на помощь, в уверенности, что принц умирает. Цилиндр, похоже, все опускался и опускался.
Наконец он остановился, дверь снова ожила, и в круглое помещение вкатилась машина размером с большого окта. Она приняла от Холса обмякшее тело Фербина, быстро повернула его туда-сюда, нашла отверстие на спине и второе, выходное — еще большего размера — на груди, а потом заделала оба, выдавив из себя какое-то вещество и поддерживая голову принца подобием руки. Вделанный в руку пинцет на этой руке, казалось, погрузился в шею Фербина у основания черепа. Но принц уже ни на что не реагировал, и Холс с надеждой решил, что машина проводит лечение, хирургию или как там это называется.
Появилась летучая платформа, забрала их и понесла по широкому коридору со множеством поразительных дверей, по бокам и поперек коридора, — каждая не меньше парадного входа в Пурлский дворец. Двери скользили, откатывались, поднимались и опускались, давая проход платформе. Холс догадался, что они вплывают в основание башни Д’ненг-оал.
Последнее помещение представляло собой большую сферу с дополнительным полом, который уплотнился и начал двигаться, возможно, вверх — сказать было трудно. Здесь было сыро, и на полу виднелись лужицы.
Лечебная машина октов продолжала манипуляции с Фербином; кровотечение прекратилось. С потолка спустился экран и обратился к Холсу. Пришлось час, если не полтора, объяснять, что случилось, кто они такие и почему один полумертв. Холс извлек из мундира принца конверты, врученные Селтисом, главным схоластом. Они были покрыты кровью, а один, видимо, пробит пулей из карабина, прошившей Фербина насквозь. Холс помахал конвертами перед экраном, надеясь, что кровь или дыра в уголке не обесценили их. Он чувствовал, что еще немного — и научится общаться с октами, когда лязг и мягкое покачивание возвестили о прибытии в новое место. Дверь снова распахнулась. Через стену, совершенно прозрачную, как лучшее стекло, но волнистую, как флаг на ветру, на них уставилась небольшая группа настоящих октов.
Холс забыл имя башнемастера. Селтис назвал его, давая им документы, но Холс тогда пытался сообразить, что делать дальше, и почти не слушал слов схоласта. Он снова помахал документами — и тут имя всплыло в памяти.
— Айайк! — воскликнул Холс. Похоже на крик боли или удивления, подумал он, спрашивая себя: как их воспринимают эти умные, странного вида иноземцы?
Непонятно, подействовало имя башнемастера или нет, но они оба (Фербин по-прежнему покоился на руках лечебной машины) продолжили путь внутри воздушного пузыря, следуя по наполненным водой коридорам. За маленькой платформой плыли окты, смотревшие на них через гофрированное стекло. Они оказались в большом помещении сложной формы. Лечебная машина разрезала одежды на Фербине, надела ему на грудь что-то вроде куртки, а на лицо — прозрачную маску, от которой отходили длинные трубки. Другие трубки были подсоединены к голове принца, в том месте, куда вонзился пинцет. Затем Фербина поместили в большую емкость.
Один из октов попытался объяснить, что происходит, но Холс почти ничего не понял.
Ему сказали, что Фербину нужно время для восстановления. Все на той же платформе Холса доставили в соседнюю комнату — без воды и со свежим воздухом. Окт, с которым он разговаривал прежде, остался рядом, тело его покрывала едва заметная пленка влаги. Открылся еще ряд сухих комнат, казалось, спроектированных специально для людей.
Окт сообщил Холсу, что тот может жить здесь несколько дней, до выздоровления Фербина, а потом оставил его одного.
Холс пошел мимо круглых окон в человеческий рост, впервые смотря на землю сарлов с почти четырнадцатикилометровой высоты, через вакуум поверх атмосферы, окутывавшей землю теплым одеялом.

* * *

— Вот это вид, ваше высочество! — Холс словно растерялся на мгновение, потом покачал головой.
— И как же мы оказались здесь, на Четвертом? — спросил Фербин.
— Насколько я понимаю, ваше высочество, окты контролируют башню Д’ненг-оал до этого уровня. Они как-то неохотно признают это, словно смущаются. А может, и правда смущаются.
— Вот как... — протянул Фербин.
Оказывается, народ-последыш контролировал только часть башни. Принц всегда считал, что окты хозяйничают здесь от ядра до поверхности.
— А поскольку за пределами Девятого мы попадаем в область надпалубки, переход из одной башни в другую невозможен.
— Над... чего?
— Мне это объяснил окт через экран, когда ваша милость истекали кровью — прямо на меня. А потом еще раз, довольно пространно, в моей комнате, рядом с вашей палатой.
— Неужели? Будь добр, объясни и мне.
— Это связано с расстоянием между башнями, ваше высочество. От самого низа и до Девятого существует вязь, достаточно просторная, чтобы там ходили лифты. Так называются эти круглые кабины...
— Я знаю, что такое лифт, Холс.
— Так вот, они могут переходить из одной башни в другую благодаря вязи. Но выше Девятого вязи нет, и, чтобы попасть из одной башни в другую, нужно двигаться по поверхности уровня.
Фербин имел довольно смутное представление о таких вещах, впрочем, как и о большинстве других. И опять же его знания могли быть куда как более основательными, слушай он хоть немного своих учителей. Башни поддерживали крыши над каждым из уровней посредством множества ветвей — вязи: ее самые крупные элементы были пустотелыми, как и башни. Каждый из уровней, независимо от того, был он близок к поверхности или ядру, поддерживало одинаковое число башен. Поэтому чем ближе к поверхности, тем больше становилось расстояние между башнями, а на последнем уровне вязи вообще не было — ведь дальше не требовалось ничего поддерживать.
— Весь Четвертый, — сказал Холс, — служит приютом для этих кумулоформ, то есть облаков, наделенных разумом — таким же загадочным и не особенно полезным, как многие иноземцы. Они плавают над океанами, полными рыб, морских чудовищ и всего такого. Точнее, над одним большим океаном. Он заполняет всю нижнюю часть уровня, так же как на любимом Восьмом — земля. Кажется, они охотно перевозят людей между башнями, когда окты просят об этом. Да, и должен прибавить, ваше высочество, добро пожаловать на Удлиненную версию пять; Зурд, — сказал Холс, оглядываясь на массу облаков, простиравшуюся далеко вверх. — Потому что именно так это называется.
— Ну и ну! — поразился Фербин.
— Добрый день. — Голос был похож на целый хор отраженных шепотков и, казалось, исходил от каждой клеточки пузыреобразной стены вокруг них.
— И... гм... вам того же, кумулоформа, — громко произнес Фербин, глядя на облако наверху.
Он ожидающе смотрел вверх несколько мгновений, потом перевел взгляд на Холса. Тот пожал плечами.
— Он не очень-то разговорчивый, ваше высочество.
— Гм. Так почему же, — сказал Фербин, привставая и глядя на Холса, — окты контролируют Д’ненг-оал только до Четвертого?
— Потому что, ваше высочество, — Холс отвернул голову, чтобы сплюнуть на полупрозрачный пол, — более высокие уровни контролируются аултридиями.
— О, мой Бог!
— Да будет жив МирБог, ваше высочество.
— Что, ты хочешь сказать, они контролируют верхние уровни всех башен?
— Нет, ваше высочество.
— Но разве Д’ненг-оал не была всегда башней октов?
— Была, ваше высочество. До недавнего времени. И похоже, это основная причина замешательства октов, ваше высочество. Часть башни у них отняли.
— И кто — эта мерзость! — искренне ужаснулся Фербин, — Нечистоты Бога!
Аултридии были видом-выскочкой, который совсем недавно пробился в число эволютов, но, не теряя времени, проталкивался локтями к самой рампе галактической сцены. И в этом они были не одиноки. Отличали их способ появления и место, откуда они начали свою разумную деятельность как вид.
Аултридии развились из паразитов, которые жили под панцирями и между кожными складками вида, называемого ксинтии. Или, если называть их полным именем, — тягучие аэронатавры ксинтии. Одного из них сарлы и считали МирБогом.
Даже самые жестокие и несентиментальные из галактических эволютов относились к ксинтиям с чувством, похожим на симпатию. Частично это объяснялось тем, что ксинтии немало поработали в прошлом (они были особенно активны в Стадных войнах седой древности, когда сражались с беглыми продуктами нанотеха, Роилыциками в целом и другими монопатичными гегемонистическими проявлениями), но главным образом тем, что они больше никому не угрожали, — а столь гигантской и сложной системе, как галактическое сообщество, казалось, была необходима хоть одна группа, любить которую позволялось всем. Бесконечно древние, когда-то непобедимо мощные, а ныне ограниченные одной жалкой солнечной системой и сведенные к кучке чудаков, зачем-то прячущихся в ядрах пустотелов, ксинтии считались эксцентричными, забывчивыми, доброжелательными, цивилизационно-тупиковыми (согласно расхожей шутке, у них не было энергии для сублимации) и заслуживающими покоя на старости лет (о мертвых только хорошее).
Считалось, что аултридии испортили эти приятные сумерки. На протяжении нескольких сотен тысяч лет великие аэронатавры, этот воздухоплавающий вид космопроходцев, жили в постоянной тревоге. Их беспокоила все возрастающая активность существ, которым они давали приют, — суперпаразитов, которые, словно разносчики заразы, размножились в ожерелье обиталищ аэронатавров вокруг звезды Хоун.
Долго это не продолжалось. Преимущество истинно разумных паразитов состоит в том, что можно взывать к их разуму, и аултридии давно уже отказались от своих прежних привычек, оставив в покое бывших хозяев. За это они получили материальную компенсацию и то, что им представлялось иноземной супернаукой, хотя для ксинтиев было похоже на коробку с поломанными игрушками, обнаруженную на пыльном чердаке.
Аултридии соорудили обиталища собственной конструкции и взяли на себя миссию по открытию и поддержанию пустотелов, что быстро стало их истинной и полезной специализацией. Обычно считалось, что погружение в пустотел каким-то образом отвечало как их истории, так и природе.
Но клеймо происхождения никуда не делось, и для большинства дышащих кислородом видов похожие на рогожку аултридии пахли как подгнившее мясо, что отнюдь не добавляло им популярности.
Правда, оставались подозрения относительно нынешних намерений аултридиев: они обозначили свое присутствие, пусть порой символическое, на всех населенных ксинтиями пустотелах, нередко не считаясь с затратами и пренебрегая неудовольствием других последышей, например октов. Насколько известно, аултридии ни разу не попытались проникнуть сквозь все уровни пустотелов в ядра, где обитали ксинтии (даже самые авторитетные последыши предпочитали не трогать этих древних существ то ли из уважения, то ли из почти суеверной осторожности), но это ничуть не успокаивало многих, а меньше всего тех, кто, подобно сарлам, почитал ксинтия своей планеты как Бога и приходил в ужас от одной мысли о том, что подлые аултридии пророют норы до самого ядра и сотворят с их божеством невесть что. Сарлы и другие благомыслящие народы ненавидели сильнее только илнов, легендарный и, к счастью, давно исчезнувший вид, который немалую часть своего презренного существования посвятил разрушению пустотелов.
Окты, конечно, без зазрения совести распространяли такое мнение об аултридиях среди своих клиентов вроде сарлов, вовсю преувеличивая как неисправимость аултридиев, так и угрозу с их стороны для МирБога. При любом случае окты к месту и не к месту напоминали, что являются прямыми потомком Мантии (того самого народа, который сконструировал и создал необыкновенные и замечательные пустотелы), а значит, и наследниками почти богоподобных создателей, имеющими за плечами чуть ли не миллиард лет. В сравнении с ними аултридии были отвратительными паразитами, новоприползшей грязью, едва ли достойной названия цивилизации.
— Значит, — сказал Фербин, — мы плывем к другой башне? Я думаю, мы все еще на пути к поверхности, да?
— Да, ваше высочество.
Фербин посмотрел через свою почти прозрачную кровать на волны далеко внизу.
— Похоже, двигаемся мы не очень быстро.
— Напротив, ваше высочество, быстро. В четыре-пять раз быстрее, чем даже лиджи, хотя, конечно, медленнее иноземных машин.
— Как-то не верится, — заметил Фербин, не сводя взгляда с океана.
— Мы очень высоко, ваше высочество. Поэтому и кажется, что летим медленно.
Фербин поднял глаза. Гондола двигалась среди нижних прядей бесконечной золотисто-белой массы.
— А эта штуковина — всего лишь облако, да? — спросил он.
— Да, ваше высочество. Хотя она плотнее облаков, к которым мы привыкли. И это облако, как я слышал, разумно.
Фербин поразмыслил над этим. Вообще-то его никогда не готовили к самостоятельному мышлению, и он был не очень высокого мнения о философствовании, но за последние несколько дней, после всех происшествий, обнаружил, что такое времяпрепровождение имеет свои плюсы.
— Значит, мы не отданы на волю ветров?
Холс посмотрел на него с удивлением.
— Знаете, ваше высочество, я тоже об этом думал! Но похоже, кумулоформы могут с большой точностью контролировать свою высоту, а поскольку на этом уровне направление ветра зависит от высоты, они ориентируются не хуже птиц. Для этого им надо всего лишь выбрать правильную высоту над землей, точнее, над морем.
Фербин ощупал простое одеяние, что было на нем.
— А документы от Селтиса все еще при нас?
— Здесь, ваше высочество, — Холс вытащил бумаги из кармана.
Уставший Фербин рухнул на кровать.
— А вода тут есть? Умираю — пить хочу.
— Думаю, если вы воспользуетесь этой трубкой, то получите искомое, ваше высочество.
Фербин взял висящую прозрачную трубку, вставил в рот, затянул в себя воздух, почувствовал во рту освежающий вкус воды, потом снова лег и посмотрел на Холса.
— Значит, Хубрис Холс, ты по-прежнему со мной.
— Несомненно, ваше высочество.
— И ты не вернулся, хотя теперь-то мы определенно покинули королевство моего отца.
— Я решил, что так будет лучше, ваше высочество. Мне показалось, что тот господин на лидже, что пытался задержать нас на башне, вовсе не был склонен вдаваться в детали и устанавливать невиновность того, кто является всего лишь преданным слугой. Мне пришло в голову, что нынешнему режиму вы больше всего будете полезны мертвым, если вы понимаете, о чем я. А раз вас уже провозгласили таковым, возможно, будут предприняты попытки, чтобы это неверное утверждение сделать правдивым, пусть и задним числом, если вы улавливаете мою мысль. То, что вы живы, противоречит официальной версии, и мне представляется, что знание сего факта подобно заразной болезни, к тому же неизлечимой, если на то пошло. — Пока Фербин пытался отыскать смысл этой витиеватой речи, Холс нахмурился, откашлялся и поплотнее завернулся в свою одежду. — И еще мне пришло в голову, ваше высочество, что вы в известной мере спасли мою жизнь на башне, когда этот коротышка, что прилетел на лидже, вознамерился, как мне показалось, ее отобрать.
— Спас? — переспросил Фербин. Наверное, так и было, подумал он. Никогда прежде он не спасал ничьей жизни. Было приятно осознавать, что теперь это произошло.
— Хотя, с другой стороны, ваше высочество, в этом опасном для жизни положении я оказался прежде всего потому, что держался за вас, — продолжил Холс, заметив выражение мечтательного самодовольства на бледном, чуть заросшем щетиной лице принца.
— Истинно, истинно, — сказал Фербин и снова задумался, — Боюсь, тебе придется на время расстаться с теми, кого ты любишь, дорогой Холс.
— Еще и трех недель не прошло, ваше высочество. Вполне возможно, им придется и дальше пожить без меня. В любом случае мне полезнее быть подальше от дома, пока эта буря не утихнет, ваше высочество. И еще: если чиновники дворца в таких вопросах действуют со своей обычной скоростью, жалованье мне будут выплачивать никак не меньше долгого года, а то и больше.
— И твоя жена сможет его получать?
— Она его всегда и получала, ваше высочество. Чтобы защитить его и меня от близкого знакомства с теми удовольствиями, которые могут встретиться человеку в питейных заведениях, курильнях, букмекерских конторах и так далее.
Фербин улыбнулся.
— Но ты ведь будешь тосковать по ней и по детишкам? У тебя их трое, верно?
— Четверо, если быть точным, ваше высочество.
— Ты их обязательно увидишь, мой добрый Холс, — сказал Фербин, чувствуя, как слезы почему-то накатывают на глаза. Он снова улыбнулся Холсу и протянул руку. Холс недоуменно взирал на нее. — Мой добрый слуга, возьми мою руку. Мы теперь не столько господин и слуга, сколько друзья, и, когда я вернусь, чтобы предъявить свои законные права, ты получишь богатое вознаграждение.
Холс неловко взял руку принца.
— Вы так добры, ваше высочество. Эх, откровенно говоря, я бы сейчас выпил чего-нибудь покрепче, чем вода из трубочки, и выкурил листик. Но неплохо, если есть к чему стремиться.
Фербин почувствовал, как глаза сами по себе закрываются.
— Мне нужно поспать еще, — сказал он и отключился почти до того, как произнес последнее слово.

* * *

Кумулоформа по имени Удлиненная версия пять; Зурд подплыла к тени башни Вау-йей, двухкилометровой в поперечнике, и стала удлиняться. Получилось нитевидное облако — оно тянулось до вершины куда менее крупной, но все же внушительной башни, выраставшей из океана метров на пятьдесят. Водная стихия, заполонившая почти весь уровень, омывала башню, волны поднимались и падали, словно билось громадное сердце. Гелиостатик стоял низко над горизонтом; в облаках и волнах отражался бесконечный красно-золотой рассвет/закат.
В воздухе стоял едкий запах. Круглая площадка на вершине башни была увита водорослями и усеяна рыбьими костями, убеленными солнцем. Фербин и Холс вышли из отверстия, которое открылось в боковине нижнего из пузырей-комнат, где они обитали несколько последних дней. В центре площадки возвышался цилиндр вроде того, в котором они нашли спасение на Восьмом. Фербин повернулся и сказал облаку:
— Прощайте и спасибо.
В ответ раздалось то же самое шепчущее многоголосие:
— До свидания.
Потом облако словно собралось и двинулось прочь, громадные вздымающиеся крылья из облачного вещества принялись ловить ветер на краях башенной тени — и наконец понесли это странное, гигантское, но в то же время бестелесное существо вверх и в сторону. Фербин с Холсом стояли, глядя, как удаляется кумулоформа. Но вот из открытой двери цилиндра послышался звон.
— Не пропустить бы нашу карету, — сказал Холс.
Они вошли в кабину, которая спустила их к основанию расположенной поблизости сквозной башни. В дальнем конце просторного зала, сверкавшего разнообразными дверьми, ожидал лифт. Видимая им часть помещения представляла собой сферу диаметром метров двадцать, с прозрачной крышей. Двери были закрыты. На экране появился окт и сообщил, что документы в порядке, — Фербину даже не понадобилось вытаскивать бумаги и размахивать ими перед экраном.
Фербин и Холс посмотрели вверх сквозь крышу на бескрайнюю черноту, усеянную крохотными огнями, пересеченную светлыми балками и трубками — сложной сетью спиралей, что обвивалась вокруг бесконечного на вид пространства и пронзала его.
Холс присвистнул.
— В прошлый раз я этого не заметил.
Лифт, ускоряясь, медленно двинулся вверх, в темноту. Вокруг них плыли огни. Вскоре у обоих началось головокружение, так что пришлось отвернуться. Они нашли сухое место на влажном полу и сели там, время от времени переговариваясь и часто поглядывая наверх. Так продолжалось около часа. Потом лифт начал замедляться и наконец остановился, затем, подергиваясь, стал протискиваться через ряд гигантских дверей (отходящих, откатывающихся, раздвигающихся во всех направлениях от центра) на следующий уровень колоссального цилиндра. Там он снова набрал скорость, бесшумно вонзаясь в освещенную впереди себя темноту и мерцающее переплетение труб.
Фербин с Холсом вытянули ноги. Принц подвигал раненым плечом — онемение еще не прошло. Холс спросил пятно экрана на стене, слышит ли оно его, и был вознагражден содержательной речью на причудливой разновидности сарлского. Только задав несколько вопросов, он понял, что это запись. Теперь они двигались в темноте по Третьему уровню. Никакой земли, только голь, только основа. И никакой воды, или атмосферы, или хотя бы внутренних звезд. Следующий уровень тоже был вакуумным, но уже со звездами, а еще там обитали баскеры — они, видимо, просто нежились в пространстве, поглощая солнечный свет на манер деревьев. Последний уровень перед поверхностью тоже был вакуумным и представлял собой ясли для семяпарусников — ни о яслях, ни о семяпарусниках Фербин с Холсом ничего не знали.
Наконец лифт замедлился в последний раз. Последние немногочисленные огни исчезли за бортом кабины. Толчки, хлопки, шипение сообщили об окончании пути, и дверь отъехала в сторону. Они двинулись по широкому, высокому, но очень простому коридору и вошли в круглую кабинку лифта в дальнем конце. Та двинулась еле-еле, сделала несколько остановок, поднялась и остановилась. Холс с принцем прошли по еще одному широкому и высокому коридору, выложенному чем-то вроде тонких плит из песчаника и освещенному изнутри. Они миновали целую анфиладу дверей, закрывавшихся сразу после прохода.
— Прямо-таки страсть к дверям, — заметил Холс.
Между двумя рядами дверей их ждал окт внутри сверкающей мембраны.
— Приветствую вас, — сказал он и протянул одну конечность, держа в ней издававший гудки маленький прибор, потом другую. — Премного просить документ. Распоряжением башнемастера башни Вау-йей Тагратарка.
Фербин выпрямился.
— Нам бы хотелось увидеть великого замерина.
— Документ, выданный окт, принадлежать окт. Подлежать сдаче по прибытии на поверхность.
— Так это поверхность? — спросил Фербин, оглядываясь. — Что-то не похоже.
— Поверхность! — воскликнул окт.
— Проводите нас к великому замерину, — Фербин похлопал себя по карману с бумагами. — И тогда вы получите ваши документы.
Окт, казалось, задумался.
— Следовать, — сказал он, резко повернувшись и направляясь к дверям впереди. Те сразу же начали открываться.
Они оказались в просторной комнате. На дальнем конце ее было большое эллиптическое окно, выходившее на обширные сады, широкие озера и далекие, скалистые, удивительно крутые горы. Живые существа, машины и странные создания, которые могли быть и теми и другими, двигались по бескрайней эспланаде. От этой мешанины красок и звуков голова шла кругом.
— Видеть? Поверхность, — сказал окт. Он повернулся к ним, — Документы. Просить покорно.
— Великий замерин, просим покорно вас , — сказал Фербин.
— Другие ждать. Они, как и вы, искать случая встречать великий замерин. Или тот, кто есть уполномочен вместо него. Дополнительно, объяснительно. Великий замерин отсутствовать. Уехать. Далеко. Документы.
— Что значит «уехать»? — переспросил Фербин.
— Что значит «другие ждать»? — переспросил Холс, оглядываясь и невольно хватаясь за рукоять кинжала.

13. «НЕ ПЫТАЙСЯ ДЕЛАТЬ ЭТО ДОМА»

Джан Серий Анаплиан готовилась, заново знакомясь с Сурсаменом и пустотелами и изучая различные вовлеченные виды. У мортанвельдов она обнаружила хороший образ: «Когда на мелководье мы смотрим вверх и видим солнце, кажется, что оно светит только нам, его мягкие лучи тянутся к нам, как обнимающие руки (“щупальца” — было указано в переводе), прямые и искренние в своей звездной силе, все они перемещаются и пульсируют одновременно с движением каждой поверхностной волны, всегда фокусируясь на наблюдателе, и самые легковерные считают, будто лишь им уделяется такое внимание, лишь они удостаиваются его. Но и любой другой индивидуум в любом месте, имея возможность видеть солнце, будет ощущать то же самое и может так же легко проникнуться убеждением, что великолепное солнце светит для него одного».
Анаплиан летела на корабле средней дальности «Не пытайся делать это дома» и сейчас играла в батаос с одним из офицеров. Дозорный корабль класса «Нарушитель» и бывший наступательный корабль общего типа «Восемь выстрелов подряд» днем ранее встретился с кораблем средней дальности класса «Степь» и отправился к не ведомой никому цели. Пока что ни слова не было сказано о ножевой ракете с мозгами автономника, спрятанной в багаже Анаплиан. У нее было подготовлено несколько объяснений, но она предпочитала верить в самое простое и благодушное: никто не заметил.
Но возможно, партия в батаос была лишь предлогом, чтобы заговорить о ракете. Хумли Гасартравхара, член правления корабля и дежурный офицер по связи с пассажирами, подружился с Анаплиан за завтраком и предложил сыграть партию. Они договорились играть без всякой помощи, доверяя друг другу: не искать постороннего совета посредством имплантов или других способов, не секретировать никаких наркотиков.
Найдя три пенька на лужайке в тропелевой рощице, близ небольшого ручейка в парке верхнего уровня, они расположились там. На дальней стороне полянки лежал черноспинный борм, похожий на выброшенные часы с ногами: он терпеливо передвигался следом за солнечными пятнами, по мере того как корабельное солнце медленно совершало свой круг. Борм похрапывал. Впереди кричали и визжали дети в лётном оснащении или подвешенные под воздушными шарами. Анаплиан почувствовала что-то у себя на голове, погладила рукой темные волосы, потом приставила ко лбу козырек ладони и подняла глаза, чтобы видеть летающих детей.
— Они на нас не мочатся? — спросила она.
Хумли Гасартравхара тоже метнул взгляд вверх.
— Водяные пистолеты, — сказал он и снова вернулся к игре — партию он проигрывал.
Это был пожилой с виду человек, в основном гуманоидного типа, с длинными белыми волосами, заплетенными в аккуратную косичку. Лицо и обнаженный торс — дальше шли брюки с высокой талией, сшитые из зеленой ткани необычайно ядовитого цвета, — были покрыты тщательно выписанными и витиеватыми абстрактными татуировками. На темно-коричневой коже ярко сверкали желтовато-белые линии — словно солнечные прожилки в воде.
— Любопытный образ, — пробормотал Гасартравхара; Анаплиан рассказала ему о мортанвельдском представлении солнечного света, видного сквозь толщу воды. — Водная среда. — Он кивнул. — Они не похожи на нас, но мысли те же. И лежат на поверхности. — Он улыбнулся, — Что мы есть и не есть пуп Вселенной. Все мы склонны к солипсизму.
— Пожалуй, — согласилась Анаплиан.
— Вас интересуют мортанвельды?
Гасартравхара прищелкнул языком — батаосная доска указывала, что сделает ход за него, если он будет тянуть. Он сложил фигуру, передвинул ее, поставил снова. Та развернулась и заставила раскрыться несколько листьев на ближайших фигурах, чуть изменив соотношение сил. С другой стороны, подумала Анаплиан, таковы последствия каждого хода.
— Я лечу к ним, — сказала Джан Серий, уставившись на доску. — И потому решила провести маленькое расследование.
— Мортанвельды — не самые гостеприимные хозяева.
— У меня есть связи.
— Вы летите к самим мортанвельдам?
— Нет, на пустотел под их управлением. Сурсамен. Моя родина.
— Сурсамен? Пустотел? Правда?
— Правда. — Анаплиан сделала ход. Лепестки фигурки раскрылись, то же произошло с соседними фигурами.
— Гмм, — промычал ее соперник и стал изучать позицию, потом вздохнул. — Очаровательные места эти пустотелы.
— Да.
— Позвольте спросить, зачем вы летите туда?
— Смерть родственника.
— Примите мои соболезнования.
Анаплиан едва заметно улыбнулась.

* * *

Одно из самых ранних воспоминаний Анаплиан было связано с похоронами. Ей исполнилось всего два долгих года, может быть и меньше, когда погребали брата ее отца, герцога Вудьена. С ней были и другие дети; отправляясь на похороны, поминки и так далее, взрослые оставляли их на попечение нянек. Анаплиан играла в детской с Ренек Силб, лучшей своей подружкой, — они строили домики из ширм и подушек на ковре перед камином, который ревел и потрескивал за защитной решеткой из висячих цепей. Девочки искали подушку нужного размера — будущую дверь домика. Это был уже третий дом; два других сломали пинками мальчишки, неожиданно ворвавшись. Няньки должны были приглядывать за ними, но вместо этого пили сок в соседней комнате.
— Ты убила твою мать, — сказала вдруг Ренек.
— Что? — переспросила Джан Серий.
— Я так слышала. Точно убила. Мама так сказала. Ты убила ее. Почему? Почему ты ее убила? Правда убила? Было больно?
— Никого я не убивала.
— Она говорит — убила.
— А я не убивала.
— Я точно знаю. Мне мама сказала.
— Нет. И ни за что бы не убила.
— А мама говорит — убила.
— Прекрати. Я не убивала.
— Моя мама не врет.
— Я не убивала. Она просто умерла.
— Моя мама говорит, что это ты ее убила.
— Она просто умерла.
— Люди просто так не умирают. Кто-то убивает их.
— Это не я. Она просто умерла.
— Так и герцога Вудьена убил тот, кто наградил его черным кашлем. Вот в чем причина.
— Она просто умерла.
— Нет, ты ее убила.
— А вот и нет.
— Убила-убила. Не отпирайся, Джан. Ведь убила? Правда убила?
— Оставь меня. Она просто умерла.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Значит, не плачешь? А что это тогда?
— Я не плачу.
— Нет, плачешь! Плачешь!
— Нет.
— Тохо! Кебли! Смотрите — Джан плачет!

* * *

Хумли Гасартравхара, откашлявшись, сделал следующий ход. Он уже практически не играл, а просто двигал фигуры. Могли бы прислать кого-нибудь получше, подумала Анаплиан, но тут же упрекнула себя за подозрения.
— Так вы надолго? — спросил Хумли. — На Сурсамен? Или к мортанвельдам?
— Не знаю. — Она сделала ход, быстрый, легкий, зная, что выиграла.
— Корабль, на котором вы прилетели, — сказал Хумли и освободил место для фигуры Анаплиан, но та лишь подняла бровь. — Он был не очень-то вежлив, только и всего, — сказал Хумли, не получив ответа. — Просто высадил вас. Никакой пассажирской декларации, или как это у них называется.
Анаплиан кивнула.
— Пассажирская декларация, — подтвердила она.
— Просто корабль немного обеспокоен — ничего больше, — сказал Гасартравхара со сконфуженной улыбкой. Он имел в виду корабль, на котором они летели, — «Не пытайся делать это дома».
— Правда? Вот бедняга.
— Мы, конечно... он обычно не бывает таким... таким...
— Назойливым? Параноидальным?
— Скажем так... озабоченным.
— Скажем так.
— Однако, учитывая все эти сложности с мортанвельдами, ну вы понимаете...
— Понимаю?
Он нервно хохотнул.
— Это все равно что ждать рождения. Почти. Правда?
— Неужели?
Хумли откинулся назад, чуть ссутулился и снова откашлялся.
— Вы нарочно затрудняете мою миссию, госпожа Анаплиан.
— Разве? С какой стати?
Он задержал на ней взгляд и покачал головой.
— И еще, — сказал он, глубоко вздохнув. — Разум корабля попросил меня задать вам вопрос насчет одного предмета в вашем багаже.
— Так и попросил?
— Это нечто необычное. Похоже на ножевую ракету.
— Понятно.
— Вам известно, что она там?
— Мне известно, что там что-то есть.
Гасартравхара улыбнулся ей.
— Нет-нет, за вами не ведут слежки — ничего такого. Просто корабль сканирует все, что попадает на борт, а такие вещи сразу видны.
— Неужели КССД всегда озабочены сугубо личными вещами пассажиров?
— Обычно — нет. Как я уже сказал...
— Сложности с мортанвельдами.
— Да.
— Позвольте сказать вам правду, господин Гасартравхара.
Тот снова выпрямился на своем стуле.
— Хорошо, — сказал он, словно готовясь к чему-то неприятному.
— Я работаю в Особых Обстоятельствах. — Глаза его расширились, — Но сейчас я не при исполнении. Может быть, даже отчислена. И не исключено, что навсегда. Они вырвали мои когти, Хумли. — Изогнув бровь, Анаплиан подняла руку и показала ему ногти, — Видите? — Хумли кивнул. — Десять дней назад у меня были ногти, оснащенные системой когерентного излучения. Любой из них мог бы проделать у вас в голове дыру размером с кулак. — Господин Гасартравхара, казалось, был впечатлен и даже занервничал. Анаплиан посмотрела на свои пальцы. — А теперь... теперь вместо них обычные. — Она пожала плечами. — Я лишилась и многого другого: очень полезных, опасных, высокотехнологических штук. — Она пожала плечами. — Я простилась со всем этим. И все из-за так называемых сложностей с мортанвельдами. Сейчас я совершаю частную поездку домой, где потеряла сразу отца и брата.
Гасартравхара посмотрел на нее облегченно и смущенно, потом неторопливо кивнул.
— Искренне сочувствую вам.
— Благодарю.
Он снова откашлялся и извиняющимся тоном спросил:
— А ножевая ракета?
— Она тут зайцем. Я не должна была ее брать, но автономник, который ее контролирует, хочет защитить меня, — объяснила Анаплиан, очень осторожно подбирая слова.
— Вот как, — произнес Гасартравхара со слезливым сочувствием в голосе и во взгляде.
— Он старый и становится сентиментальным, — строго сказала она.
— Понятно. И тем не менее...
— И тем не менее — пока ничего. Он нас обоих доведет до беды, если не будет осторожным. Так или иначе, я буду признательна, если в ОО не узнают о наличии этого устройства на борту корабля.
— Вряд ли это будет проблемой, — улыбнулся Хумли.
«Да-да, — подумала Анаплиан, заговорщицки ухмыляясь, — всем нравится думать, что они натянули нос ОО». Она кивнула на доску.
— Ваш ход.
— Кажется, я проиграл, — расстроенно признал Гасартравхара, потом недоверчиво посмотрел на собеседницу, — Согласившись играть с вами, я не знал, что вы из ОО.
Анаплиан взглянула на него.
— Однако я все время играла по тем же правилам. Без посторонней помощи.
Хумли улыбнулся, по-прежнему с сомнением, потом протянул руку.
— Ладно, партия, думаю, за вами.
Они обменялись рукопожатием.
— Спасибо.
Хумли потянулся и закрутил головой.
— Кажется, пора завтракать. Пойдемте со мной?
— С удовольствием.
Оба принялись убирать фигурки.
Что ж, она сделала для идиота-автономника все, что могла. Если вести о его приключениях дойдут до ОО, то не по ее вине. Но похоже, ему и ей должно было сойти с рук то, что в ножевой ракете помещается мозг опытного автономника ОО, а не обычный слабый мозг ракеты.
Похоже, так. Но кто мог знать наверняка?

* * *

КССД «Не пытайся делать это дома» был относительно небольшим и переполненным. Сюда набились люди и корабли, оказавшиеся здесь в силу совпадений маршрутов, расписаний и обстоятельств. Анаплиан была предоставлена каюта не на самом КССД, а на одном из кораблей внутри его, который еще строился, — на экспедиционном корабле Контакта класса «Равнина» под названием «Тонкий сдвиг акцента». Класс был относительно новым, и звездолет явно мог решать — стать ли ему большим кораблем Контакта или малым внутрисистемником. Так как строительство продолжалось, Анаплиан, чтобы попасть в свою каюту, порой ждала, пока ту или иную деталь переместят по доку, где сооружались малые корабли.
Собственно, и каюта не была ни каютой, ни даже частью строящегося корабля. Для Анаплиан выделили один из модулей ЭКК — небольшой каботажный транзитный транспорт, размещенный в нижнем ангаре судна вместе с полудюжиной других. Модуль изменил свой интерьер, установив новую мебель и стены. Анаплиан нравились его размеры — модуль мог транспортировать до сотни человек; однако на борту строящегося корабля больше никого не было, как и на других кораблях или модулях в доке, и она испытывала странное чувство одиночества — быть отрезанной от всех на битком набитом корабле.
В такой карантин ее поместили, конечно же, неспроста — но неважно. Обладать просторным помещением на переполненном корабле — почти привилегия. В своей изолированности Анаплиан чувствовала себя не парией, а избранной персоной. Иногда, подумала она, королевское воспитание идет на пользу.

* * *

В третью ночь на борту корабля «Не пытайся делать это дома» ей приснился сон про то, как ее ребенком возили посмотреть большой водопад Хьенг-жар на Девятом, уровнем ниже.
Полуосознанное управление сновидениями даже не было преимуществом сотрудников ОО — скорее делом опыта, практикой, которой обучались (уроженцы Культуры — в детстве, Анаплиан — в ранней молодости). Если не считать самых банальных снов, рождавшихся в отходах памяти, Джан Серий привыкла наблюдать за происходящим почти что отстраненно-аналитически, а иногда вмешиваться и влиять на события, если сон грозил перерасти в кошмар.
Она давно уже перестала удивляться тому, что во сне можно испытывать удивление. Что за мелочи в сравнении с ощущениями, которые испытываешь с тех пор, как ОО дал тебе полный контроль над сильно измененным, улучшенным телом и центральной нервной системой!
Их компания сошла с небольшого поезда. Анаплиан держала за руку свою няньку и наставницу госпожу Махашу. Поезд сам по себе был новшеством — длинная составная штука, похожая на несколько соединенных паровиков, которые тащит одна мощная машина, только не по дороге, а по рельсам! Она о таком в жизни не слышала. Поезда, рельсы и станции показались ей замечательными и современными. Надо сказать отцу, что он непременно должен завести у себя поезда, — когда тот вернется из далеких стран, где не дает злым людям творить зло.
Станция была переполнена. Госпожа Махаша крепко держала свою воспитанницу за руку. Народу прибыло много, да еще и этот гвардейский эскорт (с ними поехал ее очень важный брат Элим, будущий король, а потому и отношение к ним было особое), но все же, как сказала утром во время одевания госпожа М., они далеко от дома, на другом уровне, среди чужеземцев. А все знали, что чужеземец — тот же варвар. Приходилось быть осторожными: держаться за руки, делать, что говорят, и никуда не ходить. Они собирались увидеть величайший водопад в мире, а ведь Джан Серий не хочет, чтобы ее унес этот ужасный поток, правда?
Нет, сказала она, конечно не хочет! Стояли холода. В этих местах погода все время менялась, и река со знаменитым Водопадом нередко замерзала. Госпожа М. закутала девочку в шубу, надела на нее рейтузы и шапку, затискивая и утрамбовывая ее, застегивая здесь, затягивая там. Госпожа М. была крупной и толстой, ее седые брови сходились на переносице. Ей всегда что-нибудь не нравилось, и нередко это было поведение Джан Серий, но она ни разу не ударила Джан; иногда, правда, покрикивала на нее, но потом, к счастью, и всегда обнимала. Джан Серий однажды попыталась обнять отца, одетого для какого-то приема, — кое-кто из придворных тогда подшучивал над ним. Отец просто оттолкнул ее.
Анаплиан чувствовала, как погружается в детские воспоминания, как выходит из них, иногда становясь собой тогдашней, иногда наблюдая со стороны. Большую часть происходившего она видела довольно четко. Но как обычно, если парить отстраненно, единственным, что оставалось туманным и неопределенным, было ее собственное тогдашнее «я» — словно даже во сне нельзя было находиться сразу в двух местах. Вися в воздухе над своим «я» из сна, она не видела маленькую Джан Серий — лишь нечеткий, туманный образ, приблизительно совпадающий по размеру и форме.
Она уже испытывала недовольство сном. Неужели госпожа Махаша и в самом деле была такой крупной? Неужели и в самом деле было столько народу?
Анаплиан вернулась к сну. Поезд пыхтел, гудел и кашлял, исторгая большущие белые облака и запах сырости. Потом все расселись по паровикам, и их повезли через бескрайнюю плоскую долину. По голубому небу гуляли облачка. Редкие деревья, чахлая травка, от которой отвернул бы свой красивый нос даже Зил, ее мерин-мерсикор. Все плоское и скучное.
Воспоминания не сохранили окрестностей Водопада: он представал сразу. Долгое, по детским меркам, путешествие — десятиминутное, что ли? — и тут же Хьенг-жар во всем своем безмерном, буйном величии.
Вероятно, они видели могучую реку, другой берег которой терялся в тумане, исходившем от воды, а потому казалось, будто целое море проваливается в вечность; целые флота облаков, раскачиваясь и вздыбливаясь, собирались над этой колоссальной бездной и бесконечной чередой поднимались в захваченное ими небо. Целые архипелаги водяной пыли уплывали за горизонт; повсюду пологи, стены, утесы брызг, грохот океана воды, перекатывающейся через обнаженную породу, чтобы устремиться в головокружительно сложную систему соединенных водоемов, где накапливались и вздымались громадные косоугольные блоки, образуя чудовищные кривые, гулкие пустоты, рваные углы.
Наверное, она видела монахов из миссии Хьенг-жар, религиозного ордена, который контролировал раскопки на Водопаде, а еще, вероятно, нищету и убожество жалкого городка из передвижных домишек — Колонии Хьенг-жар, вместе с механизмами, находками и всем, что касалось отчаянных, непрерывных раскопок... Но она ничего этого не помнила — только сам Водопад, возникший внезапно, словно весь мир изогнулся и начал падать, словно небеса опрокинулись, словно вселенная обрушивалась в самое себя, дробя, измельчая и разрушая все в безумном, адском хаосе стихий. Воздух сотрясался, вода сотрясалась, тело сотрясалось, мозги сотрясались в голове, беспомощные и заторканные, как игральная косточка в кружке.
Внезапно она изо всех сил ухватила госпожу М. за руку.
Хотелось кричать. Она чувствовала, что глаза вылезают из орбит, что мочевой пузырь сейчас опорожнится (вода выдавливалась наружу только лишь силой и напряжением дрожащего воздуха, который окутывал и сжимал ее), но больше всего хотелось визжать. Она не сделала этого, зная, что госпожа М. уведет ее отсюда, цокая языком и покачивая головой — ей, мол, всегда не нравилась эта идея, но девочка сама напросилась. Не то чтобы она испугалась (хотя, конечно, и испугалась, чуть ли не пришла в ужас), а потому, что желала принять участие в происходящем, отметить этот миг собственным поступком.
Неважно, что ничего более поразительного она в жизни не видела (впоследствии Культура демонстрировала ей разные чудеса, но то впечатление во всех важных смыслах навсегда осталось непревзойденным), что ничего сравнимого с этим не существовало, что его невозможно было измерить, невозможно превзойти, что пытаться привлечь его внимание было бессмысленно. Важно было только то, что она здесь, что оно здесь, что оно производит самый оглушительный шум в истории мироздания, и надо прибавить свое впечатление к его всемогущему, всеподавляющему голосу. Ее собственная хрупкость в сравнении с этим казалась просто смехотворной; неизмеримая громада ошеломила ее, крик застрял в маленьких легких и тонком горлышке.
Она заполнила грудь воздухом до такой степени, что кости уперлись в плотно застегнутую шубку, она раскрыла рот до предела, а потом задрожала и затряслась, словно кричала изо всех своих сил, только беззвучно — воздух был заполнен этим оглушающим грохотом. А потому ее «я» ухватило этот крик и сохранило в себе, он занял все хрупкое тельце и навсегда остался там, погребенный затем под многими слоями памяти и знания.
Они постояли некоторое время. Наверное, она смотрела сквозь какие-то перила, а может, забралась на них. Может быть, госпожа М. держала ее на руках. Она помнила, что все они промокли, волны водяной пыли и брызг накатывались то с одной, то с другой стороны на плечах прохладного, резвого ветерка и пропитывали влагой стоящих людей.
Она даже не сразу заметила, что огромные блоки и валуны, господствовавшие над водоемами внизу, были громадными зданиями. Поняв, на что нужно смотреть, она пригляделась — и начала видеть их повсюду. Покосившиеся и обрушившиеся строения громоздились вокруг больших бассейнов среди клочьев тумана, торча обломками костей из темной стены падающей воды. Заполняясь, здания расцветали грязносерыми брызгами, которые обретали белизну по мере того, как поднимались все выше, и выше, и выше, становясь облаками, становясь небом.
Она тогда испугалась, что жители города могут утонуть. Позже, когда настала пора трогаться и ее пальцы попытались оторвать от перил, она увидела этих людей. Те были почти невидимы, большую часть времени спрятаны в тумане, и появлялись, лишь когда стены и завесы брызг на миг рассеивались. Они находились на том максимальном удалении, на котором объект остается видимым для глаза; громадные масштабы Водопада превращали их в карликов, в насекомых, таких крохотных, уменьшенных, что они казались почти точками без рук и ног, и точки эти, возможно или вероятно, были людьми, ибо никем иным быть не могли, ибо двигались с людской сноровкой, ибо строили хрупкие, микроскопические подвесные мосты и ползали по тонким ниточкам — видимо, тропинкам — и собирались в миниатюрных доках, где на беспокойных, плещущихся водах покачивались малюсенькие лодочки и крохотные кораблики.
Конечно, не их предки построили и стали первыми обитателями громадного города, который становился видимым благодаря медленному, постоянному отступлению Водопада. Это была малая часть тех десятков, если не сотен тысяч мародеров, падальщиков, диггеров, лазалыциков, взломщиков, тоннельщиков, мостостроителей, железнодорожных рабочих, следопытов, картографов, крановщиков, лебедочников, рыбарей, лодочников, поставщиков, проводников, патентованных землеройщиков, землепроходцев, историков, археологов, инженеров и ученых, которые заново заселили эти переменчивые, вечно подтачиваемые руины, сложенные из непрочных известняков, низвергающихся вод и беспримесной монументальности.
Ее пальцы, один за другим, оторвали от перил. Госпожа М. пожурила ее. Она не слышала, даже не оглянулась, поглощенная другим. Широко раскрытыми глазами она глядела на громадное пространство, заполненное водой, камнем, постройками и брызгами, не сводила взгляда с крошечных точек-людей, направила туда все свое внимание, тянулась к этому всем своим крохотным существом — и даже не соизволила тратить силы на сопротивление или протест. Наконец раздраженный охранник оттащил ее, посадил на плечо и зашагал прочь. Госпожа М., шествуя сзади, грозила воспитаннице пальцем. Но ей пока было не до этого, она пока ничего не слышала, только смотрела поверх и мимо госпожи Махасы на Водопад, испытывая благодарность к охраннику, посадившему ее на плечо лицом назад, чтобы она смотрела на бескрайнюю бездну как можно дольше, пока это зрелище не исчезло за кромкой земли, и только башни, шпили и стены тумана, брызг и облаков остались, занимая собой половину сверкающей пустыни неба.

* * *

Через Хьенг-жар одно море выливалось в другое, проделав две тысячи километров по реке, местами столь широкой, что с одного берега не было видно другого. Река Сульпитин текла ровно и неторопливо по широкой долине, делая несколько гигантских петель, но наконец подходила к созданной ею же пропасти и падала на двести метров в громадную промоину, точнее, во множество промоин внутри промоин, проделанных целым рядом водопадов в многократно изъеденной земле. Сотни U-образных водопадов соединялись в группы, и по земле тянулись вереницы громадных дыр — растрескавшихся чаш, которые, в свою очередь, были частью еще более сложной чаши — непрерывно удлиняющейся впадины.
Водопад когда-то образовывал часть берега Нижнего Сульпинского моря (оставшиеся от него утесы все еще составляли четверть береговой линии), но быстро отступил, в своей титанической мощи размывая собственное основание: образовалась пропасть глубиной в двести метров и (когда Джан Серий впервые увидела Водопад) длиной в четыреста километров.
Пропасть быстро разрасталась из-за характера породы. Ложе реки у самой кромки Водопада было песчаниковым, а потому быстро размывалось. Под песчаником располагался даже не камень, а скорее сильно спрессованный ил, нанесенный множеством сильнейших наводнений за сотни миллионов лет до этого. В более мощном гравитационном поле он тоже стал бы породой, а на Сурсамене был порой таким мягким, что сминался пальцами.
Все это и звалось Хьенг-жаром. Название появилось шесть тысяч лет назад, когда река впервые начала падать в Нижнее Сульпинское море, и так и осталось, хотя с тех пор комплекс водопадов отступил на четыреста километров вверх по течению. Названия города никто не знал. Его население было уничтожено катаклизмом, случившимся сотни миллионов лет ранее, и весь этот уровень обезлюдел на десять миллионов лет, но потом его заселили (не без трепета) нынешние обитатели.
Они вообще не знали о городе и тем более — о том, как он назывался. Окты, нарисцины, мортанвельды и даже предположительно всезнающие Старые культуры галактики тоже, казалось, были не в курсе. Все это, мол, было очень давно, при старых насельниках, ответственность предыдущего руководства; ах уж эта злополучная проблема — исчезнувшие, оплакиваемые последние обитатели! Известно было только одно: город не именовался Хьенг-жаром.
В конце концов его стали называть Безымянным Городом. В самом названии было заложено противоречие.
Уже много тысячелетий Водопад считался чудом Сурсамена, знаменитым на всех уровнях, хотя подавляющему большинству жителей планеты было не суждено увидеть его. Ну а выдающиеся, или высокопоставленные, или просто богатые насельники пустотела из числа реялыциков Двенадцатого, наядных щупалец Одиннадцатого, везикуляров Десятого, трубчатых и гидралов Четвертого порой хотели увидеть Хьенг-жар; окты и аултридии перевозили их по одной или нескольким башням, а потом — по горизонтали (обитатели иных сред отправлялись в скафандрах или сосудах), чтобы они могли посмотреть — обычно через стекло, экран или другой материал — на грохочущее великолепие прославленного водного потока.
Когда Водопад стал обнажать окраинные здания погребенного под землей города (почти за сто лет до того, как Джан Серий впервые увидела их), его известность возросла и распространилась еще дальше, а к тому же приобрела оттенок таинственности. Постепенно выяснялся истинный масштаб города, становилось понятно, что он — вовсе не первобытное поселение и воистину громаден. Древний, он был созданием высокоразвитой цивилизации и даже в разрушенном виде содержал сокровища. В основном находили самые обычные куски драгоценных металлов и камни, вряд ли естественного происхождения — ведь на пустотеле отсутствовали тектоника плит и метаморфизм коры. Но кроме них, попадались предметы из экзотических материалов, которые могли служить, например, для изготовления декоративных клинков и деталей машин необыкновенной прочности и твердости, а также сказочно прекрасных, хотя и непонятных изделий, признававшихся произведениями искусства.
Те материалы, что шли на здания, обладали свойствами, почти немыслимыми для открывших город людей. Перекладины, брусья и тонкую кровлю можно было использовать для сооружения мостов необычайной прочности и удивительной легкости. Основная проблема состояла в том, что эти предметы редко имели подходящие размеры, а разрезать их или подогнать не представлялось возможным.
В домах, целых и разрушенных, тоже нередко находились загадочные артефакты, а иногда и полезные вещи, хотя никому не встретилось ни тел, ни окаменелостей, ни гробниц.
Город рос по мере того, как обнажался, и оказалось, что пространство, занятое обломками зданий, превосходит ширину Водопада, достигавшую тогда семи километров. Постройки были разнотипными и разностильными, а значит, в городе обитали представители нескольких, если не множества, различных видов. Двери и внутренние пространства различались по форме, сооружения выглядели разномасштабными, у некоторых были подвальные помещения или фундаменты странной конструкции, уходившие гораздо ниже дна пропасти — до самой основы уровня, еще восьмьюдесятью метрами ниже.
Эти несколько зданий остались стоять даже после того, как Водопад обнажил их и отступил далеко назад. Теперь они — громадные, плоскобокие острова — возвышались над переплетением потоков, над продолжением реки, устремлявшей свои воды от громадной котловины к Нижнему морю.
Человеческие племена, населявшие Девятый, провели целую серию войн с целью заполучить контроль над Водопадом и источником сокровищ. Наконец при посредничестве октов был подписан мир, продержавшийся несколько десятилетий. Сарлы и некоторые другие народы Восьмого, которым окты позволили посещать соответствующую область Девятого, принимали небольшое участие в некоторых войнах и куда более активное — в заключении мира, обычно действуя как честные посредники и поставляя более-менее нейтральных чиновников и полицейских.
К тому времени слава Водопада возросла настолько, что им заинтересовались даже нарисцины. Они провозгласили всю эту область Зоной Особых Достопримечательностей и своим авторитетом подкрепили мирный договор, побудив октов совместно гарантировать его — по крайней мере, в рамках общего устава пустотела, предоставлявшего обитателям каждого уровня полную свободу в их мелком копошении, малопонятном, а нередко — жестоком.
У делдейнов на сей счет были другие соображения. Удачно или умело проведя дальние войны, почти не связанные с Хьенг-жаром, и решив, что не следует упускать шанс (к тому же их громадным армиям нечего было делать после великих побед), они аннексировали нейтральную зону вокруг Водопада, вышвырнули администрацию и полицию прочих заинтересованных сторон и на всякий случай принялись атаковать всех, кто слишком громко выражал неудовольствие, — включая и сарлов. В ходе одного незначительного (для делдейнов) карательного рейда, затеянного, чтобы проучить всяческую мелочь и показать, кто здесь главный, был убит Элим — старший сын Хауска: он возглавлял последний гарнизон сарлов на Девятом, у подножия башни Переметан. Так началась война между делдейнами и сарлами, война между уровнями.

* * *

Анаплиан мягко вышла из сна о Водопаде и необычно медленно обрела полное сознание. Странно, что ей по прошествии стольких лет приснился Хьенг-жар. Когда же это было в последний раз? Она решила не пользоваться невральным кружевом, которое немедленно сообщило бы точную дату — а также о том, что она ела предыдущим вечером, о расположении мебели в комнате, где ей снился этот сон, и о ее спутниках.
Она окинула взглядом широкую пух-кровать. Обнаженный молодой человек по имени Джелтри Скилтц, свернувшись калачиком, сладко спал среди медленно летающих взад- вперед облачков мягкой ткани и чего-то похожего на большие сухие снежинки. Несколько снежинок, кружась, пролетели мимо его все еще очень привлекательного лица (хотя, на взгляд Анаплиан, подбородок был недостаточно мужественным), аккуратно миновав нос и рот. Анаплиан снова вернулась к своему сну, а через сон — к первому посещению Водопада.
Она побывала там еще только один раз — и то после нескольких лет просьб; это было за год до гибели Элима и начала той войны, которая теперь, видимо, подходила к концу. Тогда она все еще оставалась девчонкой, хотя и думала о себе как о зрелой женщине, убежденная, что у нее все уже позади. Хьенг-жар произвел столь же сильное впечатление, как и в первый раз, — он был все таким же, хотя и совершенно другим. За прошедшее время (около десяти стандартных лет, сказала бы она теперь) бездна отступила почти на семьсот метров вверх по течению, обнажив новые кварталы очаровательных и гротескно-разнообразных зданий и сооружений. Да и форма Водопада тоже изменилась до неузнаваемости.
Со свода Девятого он наверняка выглядел примерно так же, как раньше (узнаваемая котловина в виде растрескавшейся чаши, выеденная часть суши), но вблизи оказался другим. Все, что там было прежде, унесла вода, смыла вместе с илом, грязью, песком, породой и камнями в удаляющееся морщили же оно валялось, разбитое и перекошенное, среди сильного, широкого потока, утыканного и окаймленного песчаными банками и печальными обломками строений.
Теперь, оглядываясь назад, Анаплиан понимала, что намерения делдейнов отчасти были очевидны уже тогда. Везде мелькали люди в форме, ощущалось недовольство делдейнов тем, что другие смеют им указывать — на уровне, который делдейны, похоже, считали теперь своим. А все из-за какого-то идиотского договора, подписанного в минуту слабости.
Она уже была достаточно взрослой, чтобы обращать внимание на такие вещи, хотя и недостаточно, чтобы проанализировать ситуацию, увязать ее с общей обстановкой, действовать по обстоятельствам. У нее вдруг мелькнула мысль: будь она тогда в состоянии оценить все опасности — могло бы это что-нибудь изменить? Сумела бы она предупредить отца, смогла бы привлечь его внимание к этим угрозам?
Предупреждения, конечно, поступали. Шпионы сарлов, а также дипломаты на самом Водопаде, в Суллире — столице провинции и при делдейнском дворе, как и во многих других местах, сообщали о царивших там настроениях и о приготовлениях к войне, но их депеши оставляли без внимания. Таких сообщений поступало много, и часто они противоречили друг другу: одни были просто ошибочны, другие приходили от агентов и официальных лиц, склонных преувеличивать собственную важность и заслуги, а третьи были намеренной дезинформацией со стороны противника. Нужно было сортировать их и выбирать нужное, что грозило ошибкой.
Даже ее отец, хотя и ставший к тому времени мудрым воином, иногда был необъективен: он слышал то, что хотел слышать, а не то, что ему говорили. В то время он меньше всего хотел слышать о войне с делдейнами; у него и на Восьмом врагов было пруд пруди, и сарлы были совсем не готовы сражаться с превосходящими силами Девятого.
Нет, не стоило обманывать или корить себя. Даже если бы у нее хватило ума сделать предупреждение, ничего бы не изменилось. И потом, когда это Хауск обращал внимание на слова юной девушки?

* * *

Она лежала без сна в своей каюте, юный Скилтц крепко спал рядом. Замаскированная ракета с разумом автономника тоже фактически спала внутри шкафа, надежно упрятанная в сумку. Анаплиан все еще могла пользоваться невральным кружевом, поскольку находилась на корабле, а значит — в пределах галактабазы данных Культуры. Поэтому она попросила спроецировать на дальнюю стену спальни изображение реального звездного поля впереди корабля.
Судно двигалось с умеренной скоростью. Звезды казались почти неподвижными. Анаплиан вглядывалась в скопление крохотных светлых точек, зная, что Мезерифина — звезда, вокруг которой вращался Сурсамен, — пока еще очень далеко и, скорее всего, не видна. Она не задавала вопросов о Мезерифине, не спрашивала, в каком направлении та находится, не просила выдать изображение, а просто наблюдала, как медленно-медленно падают звезды, думала о доме и постепенно погрузилась в сон без сновидений.

14. ИГРА

— Тохо! Ставлю крону против самой мелкой монеты, что ты ее уронишь!
— Принимаю, хоть ты и порядочная скотина, Хондас, — сказал сквозь зубы господин, которому предложили пари.
Он установил палку и кружку у себя на подбородке и замер. Хохотушка-служанка наполнила кружку пивом почти под завязку. Его друзья улюлюкали, смеялись и выкрикивали оскорбления. Яркий свет Пентрла, взошедшего впервые после смерти короля, лился сквозь высокие окна в прокуренный — хоть топор вешай — зал «Плача позолотчика».
Орамен с улыбкой наблюдал за происходящим. Они провели здесь большую часть дня. В игре участвовали пиво, палки, балконы по сторонам главного зала и две девушки-служанки. Игрок вставал под балконом с одной стороны, держа кружку на палке, установленной у него на подбородке. Девушка на балконе наливала пиво, и надо было пройти в другой конец зала, чтобы служанка на втором балконе взяла кружку и отнесла ее вниз — на распитие.
Игра была нелегкой. Большинство участников пока что расплескивали пиво на себя, многие совсем промокли и разделись до пояса. Для игры брались кожаные кружки, пропитанные специальным составом, а не керамические или стеклянные: при падении на голову последствия были не столь плачевны. Балансировать становилось все труднее — игроки и пол все больше пропитывались пивом. Всего сорвиголов собралось около двадцати, включая Орамена и Тоува Ломму. В воздухе висели дым и смех, грубые шутки, запах разлитого пива.
Тохонло, старший из всех и самый высокопоставленный (не считая Орамена), медленно отошел от балкона и стал осторожно пересекать зал. Кружка покачивалась и описывала небольшие круги. Немного эля пролилось прямо на лоб Тохонло. Остальные заревели и затопали ногами, но он только моргнул, отер пиво с глаз и продолжил движение. Кружка на шесте выровнялась. Топанье стало громче и — ненадолго — более стройным.
Тохонло приблизился к противоположному балкону. Хорошо сложенная служанка в платье с низким вырезом перегнулась над перилами, вытянув руку, и готовилась схватить покачивающуюся кружку. Мужчины внизу радостно давали понять, что восхищены ею до невозможности.
— Давай, Тохо, смочи ей сиськи!
Кружка наклонилась и коснулась вытянутых пальцев девушки. Та схватила ее и подняла, негромко ойкнув, потому что чуть не кувырнулась через перила, — но все-таки сумела оттолкнуться и подалась назад. Раздались громкие одобрительные крики. Тохонло опустил подбородок, уронил палку, схватил ее наподобие меча и сделал выпад в сторону тех, кто шумел больше всего, когда ему нужно было сосредоточиться. Его товарищи притворились, будто напуганы, вопя и хватаясь за голову.
— Орамен! — воскликнул Тоув, хлопнув принца по спине и шлепаясь на скамью рядом с ним. Он со стуком поставил на стол две кожаные кружки, расплескав их, и ущипнул приятеля за руку, — Теперь твоя очередь.
— Я же сказал, что больше не хочу пить, — Орамен поднял кружку и помахал ею перед потным лицом Тоува.
Тот придвинулся ближе к принцу — в зале стоял несусветный шум.
— Что?
— Не бери в голову, — сказал Орамен, пожав плечами, отодвинул пустую кружку и отхлебнул из новой.
— Ты должен! — прокричал ему Тоув, наблюдая, как еще один из их компании ставит палку себе на подбородок и ждет, пока девушка наверху не наполнит кружку. Тем временем с балкона спустилась вторая служанка и отдала Тохонло кружку с элем, которую он донес от одного балкона до другого. Потом девушка развернулась и направилась назад на балкон, уворачиваясь от шлепков по мягкому месту. — Ты должен! — повторил Тоув. — Давай! Попробуй! Давай же!
— Я обольюсь.
— Что?
— Обольюсь, — ответил Орамен, перекрикивая шум. Собравшиеся громко и ритмично хлопали в ладоши.
— Конечно, обольешься — в этом-то все и дело!
— Нужно было надеть мундир похуже.
— Тебе вовсе не весело! — сказал Тоув, пододвигаясь к Орамену так близко, что тот ощутил запах его дыхания.
— Разве?
— Нужно почаще развлекаться, принц!
— Правда?
— Я тебя почти не вижу! Черт побери, когда мы в последний раз ходили к шлюхам, а?
— Что-то и не припомню.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе это надоело?
— Что «это»?
— Девки!
— Не говори глупостей.
— Уж не потянуло ли тебя на парней?
— Совсем нет.
— Значит, тебе не хочется трахать парней?
— Упаси господь.
— Так в чем же дело?
— У меня есть другие дела, Тоув. Я бы не прочь проводить с тобой больше времени, но...
— Ты, по-моему, становишься трахарем мужиков, а такие еще хуже сраных республиканцев.
— Слушай, я же сказал: нет.
— Я тебя люблю, принц, серьезно, но этих сраных гомосеков ненавижу.
— Тоув, я тебе верю. Трудно не поверить тебе. Не нравится мне трахать парней. Правда. Просто запомни это.
— Тогда давай с нами. Давай веселиться!
— Хорошо. Обещаю.
— Обещаешь?
— Ты меня слушаешь или нет? Я сказал — обещаю. А теперь прекрати...
Они не видели, как началась драка, но в воздухе вдруг замелькали кружки и бокалы, мужчины сцепились друг с другом. Ножи положено было оставлять у дверей, но Орамену показалось, что в этом мельтешении под лучом солнца мелькнула сталь. Они с Тоувом инстинктивно подались назад, схватив свои кружки, когда некто плотный и хорошо сложенный налетел на них, то ли оступившись, то ли упав.
Их скамья соединялась со стоявшим впереди столом, а потому всё, включая принца с Тоувом, полетело кувырком. Но в момент падения здоровяка Орамен вспомнил, что скамья и стол составляют одно целое, и, подняв ноги, стал поворачиваться на заднице. Тот ударился спиной и головой о пустую скамью и о заставленный стол. Орамену удалось вывернуться, а скамья и стол, перевернувшись вместе с Тоувом, врезались в такое же посадочное место. Раздались проклятия. Орамену даже удалось спасти почти весь эль. Кружки на столе и та, что была в руке Тоува, перевернулись, большая часть пива пролилась на сидевших позади. Те выразили искреннее и весьма красноречивое негодование. Тоув обменялся с ними любезностями.
— Ах ты сука!
— Да пошел ты в жопу!
Орамен встал, но тут же пригнулся. Там, где только что была его голова, просвистела кружка.
Тоув все еще выяснял отношения. Орамен отхлебнул пива, посмотрел, не летит ли в него что-нибудь еще, и отошел назад. Драка шла неслабая. Ему нравилось смотреть, как дым вроде бы рассеивается, расступается, когда сквозь него летят люди. Два коренастых рыцаря выбрались из свалки, оказались между облитыми клиентами и Тоувом и ненадолго сцепились с ним. Высвободившись, Тоув метнулся к принцу, стряхивая пиво с мундира.
— Сматываемся, — сказал он, хватая приятеля за руку. — Ступай за мной.
— Что? — недовольно запротестовал Орамен. — Мне только-только стало интересно.
— Еще успеешь. А теперь бежим.
Тоув потащил его за рукав, огибая дерущихся. Две служанки визжали на балконах, подбадривая драчунов, кляли их, швыряли как пустые, так и полные кружки в толпу. Принц и Тоув протискивались к задней двери, которая вела во двор и к туалетам.
— Но тут так весело! — кричал Орамен, все еще пытаясь высвободиться.
— Тут могут быть анархисты. Уходим.
Рядом с головой Орамена ударился о стену и разбился стакан.
— Черт! — вздохнул принц, — Ладно, идем.
— Вот умная мысль. Лучше поздно, чем никогда.
Они побежали по ступенькам вниз. Остановившись в узком проходе, Тоув сказал:
— После тебя, прин...
— Да прекрати ты. — Орамен толкнул его вперед.
Оба вывалились через дверь во двор таверны, залитый ярким солнечным светом. Орамену ударил в нос резкий запах — неподалеку располагалась дубильня. Тут из-за двери вынырнул человек и вонзил длинный кинжал в живот Тоува, а потом резко дернул клинок вверх.
— Нет, не меня! — успел выкрикнуть Тоув, оседая на землю.
Незнакомец обогнул его — оказалось, что он не один, а с напарником, — и, вытащив клинок из тела, направил его на принца.
Орамен уже некоторое время держал руку на пояснице, засунув ее под мундир и рубашку и чувствуя тепло пистолетной рукояти. Он вытащил оружие, другой рукой спустил предохранитель, как делал это сотни раз у себя в спальне, и выстрелил в лицо человеку с кинжалом.
На лбу нападавшего возник круглый рот, который послал кровавый воздушный поцелуйчик, волосы на затылке подпрыгнули, и оттуда хлынул розовый фонтанчик, похожий на харкотину чахоточного. Человек стал падать назад, словно на нем был ошейник, поводок которого рвануло беснующееся животное, затем дернулся и упал, ударившись о землю лопатками и головой. Глаза его уставились в яркое небо. Второй вздрогнул, услышав невыносимо громкий выстрел, и замедлил свое движение — может, даже сделал полшага назад. Этого хватило. Орамен развернулся и выстрелил ему — расстояние на этот раз оказалось чуть больше — в грудь. Сбитый с ног, тот остался сидеть на усыпанных соломой и пометом неровных камнях двора.
От грохота выстрелов у Орамена зазвенело в ушах.
Тоув медленно шевелился, истекая кровью: просачиваясь между булыжниками, та расчерчивала мощеный дворик наподобие разграфленной бумаги. Первый из нападавших лежал на спине совершенно неподвижно, устремив глаза вверх. Второй сидел ровно, вытянув перед собой ноги, рядом лежал выпавший из руки кинжал. Обеими руками он закрывал маленькую рану на груди, устремив взгляд на булыжники между собой и принцем. Кажется, он икал. Орамен не знал, что делать. Мысли его путались, а потому он шагнул вперед и выстрелил сидящему в голову. Тот упал так, будто сам придал себе ускорение, решив, что гравитации недостаточно. Орамен почти не слышал удара о камни — в ушах у него звенело.
Больше вокруг никого не было. Орамен тоже сел, чтобы не упасть. После грохота двор казался очень тихим.
— Тоув? — сказал он.
Тоув перестал шевелиться. Линии между булыжниками постепенно краснели — кровь уже дошла до вытянутых ног Орамена. Он отодвинул их, чтобы не замочиться, и дрожь прошла по его телу. До него доносился шум, который он принял за звуки все той же потасовки в таверне.
— Тоув? — повторил он.
В этом ярком, солнечном месте было на удивление холодно.
Во дворе стали собираться люди.

* * *

Делдейны выкопали на всей своей территории множество каналов и широких, наполненных водой рвов, чтобы замедлить наступление сарлских наземных частей. Но на выбранном сарлами направлении атаки, определявшемся местонахождением башни, по которой они спустились, лежало только одно такое препятствие. Они уже отбили массированную атаку пехотинцев и гренадеров на каудах и лиджах — вскоре после того, как их застала ночь неподалеку от Иллсипина. Делдейны атаковали в боевом порядке, но в конце концов бежали (те, кто мог бежать) сломя голову. Сражались они храбро, а храбрее всех — гренадеры, которые нанесли немалый ущерб вражеской технике и войскам, особенно когда взорвалась емкость с роазорилом. Но делдейны ничего не могли противопоставить массированной стрельбе с земли: медлительные животные со всадниками становились легкой добычей для пехоты, как плотная стая птиц — для охотника.
Пока делдейнские летуны не обратились в беспорядочное бегство, воздушные силы сарлов большей частью следовали в арьергарде. Теперь они бросились вслед за противником, изматывая его солдат, добивая, расстреливая прямо в воздухе, если те оказывались слишком храбры или глупы. Армия привела себя в порядок и продолжила наступление по пути, усеянному трупами людей и крылатых животных. По подсчетам тила Лоэспа, на каждого погибшего сарла приходилось не менее дюжины убитых врагов.
В одном месте им попалась груда переломанных костей, сочащихся хрящей и остатков кожистых крыльев, а среди всего этого — еще живой наездник. Тил Лоэсп сам заметил движение, когда его штабная машина проезжала мимо, приказал остановиться и отделить тяжелораненого летуна от мертвого животного. И хотя никто не проявлял намеренной грубости, делдейн от невыносимой боли испускал громкие крики. Летуна подняли на борт и посадили на носилки в задней части открытого автомобиля, где им занялся доктор. Одновременно переводчик принялся расспрашивать его о боевом духе и численности оставшихся сил Делдейна. Солдат, чувствуя, что его рана смертельна, нашел в себе силы оттолкнуть доктора и перед смертью плюнуть переводчику в лицо. Лоэсп приказал без церемоний сбросить тело с машины.

* * *

Огромная долина тянулась до самого горизонта во всех направлениях. Слева от них, километрах в двадцати, протекал Сульпитин. Наконец они добрались до широкого канала — последнего оборонительного рубежа между ними и областью, в которой находился Рассель, столица делдейнов. На голубом, слишком голубом небе стояли высокие розоватые облака. Делдейны оставили на дальнем от столицы берегу кое-какие сухопутные силы, но большая их часть за ночь резво переправилась на лодках обратно. Траншеи у делдейнов были неглубокие и без брустверов, а берега плохо сооруженного канала постоянно осыпались, оставляя по всей его длине песчаные отмели. Вода так или иначе уходила, и только дополнительный питающий канал и поспешно сооруженный водоотвод вверх по течению Сульпитина обеспечивали наполнение этой импровизированной водной преграды. Но сарлские саперы уничтожили их этим утром, и вода вернулась в главную реку или просто ушла в пески.
С другой стороны канала велся беспорядочный артиллерийский огонь. Но орудия стояли далеко от берега, и получались сплошь недолеты, да и наводки, казалось, не было. Сарлы главенствовали в воздухе, и ни один делдейнский летун не поднялся с земли, чтобы встретить их патрули, разведчиков и наводчиков. Артиллерия сарлов большей частью была еще на подходе, и первые батареи только начинали пристреливаться, пытаясь нащупать дальность. Тил Лоэсп с биноклем стоял на невысокой песчаной берме, прислушиваясь к звуку разрывов. Пушки бухали часто, почти ритмично, словно стреляла рота хорошо обученных солдат, хотя пушечные выстрелы звучали глуше. Подобные частота и регулярность были хорошим знаком. Наводчики летали в своих квадратах, поворачивались, закладывали виражи, подавали оптические сигналы, корректируя стрельбу. Места падения снарядов на другой стороне определялись по далеким облачкам песка и медленно плывущей пыли.
Появился Уэрребер на своем паровике, выпрыгнул из машины и поздоровался с некоторыми офицерами из штаба тила Лоэспа, держась на уважительно-почтительном расстоянии от их начальника, а потом, печатая шаг, подошел к нему.
— Вопрос вот в чем, — резко сказал он. — Мы ждем, пока вода спадет, или же атакуем немедленно?
— А когда она спадет в достаточной мере? — спросил тил Лоэсп.
— Возможно, до начала следующей короткой ночи, когда зайдет Узретин. Ночь будет совсем короткой — всего три часа.
Потом восходит Трескер. Инженеры клянутся, что успеют к этому времени. Отдельные участки русла могут остаться заиленными. Кое-где канал можно перейти вброд уже сейчас.
— А мы в состоянии выявить, где какие участки?
— Мы пытаемся. — Фельдмаршал кивнул, указывая на особенно крупного кауда с двумя всадниками, который низко летел над отступающими водами. — Вот один из инженеров — он осматривает местность сверху. Большинство их считает, что нужно дождаться восхода Трескера. Это благоразумно. Даже если нам удастся найти сейчас несколько сухих мест, атакующие части будут слишком скученны и уязвимы. Лучше наступать широким фронтом.
— Но разве не выгоднее начать наступление как можно скорее? — спросил тил Лоэсп, — Если все наши силы готовы, я думаю, нам следует это сделать.
— Возможно. Похоже, у них маловато людей на том берегу, хотя у нас есть сообщения о множестве дорог и подходов. Не исключено, что они там. И глубоко зарылись в землю.
— А рвы по эту сторону — они ведь примитивные и неглубокие?
— Да. Но это вовсе не означает, что на другой стороне так же. Может, они оставили рвы в таком виде, чтобы ввести нас в заблуждение.
— Я думаю, мы слишком уж осторожны, — сказал тил Лоэсп. — Чем дольше мы ждем, тем больше у них времени, чтобы собрать наличные силы.
— Но и наши подкрепления тоже подтягиваются. А если будут подходить части противника, мы заметим. Но пока разведчики ни о чем таком не сообщают. Впрочем, туман от Водопада слишком густой, и дальше тридцати километров мы ничего не видим. Речные туманы, возможно, позднее ухудшат видимость и здесь, особенно ранним утром Трескера. Но мы сможем воспользоваться этим к своей выгоде.
— Я считаю, что мы должны атаковать сейчас.
— Если у них достаточно войск, — Уэрребер кивнул на противоположный берег, — то немедленная атака может стоить нам проигрыша войны.
— Вы слишком осторожны, Уэрребер. Они сломлены. Мы должны воспользоваться взятым темпом. Даже если они хорошо подготовлены и временно отбросят нас, война не будет проиграна. Сейчас даже на земле противника мы можем позволить себе большие потери, чем он.
— К чему такая спешка? К чему вообще нести потери? Всю ночь мы будем вести непрерывный артобстрел, а к утру бросим в наступление подавляющие силы и легко их сломим. Людям и технике так или иначе нужен отдых, тил Лоэсп. Атаковать с ходу — безрассудство, велик риск больших потерь. Мы можем отразить любую их атаку, но только в том случае, если наши силы не будут рассеяны.
— И однако, чтобы не терять темпа — пусть даже на том берегу придется остановиться и перевести дыхание, — мы предпримем атаку, как только выявим пригодные для переправы места.
Уэрребер распрямил плечи и вытянулся во весь рост, глядя на тила Лоэспа поверх своего громадного крючковатого носа.
— Я вас не понимаю, тил Лоэсп. Сначала вы даете им отсрочку, выбрав этот обходной маршрут, а потом заставляете нас мчаться быстрее лиджа.
— Таким образом я сохраняю баланс.
Фельдмаршал холодно посмотрел на него.
— Я не советую вам проводить эту атаку, тил Лоэсп.
— Я понял. — Тил Лоэсп ехидно улыбнулся. — И тем не менее.
Уэрребер бросил взгляд на бескрайнюю равнину сверкающего песка, на водную рябь у другого берега и вздохнул.
— Как угодно, ваше превосходительство, — сказал он, чуть поклонился, повернулся и пошел прочь.
— Минуточку, фельдмаршал.
Уэрребер повернулся и посмотрел на него хмурым взглядом.
— Пленных не брать, — велел тил Лоэсп. — Кроме нескольких — для допроса.
Уэрребер смотрел на него несколько мгновений, потом чуть заметно поклонился и вновь отвернулся.

* * *

— И вы не убивали прежде? — спросил Фантиль.
— Конечно нет!
— И никогда не пускали кровь, не участвовали в драках?
Орамен покачал головой.
— Да я и к мечу никогда не прикасался. О пистолете уже не говорю. Отец не хотел, чтобы я становился воином. Эту судьбу он готовил Элиму. В запасе был Фербин, хотя и мало подходил для этого — наверное, потому, что отец целиком сосредоточился на Элиме. Отец чувствовал, что Фербин разложился, прошел путь от зрелости до гнилости еще до того, как окончательно стал мужчиной. Я был слишком юн для бойца, когда отец отводил для нас роли и планировал будущее. Предполагалось, что я стану ученым, мыслителем, аналитиком, футурологом.
Орамен фыркнул. Фантиль налил еще немного холодного, сладкого вина в его хрустальный бокал. Они сидели в личных апартаментах секретаря двора. Орамен не знал, с кем поговорить после покушения. Постепенно его мысли обратились к Фантилю.
— Значит, вы повели себя на редкость умело, так? — сказал Фантиль, — Многие мужчины, считающие себя храбрецами, в подобных случаях проявляют трусость.
— Сударь, вы что — не слышали? Я чуть сознание не потерял. Мне пришлось сесть, чтобы не упасть. И потом, у меня был пистолет. Иначе я бы не сидел сейчас с вами. И не смог бы даже защитить себя, как подобает благородному человеку.
— Орамен, — мягко сказал Фантиль, — вы все еще молоды. И потом, вы ведь не забыли вооружиться. Благоразумное решение, не правда ли?
— Оказалось, что благоразумное. — Орамен приложился к бокалу.
— Тех, кто напал на вас, не особенно заботил этикет.
— Вот уж точно. Я так думаю, они предпочли нож пистолету только потому, что выстрелы разнеслись бы на полгорода. Если, конечно, нападавшие не были голубых кровей, — ухмыльнулся Орамен. — Такие презирают пистолеты, считая достойным оружием лишь клинок. Хотя, кажется, на охоте ружье сейчас используют в любом захолустье.
— И они убили вашего лучшего друга.
— Да, Тоува... Зарезали. Он был очень удивлен, — с горечью сказал Орамен. На его лбу появилась морщинка. — Очень удивлен... — задумчиво повторил он.
— Не вините себя, — сказал Фантиль, и тут пришел его черед хмурить лоб. — Что?
Орамен покачал головой.
— Просто вспомнил, как Тоув сказал «Не меня», когда... — Он отер рукой лицо. — И до того, у двери... — Несколько мгновений он смотрел в потолок, потом решительно тряхнул головой. — Нет. Что я говорю? Он был моим лучшим другом. Он не мог. — Его пробрала дрожь, — Какое несчастье — человек умирает, спасая меня, а я еще обвиняю его.
И принц снова приложился к бокалу.
— Полегче, молодой человек. — Фантиль с улыбкой кивнул на бокал.
Орамен тоже посмотрел на бокал, желая что-то возразить, но потом поставил его на стол между собой и Фантилем.
— Это я виноват, Фантиль, — сказал он. — Я пропустил Тоува перед собой там, у двери, и сделал глупость — прикончил того, которого ранил в грудь. А так можно было бы узнать, кто их подослал.
— Думаете, кто-то их подослал?
— Вряд ли они караулили у двери, ожидая первого встречного, чтобы его ограбить.
— Тогда кто же?
— Не знаю. Я размышлял над этим, но понял, что подозреваемых чертовски много.
— Кто они?
Орамен посмотрел на собеседника.
— Те, о ком вы подумали.
Фантиль выдержал взгляд принца и кивнул.
— Да-да. Но кто именно?
Орамен покачал головой.
— Делдейнские шпионы, республиканцы, радикальные парламентарии, семья, когда-то заимевшая зуб против королевской фамилии, обанкротившийся букмекер, который принял меня за Фербина. Кто знает? Или даже анархисты... хотя они, похоже, больше существуют в голове их непримиримых противников.
— Кто больше всего выигрывает в случае вашей смерти? — поинтересовался Фантиль.
Орамен пожал плечами.
— Рассуждая строго логично, наверное, тил Лоэсп. — Он посмотрел на секретаря, который встретил его взгляд с привычно-безучастным выражением. Орамен снова покачал головой. — Да, я о нем подумал, но если не доверять ему, кому тогда доверять? Вам, Харн, Тоуву — да примет МирБог его душу — всем. — Орамен сложил пальцы в кулак и ударил ближайшую подушку, — Зачем я убил того раненого? Нужно было оставить его в живых! — Он уставился на секретаря. — Уж я бы сам вытащил правду из этого пса — хоть клещами, хоть раскаленным железом.
Фантиль на мгновение отвел взгляд.
— Ваш отец чурался подобных методов. И прибегал к ним лишь в самых крайних случаях.
— Что ж, — сконфуженно проговорил Орамен, — я полагаю, таких... вещей следует избегать. Лучше их... поручать кому-нибудь.
— Нет, — сказал Фантиль. — Он мог при этом присутствовать, да... Но это единственное, насколько мне известно, что вызывало у него тошноту.
— Да, конечно, — сказал Орамен с внезапным смущением. — Честно говоря, сомневаюсь, что я смог бы это сделать. Я бы упал в обморок. Или убежал. Точно-точно.
Он снова наполнил свой бокал и снова поставил его.
— Вам понадобится новый конюший, принц, — сказал Фантиль, явно желая сменить тему. — У верен, вам его скоро подберут.
— Наверняка это сделает экзалтин Часк, — сказал Орамен. — Тил Лоэсп оставил меня на его «попечение», пока сам отсутствует. — Он покачал головой.
— Пожалуй. Однако позвольте подать идею. Предложите экзалтину человека, выбранного вами.
— Но кого? — Орамен посмотрел на секретаря. — У вас есть какие-то соображения?
— Есть, ваше высочество. Граф Дроффо. Он молод, но умен, серьезен и надежен, предан вашему покойному отцу и королевской фамилии. А кроме того, он лишь недавно появился в Пурле и — как бы это сказать? — не полностью заражен цинизмом двора.
Орамен задержал взгляд на Фантиле.
— Дроффо. Да. Я помню его со дня смерти отца.
— И к тому же, ваше высочество, пора вам обзавестись собственным преданным слугой.
— Прекрасно, организуйте и это, пожалуйста. — Орамен пожал плечами. — Должен ведь я кому-то верить, секретарь двора. Я решил верить вам. — Принц допил свой бокал, — Вот сейчас я верю, что вы наполните мой бокал, — хихикнул он.

* * *

Битва на канале не стала ни катастрофой, как опасался Уэрребер, ни легкой прогулкой, как полагал тил Лоэсп. Они потеряли больше техники и людей, чем — по представлениям фельдмаршала — требовалось для переправы на другую сторону, где пришлось остановиться, перегруппироваться и дождаться обозов. На это ушло не меньше времени, чем если бы они дождались рассвета и атаковали по широкому фронту после интенсивной ночной артподготовки и, возможно, под прикрытием утреннего тумана. Вместо этого они наступали тремя клиньями по трем длинным бродам со стоячей водой и влажными песками — и при такой концентрации живой силы понесли немалые потери от пулеметного огня и мин, вылетавших из замаскированных, глубоко вкопанных в землю минометов.
Однако сражение они выиграли, заплатив убитыми и ранеными солдатами за сэкономленные снаряды. Уэрребер считал это позорной, возмутительной сделкой — ведь не было нужды спешить с атакой. Тил Лоэсп считал такую сделку приемлемой.
Фельдмаршал утешал себя мыслью, что от приказа до его исполнения довольно далеко. Зная о приказе «пленных не брать», многие военные предпочитали разоружать захваченных делдейнов и отпускать на все четыре стороны. Уэрребер закрывал глаза на такие нарушения дисциплины.
У него произошла еще одна стычка с тилом Лоэспом — по поводу разделения армии. Регент хотел послать изрядную часть войска для захвата колонии Хьенг-жар, а фельдмаршал полагал, что нужно собрать все силы в кулак для атаки на столицу, где сосредоточились оставшиеся части делдейнов. Последнее слово опять осталось за регентом.
Уменьшенная армия, разделившись на три части, вновь растянулась в походную колонну. Отныне целью был штурм делдейнской столицы.

15. «СОТЫЙ ИДИОТ»

Увидев рыцарей Воллирда и Баэрта, Фербин сразу же понял, что эти двое посланы убить его. Он прекрасно знал их. Рыцари охраняли изнутри дверь помещения, в котором расправлялись с его отцом, — стояли и смотрели, как тил Лоэсп жестоко убивает их короля. Того, что покороче, пошире в плечах, помощнее, звали Баэртом — именно его тогда узнал Фербин. Другой, повыше и потоньше, — Воллирд — слыл ближайшим соратником тила Лоэспа. Фербин был полностью уверен, что именно Воллирд стоял по другую сторону дверного проема, хотя Фербин и не разглядел его лица.
— Господа, — сказал Воллирд, едва кивая и ехидно улыбаясь.
Баэрт — тот, что покороче и пошире в плечах, — не произнес ни слова.
Эта парочка появилась в просторном переполненном зале, располагавшемся у выхода из башни, откуда только что вывели Фербина и Холса. Окт продолжал требовать документы, пытаясь объяснить, почему Фербин и Холс не могут увидеть нарисцинского великого замерина. Двух рыцарей сопровождал нарисцин в сверкающем экзоскелете из золота и драгоценных камней. На рыцарях были гетры и длинные мундиры под плащами, а на поясе — мечи в ножнах и кобуры.
Фербин не ответил — просто смотрел на рыцарей, навсегда фиксируя в своей памяти их лица. Он чувствовал, как начинает дрожать, как учащается его пульс, как из самого нутра ползет холодок. Фербин разозлился на предательское тело и попытался расслабиться, дышать ровно, всем своим видом демонстрировать полнейшую естественность.
— А вы, господа, — спросил Холс, не снимая пальцев с рукояти длинного ножа, — вы кто такие будете?
— Документы прошу, — безнадежным голосом сказал окт рядом с Холсом и Фербином.
Рыцарь — тот, что повыше, — посмотрел на Фербина и сказал:
— Будьте так добры, сообщите вашему слуге, что мы не отвечаем щенкам в присутствии их хозяев.
— Мой слуга — человек чести и достоинства, — сказал Фербин, стараясь говорить ровным голосом. — Он может разговаривать с вами на любой манер, как сочтет нужным, а вы, клянусь господом, должны быть благодарны даже за малейшую обходительность, какой он удостоит вас, ведь вы не заслуживаете и капли ее. Я бы на вашем месте не отказывался и от крошечной частицы внимания, потому что, поверьте мне, настают суровые времена.
На лице невысокого появилось свирепое выражение, рука его потянулась к мечу. Во рту у Фербина пересохло; он ясно понимал, насколько противник превосходит их в вооружении. Рыцарь повыше, казалось, был удивлен и немного уязвлен.
— Ваше высочество, эти слова несправедливы по отношению к тем, кто желает вам только добра.
— Кажется, я знаю, какого рода добра вы нам желаете. Но я намерен избегать ваших любезностей.
— Ваше высочество, — высокий снисходительно улыбнулся, — нас послал нынешний законный правитель нашего общего отечества. Он желает вам только блага и хочет оказать помощь в вашем путешествии. Я сожалею о недопонимании, которое заставило плохо о нас подумать еще до того, как мы с вами были представлены друг другу. Меня зовут Воллирд из Сурньера. Я рыцарь двора. Мой товарищ — Баэрт из Харвина, удостоенный такой же чести. — Воллирд чуть повернулся и указал на невысокого, не отрывая взгляда от лица Фербина. — Мы здесь, чтобы служить вам, мой добрый господин. Умоляю вас, воздайте нам должное, хотя бы по той причине, что здесь, на глазах у наших иноземных друзей, мы можем повредить репутации всего нашего народа, если покажемся вздорными или раздражительными.
Воллирд махнул в сторону окта и нарисцина, блестящих и неподвижных. Взгляд его по-прежнему был устремлен на Фербина.
— Если вы здесь, чтобы служить мне, — ответил Фербин, — немедленно оставьте нас и передайте послание от меня вашему господину, который есть не законный правитель, а всего лишь куча дерьма, если не хуже. Послание будет таким: «Я уезжаю лишь для того, чтобы вернуться, а когда вернусь, он получит столько же почета и уважения, сколько проявил к моему отцу в миг его смерти».
Кончик темной брови Воллирда чуть-чуть — едва заметно — дернулся, что говорило об удивлении: знак еле видный, но Фербин был рад обнаружить даже такой. Он знал, что мог бы сказать и больше, но также знал с какой-то фантастической уверенностью, что эти слова нужно приберечь на потом. Возможно, когда-нибудь новые откровения, подробности навсегда запечатленной в его памяти сцены в полуразрушенной фабрике смогут принести ему огромную пользу, а не просто выведут из равновесия этих двоих.
Воллирд помолчал, потом улыбнулся и сказал:
— Ваше высочество, мы все еще не понимаем друг друга. Мы здесь, чтобы помочь вам, проводить вас отсюда. Таково наше искреннее желание, таков отданный нам строгий приказ. — Он широко улыбнулся и добродушно развел руки. — Мы желаем лишь одного — проводить вас. Вы покинули свою землю и свой уровень в спешке, без предупреждения, и мы только хотим помочь вам проделать путешествие, на которое вы решились. Не стоит спорить.
— Мы хотим разного... — начал было Фербин, но тут коротышка Баэрт, который последние минуты усиленно хмурился, сказал вполголоса, словно обращаясь к самому себе:
— Хватит болтать. Сейчас узнаешь, чем это пахнет, сучий потрох.
Он выхватил меч и сделал выпад в сторону Фербина. Тот начал отступать, а Холс выступил вперед, левой рукой как бы отодвигая Фербина назад. Правая его рука, описав полукруг, выхватила короткий нож, метнула его и...
Одна из конечностей нарисцина ухватила летящий нож совсем рядом с телом Баэрта, а другая нога вытянулась перед ним. Рыцарь распростерся перед Холсом, который ударил каблуком по запястью упавшего и вывернул меч из хрустнувшей руки. Баэрт вскрикнул от боли. Воллирд потащил свой пистолет.
— Прекратить! — сказал нарисцин. — Прекратить! — повторил он, когда Холс одной рукой попытался заколоть распростертого рыцаря, а другой — выхватить пистолет.
Меч был выбит из его руки октом, а нарисцин развернулся и с резким вздохом вышиб пистолет из пальцев Воллирда. Пистолет и меч, лязгая, покатились в разные стороны.
— Прекратить враждебные действия, — сказал окт. — Неподобающее поведение.
Холс стоял и глядел на восьминогого иноземца, тряся правой рукой и дуя на нее так, словно хотел согреть. Он переставил ногу, которой сломал запястье рыцаря, на его шею и теперь давил на нее чуть не всем своим весом. Воллирд тоже тряс правой рукой и бранился.
Фербин наблюдал за происходящим с удивительной отстраненностью, стоя в стороне и не двигаясь, отмечая, кто что делает и где находится чье оружие. Оказалось, он абсолютно четко представлял, где сейчас оба пистолета: один — на полу, другой — все еще в кобуре Баэрта.
С потолка опустился аппарат, похожий на громоздкого нарисцина во всем блеске его разноцветных наград.
— В общественных местах драки запрещены, — громко сказал аппарат по-сарлски — со странным акцентом, но вполне разборчиво. — Я забираю все оружие, находящееся в зоне видимости. Сопротивление повлечет за собой физическую кару, вплоть до приведения в беспамятство и смерти. — Аппарат подобрал меч, а затем пистолет, с присвистом двигаясь по воздуху. Нарисцин протянул ему длинный нож Холса. — Спасибо, — поблагодарил аппарат и вытащил из кобуры пистолет Баэрта, все еще распростертого на полу под пятой Холса.
Изо рта копии нарисцина стало вырываться бульканье. Машина вытащила еще один пистолет, поменьше, из сапога лежащего рыцаря и нашла у него в мундире кинжал и два небольших метательных ножа. У Воллирда, который с гримасой боли нянчил свою правую руку, аппарат отнял меч, длинный нож и кусок провода с деревянными ручками на концах.
— Все нелегальное оружие в зоне видимости изъято, — провозгласила машина.
Фербин обратил внимание, что на почтительном расстоянии собралась небольшая толпа иноземцев — или машин? — и смотрит на них. Аппарат, собравший все оружие, сообщил:
— Ментор нарисцинов по связям с варварами Чилк, здесь присутствующий, принимает на себя условное руководство ситуацией до прибытия надлежащих властей. Все вовлеченные тем временем остаются в прежних позах под моим наблюдением. Невыполнение этого требования повлечет за собой физическую кару, вплоть до приведения в беспамятство и смерти.
Последовала пауза.
— Документы? — обратился окт к Фербину.
— Да подавись ты своими документами! — сказал тот, вытаскивая бумаги из кармана.
Он хотел бросить их в машину, но не стал — вдруг парящий над ними аппарат сочтет это актом насилия?

* * *

— Итак, — сказал сверкающий нарисцин, медленно кружа на расстоянии метра в два и на метр выше их голов, — вы утверждаете, что являетесь сарлским принцем с Восьмого.
— Так и есть, — сухо ответил Фербин.
Они с Холсом стояли в громадном, чуть подсвеченном зеленым помещении, похожем на пещеру. Стены были в основном из необработанного камня. Фербин счел это совершенно неподобающим для столь высокоразвитой — вроде бы — цивилизации. Весь комплекс располагался глубоко внутри утеса — части гигантской скальной пирамиды, посреди колоссального круглого озера, в нескольких минутах лёта от зала, куда они прибыли в самом начале. После того как Воллирда и Баэрта увели, видимо признав их виновными без долгих и нудных формальностей (Воллирд выразил по этому поводу довольно громкий протест), Фербин спросил одну из полицейских машин, нельзя ли поговорить с представителем власти. После экранных переговоров на расстоянии с какими-то персонами, по виду — нарисцинами, принца с Холсом доставили сюда.
Нарисцинский офицер, представленный как действующий кратер-замерин Альвейал Гиргетиони, помещался внутри скелетообразной брони, как и нарисцин, сопровождавший Воллирда и Баэрта. Казалось, ему нравится парить вокруг людей, с которыми он разговаривал, и выше их, вынуждая собеседников крутить головами, чтобы вежливо держать его в поле зрения. Чуть вдалеке другие нарисцины совершали какие-то непонятные действия с люльками, ремнями и отверстиями в земле, наполненными чем-то вроде ртути.
— Эта королевская семья, — продолжил действующий кратер-замерин, — является правящей династией вашего народа и властные должности переходят по наследству. Верно?
Фербин пораскинул мозгами и посмотрел на Холса, который недоуменно пожал плечами.
— Да, — не очень уверенно ответил Фербин.
— И вы заявляете, что были свидетелем преступления на вашем уровне?
— Самого омерзительного и позорного преступления, ваше превосходительство, — подтвердил принц.
— Но вы не желаете разобраться с этим делом на вашем собственном уровне, невзирая на тот факт, что, по вашему же заявлению, являетесь законным правителем, то есть верховным главой исполнительной власти этого государства.
— Я не в состоянии, ваше превосходительство. При малейшей попытке меня убьют, как два этих рыцаря пытались убить меня сегодня.
— Значит, вы ищете справедливости... где?
— Моя сестра связана с империей, известной под названием Культура. Возможно, мне удастся получить помощь там.
— Вы собираетесь отправиться в какую-нибудь часть космоса, на корабль или аванпост, принадлежащий Культуре?
— Прежде всего мы намеревались найти человека по имени Ксайд Хирлис — насколько нам известно, друга нарисцинов. Он знал моего покойного отца, знает меня и все еще испытывает — я надеюсь и верю в это — симпатии к моей семье, королевству и народу. Возможно, он захочет помочь мне в моей справедливой борьбе. Если даже он не сможет посодействовать нам напрямую, то, уверен, будет ходатайствовать за меня перед той частью Культуры, что называется Особыми Обстоятельствами, к которым принадлежит моя сестра. Через него я обращусь к ним и попрошу помощи.
Нарисцин замер в воздухе.
— Особые Обстоятельства? — переспросил он.
— Да-да, — подтвердил Фербин.
— Понятно.
Нарисцин вновь принялся молча фланировать в странно пахнущем воздухе. Два человека терпеливо ждали, крутя головами вслед за описывающим круги существом.
— Кроме того, — добавил принц, — крайне важно доставить послание моему брату Орамену, который сейчас является принцем-регентом. Это необходимо сделать в полнейшей тайне. Однако если бы такое было возможно... надеюсь, всемогущие нарисцины не сочтут, что это ниже их достоинства...
— Думаю, невозможно, — ответил нарисцин.
— Что? Почему?
— Это не наша сфера.
— Почему?
Альвейал Гиргетиони снова замер в воздухе.
— Это вне нашей компетенции.
— Я даже не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Фербин. — Разве не надо предупреждать человека, которому грозит смертельная опасность? Ведь это...
— Господин Фербин...
— Прошу вас называть меня «принц».
— Принц Фербин, — нарисцин возобновил свое неторопливое круговое движение, — существуют правила, подлежащие соблюдению в таких случаях. У нас нет ни права, ни долга вмешиваться в дела развивающихся подопечных. Мы лишь следим за общим направлением, в рамках которого виды наподобие вашего могут достигнуть зрелости, двигаясь по пути прогресса в соответствии с их собственной шкалой развития. Мы здесь не для того, чтобы навязывать кому-то такую шкалу, ускорять или замедлять подобное продвижение. Мы всего лишь поддерживаем общую целостность такого образования, как Сурсамен. Ваша судьба должна оставаться вашей судьбой и, в определенном смысле, пребывать в ваших собственных руках. Мы же, как было сказано, следим за средой в целом, иными словами, за пустотелом Сурсаменом, защищая его любезных обитателей от неподобающего и несанкционированного вмешательства, включая — обращаю на это ваше внимание — хоть бы даже и наше собственное.
— Значит, вы отказываетесь предупредить молодого человека о грозящей ему смертельной опасности? Или передать скорбящей матери, что ее сын жив, когда она оплакивает умершего мужа и вдобавок сына?
— Верно.
— Вы понимаете, что это означает? — спросил Фербин. — Может быть, меня неправильно переводят? Мой брат может умереть. И очень скоро. Он в любом случае умрет до достижения совершеннолетия, когда сможет вступить на престол. Это бесспорно. Он обречен.
— Любая смерть прискорбна, — сказал действующий кратер-замерин.
— Это малоутешительно, ваше превосходительство.
— Утешение не входит в мои функции. Мой долг — констатировать факты.
— Эти факты открывают печальную истину — цинизм и самодовольство перед лицом беспредельного зла.
— Возможно, вам это представляется так. Но факт остается фактом, мне не позволено вмешиваться.
— И что — нет никого, кто мог бы нам помочь? Если мы примем ваш отказ, то неужели на поверхности или где-то еще нет никого другого?
— Не могу сказать. Мне такие неизвестны.
— Понятно, — пробормотал Фербин. — И могу ли я... мы... улететь?
— С Сурсамена? Да, конечно, можете.
— И претворить в жизнь наш план — найти Ксайда Хирлиса и мою сестру?
— Можете.
— При нас нет денег, чтобы заплатить за пролет, — сказал Фербин, — Но, вернувшись...
— Что? А, понимаю. В таких случаях деньги не требуются. Вы можете путешествовать бесплатно.
— Я оплачу, — твердо сказал Фербин, — Просто я не могу сделать это немедленно. Но вы можете поверить мне на слово.
— Да-да. Хорошо. Возможно, в качестве культурного дара, если вы настаиваете.
— Хочу также обратить ваше внимание, — сказал Фербин, показывая на себя и Холса, — мы не имеем ничего, кроме того, что на нас.
— Существуют системы и институты для помощи нуждающимся путешественникам, — сказал офицер, — Вы не улетите без необходимого. Я распоряжусь, чтобы вам его предоставили.
— Спасибо. И опять же щедрое вознаграждение не заставит себя ждать, когда я вступлю во владение тем, что принадлежит мне по праву.
— Премного благодарен, — сказал Альвейал Гиргетиони, — А теперь, если вы меня извините...

* * *

Баенг-йон был типичным сурсаменским кратером — с собственной водой и атмосферой в виде газовой смеси, приемлемой для большинства дышащих кислородом, включая нарисцинов, почти всех пангуманоидов и множество водных видов. Как и большинство других кратеров, он был покрыт разветвленной сетью широких, глубоких каналов, больших и малых озер и других открытых и закрытых водоемов, обеспечивавших жизненное пространство и водные пути для акважителей.
Фербин выглянул из высокого окна в громадном здании-утесе, нависавшем над бухтой широкого озера. Кое-где виднелись холмы с крутыми склонами, вдающиеся в воду скалы и усеянные валунами поля, но в основном — трава, деревья и высокие причудливые здания. Повсюду стояли нелепые обелиски и пилоны — возможно, произведения искусства; почти везде были видны отрезки и петли искривленных прозрачных труб. Гигантский морской обитатель, окруженный стаей существ поменьше (каждое — раза в два больше человека), безмятежно плыл по одному из этих проходов между кричаще красочных зданий, затем мимо какого-то беспарового наземного транспорта, а потом нырнул в широкую чашу и исчез под волнами среди судов экстравагантного вида.
Воздух то и дело прорезали нарисцины в сверкающей оснастке. Вдалеке, над отчаянно высокой и крутой грядой, составленной из крохотных зубчатых, неровных пиков, разнесенных на равные промежутки, медленно двигался воздушный корабль, похожий на морского монстра и размером с облако. И над всем этим сверкало пугающе яркое бирюзовое небо. Гряда явно была стеной кратера. Воздух внутри этой громадной чаши удерживался невидимым щитом. Ярким небо было потому, что громадная линза между солнцем и кратером фокусировала свет, как увеличительное стекло. Фербин подумал, что он не имеет никакого представления о большей части того, что видит. Почти все было до крайности необычным и чужим, и Фербин даже не мог сформулировать вопросы, чтобы получить нужные ответы. Но он подозревал, что если бы даже сумел спросить, то ответов не понял бы.
Холс вышел из своей комнаты, постучав в стену, перед тем как войти. Двери, открывшись, исчезли — убрались в стены, словно лепестки.
— Приличное место, — сказал он. — Правда, ваше высочество?
— Подойдет, — согласился Фербин.
Сюда их проводила одна из полицейских машин. Фербин изнемогал от усталости и, найдя то, что принял за кровать, заснул. Когда он пробудился часа два-три спустя, Холс рассматривал груду всякой всячины в третьей комнате — из пяти, выделенных им. Пока принц спал, другая машина доставила все это добро. Холс сообщил, что дверь в наружный коридор не заперта. Похоже, при желании они могли выходить по своим делам, хотя, подумал Холс, дел у них тут не было никаких.
Теперь у них были одежда и багаж. Холс обнаружил в главной комнате устройство для проецирования разных зрелищ. Представлений было столько, сколько страниц в книге, и они словно разыгрывались прямо в комнате, но все оказались исключительно непонятными. Когда Холс недовольно проворчал что-то на эту тему, с ним заговорила сама комната, спросив, не требуется ли перевод. Он отказался, но теперь остерегался говорить сам с собой.
Еще он обнаружил холодный ящик, набитый едой. Фербин вдруг почувствовал лютый голод, и они от души поели то, что смогли опознать.
— Ваше высочество, вас хочет видеть посетитель, — раздался вдруг приятный голос из ниоткуда, говоривший на сочном сарлском.
— Это говорит сама комната, — прошептал Холс принцу.
— А что за посетитель? — спросил Фербин.
— Мортанвельдка, генеральный директор Шоум из стратегической миссии Третичного Гулианского Столба. Родом из Миста во владении Т’лейш в Гавантильском Прайме, звезда Плайир.
— Мортанвельдка? — переспросил Фербин, цепляясь за чуть ли не единственное понятное слово.
— Она в десяти минутах и хочет знать, сможете ли вы ее принять, — сказал бестелесный голос.
— А чем именно она занимается? — поинтересовался Фербин.
— Генеральный директор в настоящее время — это высший ранг в системе всевидового управления на Сурсамене и главное официальное лицо мортанвельдов в данной галактической области. Она блюдет интересы мортанвельдов приблизительно в тридцати процентах объема Третичного Столба. На поверхности Сурсамена она в полуофициальном качестве, но вас хочет посетить как частное лицо.
— Представляет ли она для нас угрозу? — спросил Холс.
— Думаю, абсолютно никакой.
— Будьте добры сообщить директорствующему генералу, что мы рады ее видеть, — заключил Фербин.

* * *

За пять минут до прибытия генерального директора у дверей их апартаментов появилась пара странных шарообразных существ. Диаметр их составлял около большого шага, и каждое напоминало громадную сверкающую каплю воды с сотнями колючек внутри. Они сообщили, что они — передовая команда генерального директора Шоум, и крайне вежливо спросили на безупречном сарлском, нельзя ли осмотреть помещение. Холс разрешил. Фербин, словно громом пораженный, смотрел зрелище с иноземцами, которые то ли занимались любовью, то ли боролись, и почти не обратил внимания на визитеров.
Два мортанвельда вплыли в помещение, повисели в воздухе менее минуты, потом сообщили, что удовлетворены и все в порядке. Формальность, объяснили они с веселыми — как будто — нотками в голосе.
Холс был достаточно образован, чтобы знать: мортанвельды — водный вид. Он все еще обдумывал вопрос этикета — можно ли предложить таким существам выпивку, когда генеральный директор появилась собственной персоной и ее свита спустилась на пол. Фербин выключил иноземную порнографию и удостоил гостей своим вниманием. Его и генерального директора представили друг другу. Она и полдюжины сопровождающих разбрелись по комнате, отпуская восхищенные замечания относительно мебели и великолепного вида, потом сама генеральный директор (женского рода, как им сказали, хотя по внешнему виду Холс ничего такого определить бы не смог) предложила прокатиться на ее барке. Принц посмотрел на Холса, который пожал плечами.
— С удовольствием, мадам, — любезно ответил Фербин.
Минуту спустя сверху спустился громадный блиноподобный транспорт, поверхность его сверкала, как рыбья чешуя. Округлая открытая корма оказалась перед окном. Рама соскользнула вниз, и все взошли на борт.
Сквозь прозрачные стены и круги в полу принц с Холсом видели, как транспорт быстро поднимается. Скоро их взгляду предстало растянувшееся внизу обширное поселение, которое они только что покинули, потом — бескрайнее море, на берегу которого оно стояло, потом — другие моря и округлые заплаты зеленого и коричневого, а потом (пейзаж словно мигнул, когда они преодолели какой-то незримый барьер) — весь гигантский круг, пестревший синим, зеленым, коричневым и белым, с пятнами по краям: вероятно, то были фрагменты темной, почти безжизненной поверхности самого Сурсамена. Сквозь круги в потолке транспорта виднелись крохотные светлые точки. Холс решил, что это звезды пустого пространства. Он неловко повернулся — пришлось быстро сесть на один из выступов в полу, сделанных в форме сидений. Все они были чуть влажные.
— Принц Фербин, — сказала генеральный директор, указывая одной из колючек на удлиненное неглубокое сиденье вблизи носа (как показалось Фербину), на некотором удалении от остальных.
Фербин сел, а она разместилась рядом на чашеобразном сиденье. К принцу подплыл поднос, на котором стояли тарелочка с деликатесами, открытая бутыль с превосходным вином и стакан.
— Спасибо, — поблагодарил Фербин, наливая себе вина.
— Не за что. А теперь расскажите, что привело вас сюда.
Фербин поведал ей краткую версию своей истории. Даже по прошествии времени, повествуя о смерти отца, он чувствовал, как краска покрывает лицо, дыхание перехватывает, а внутри закипает ярость. Отпив вина, он продолжил рассказ.
Генеральный директор молчала до самого конца, потом сказала:
— Понятно. Так что же нам делать с вами, принц?
— Прежде всего, мадам, я должен передать своему младшему брату Орамену, что ему грозит смертельная опасность.
— Так. Что еще?
— Я буду вам признателен, если вы поможете мне найти нашего старого союзника Ксайда Хирлиса и, может быть, мою сестру.
— Надеюсь, мне удастся помочь вам в предстоящем путешествии, — ответила акважительница.
Ее слова не звучали как недвусмысленное «да». Фербин откашлялся.
— Я объяснил представителю нарисцинов, с которым встречался ранее, что заплачу за перелет, хотя в настоящий момент не в состоянии это сделать.
— Вопрос об оплате не стоит, дорогой принц. Насчет этого можете не беспокоиться.
— Я не беспокоюсь, мадам, — всего лишь хочу сказать, что не нуждаюсь в благотворительности. Я за все заплачу, не сомневайтесь.
— Хорошо, — сказала Шоум. Последовала небольшая пауза. — Значит, ваш отец мертв, убит этим самым тилом Лоэспом.
— Да, мадам.
— И вы законный король по праву рождения?
— Да.
— Как романтично!
— Моя благодарность за то, что вы так это чувствуете, безмерна, — сказал Фербин. Только теперь он понял, что даже не отдавал себе отчета в степени собственной светскости, которой успел-таки набраться. — Но самое насущное для меня сейчас — предупредить брата, что его жизни грозит опасность, если только уже не поздно.
— Так, — сказала мортанвельдка, — у меня есть новости, возможно, не дошедшие до вас.
— Правда? — Фербин подался вперед.
— Ваша матушка в добром здравии. Ваш брат Орамен жив и, похоже, процветает и быстро взрослеет при дворе. Вы считаетесь мертвым, хотя тил Лоэсп, конечно, знает, что это не так. Вы оклеветаны. Регент Мертис тил Лоэсп и фельдмаршал Уэрребер командуют армией, которую стараниями октов опустили на уровень делдейнов. Сейчас она накануне решительного сражения с остатками разгромленной делдейнской армии, и наши аналитики убеждены, что победа будет на вашей стороне. Сомнения в таком исходе составляют всего три процента.
— У вас есть там шпионы, мадам?
— Нет. Просто информационный осмос.
Фербин наклонился к ней.
— Мадам, я должен передать послание младшему брату, но лишь будучи уверенным, что депешу не перехватят тил Лоэсп или его люди. Вы в силах помочь мне?
— Это не невозможно. Однако, без сомнения, противозаконно.
— Как так?
— Мы не должны проявлять столь пристального и... возрастающего внимания к вашим делам. Даже нарисцины не должны этого делать, а технически здесь за все отвечают они.
— А окты?
— Им, конечно, дозволяется ограниченное влияние — они ведь контролируют каналы доступа во внутренние области Сурсамена и в немалой степени отвечают за безопасность на нем. Правда, окты явно вышли за пределы своих полномочий, сотрудничая с сарлами, чтобы сначала обмануть делдейнов, а потом привести к почти неизбежному поражению. Аултридии в результате подали иск против октов в Менторский суд нарисцинов. Причины такого поведения октов все еще расследуются. Высказывается множество соображений, а следовательно, никто ничего толком не знает. Однако скажу прямо: мой вид осуществляет менторство над теми, кто менторствует над теми, кто менторствует над вашим народом. Многие ступени и уровни отделяют меня от права напрямую вмешиваться в ваши дела... Вы, принц, оказались невольной жертвой системы, созданной именно для того, чтобы помогать народам вроде сарлов. Эта система конструировалась десятки тысяч лет, чтобы максимально обеспечить естественный прогресс технологически малопродвинутых народов в контролируемой галактической среде, позволив обществам на абсолютно разных ступенях развития взаимодействовать друг с другом без случайного уничтожения или деморализации менее развитых участников. Она неплохо работала все это время, но, увы, иногда приводила к аномалиям или очевидным несправедливостям. Мне очень жаль.
«Сцена невелика, зато зрителей много». Фербин вспомнил отцовские слова, слушая монолог мортанвельдки. Но зрители оставались зрителями: им запрещалось выскакивать на сцену и принимать участие в происходящем. И если не считать колкостей, вызовов на поклоны и выкриков: «Смотри, сзади!» — они мало что могли изменить, не рискуя быть выкинутыми из театра.
— И вы не можете нарушать эти правила?
— Могу, принц. Мы с вами разговариваем на одном из моих судов, где я гарантирую конфиденциальность беседы и свободный обмен мнениями. Тем самым я уже нарушаю правило, касающееся законного взаимодействия между, скажем так, официальными лицами. Я могу вмешаться, но надо ли? Я не хочу сказать — приведите мне новые основания, я хочу сказать — верно ли я поступлю? Правила, нормы, условия и законы установлены не произвольно, а по веским причинам. Правильно ли с моей стороны будет их нарушать?
— Вы можете догадаться, что я об этом думаю, мадам. Я бы сказал, что жестокое и преступное убийство почтенного человека — короля, к которому все его подданные, кроме нескольких завистников, предателей, подлых убийц, питали любовь, — должно болью отозваться в сердце любого существа, сколько бы ступеней и уровней ни отделяли его от таких малозначительных созданий, как мы. Я надеюсь, нас всех объединяет любовь к справедливости и желание видеть зло наказанным, а добро — вознагражденным.
— Конечно, все именно так, — уступчиво сказала Шоум, — Но если заглядывать далеко в прошлое, придется признать, что в основе этих правил лежит как раз идея справедливости. Мы хотим быть справедливыми в отношении тех, кого опекаем, и тех, над кем менторствуем, а потому обычно отклоняем самое очевидное — то есть поспешное вмешательство. Можно вмешиваться и оказывать влияние в каждом случае, когда дела идут вовсе не так, как хочется любому порядочному и разумному существу. Однако при каждом таком воздействии, пусть оно совершено из лучших намерений, пусть оно законно и справедливо, если говорить о непосредственных результатах, мы незаметно, постепенно, но неизбежно лишаем тех, кому помогаем, всякой свободы и достоинства.
— Справедливость есть справедливость, мадам. А подлость и предательство останутся подлостью и предательством. Можно удалиться и потерять их из виду, но если снова приблизишься, то сразу узнаешь их и поймешь, какое это зло. Когда убивают простого человека, для него это конец, а для его семьи — катастрофа. И потом, если отвлечься от сострадания, последствия тут велики настолько, насколько важной он был фигурой. Когда убивают короля, вся история страны отклоняется от верного курса, и это совершенно иное дело. Отношение к такому злодейству красноречиво говорит о тех, кто знает о нем и имеет возможность покарать преступников, — и о тех, кто терпит их и покрывает. Это яркий урок для всех подданных, закладывающий большую часть их представлений о нравственности. Судьбы народов, всех философий, мадам, зависят от таких событий, и их не следует считать возней в собачьей будке.
Генеральный директор издала сухой трескучий звук, похожий на вздох.
— Может быть, с людьми дело обстоит иначе, мой дорогой принц, — сказала она печально, — но мы обнаружили, что недовоспитанный ребенок, столкнувшись с настоящей жизнью и набив себе шишек, учится на них. Правда, и тут можно обвинить родителей в нехватке смелости и ответственности. Ребенок с избытком воспитания всю жизнь проводит в клетке или вырывается из нее таким необузданным, распутным, исполненным неуправляемой энергии, что причиняет вред всем вокруг и обязательно — себе. Мы предпочитаем детей с недостатком воспитания: они лучше в дальней перспективе, хотя вначале им приходится труднее.
— Ничего не делать всегда легче. — Фербин не пытался скрыть горечь в своем голосе.
— Ничего не делать, когда невыносимо хочется сделать что-нибудь и когда у тебя есть все средства для этого, не легче — труднее. Легче становится, только если знать: ты ничего не делаешь для насильственного улучшения других.
Фербин глубоко вздохнул, медленно выдохнул. Потом он взглянул на ближайший прозрачный круг в полу. Внизу был виден еще один кратер — скользил под ними, как отливающий синевой желтовато-коричневый синяк, оставленный жизнью на темной, бесплодной поверхности Сурсамена. Постепенно кратер исчез, оставив только темное отсутствие невзрачного лика Сурсамена.
— Хорошо. Вы не поможете мне предупредить брата о смертельной опасности. Но вдруг вам удастся помочь мне по-иному, мадам?
— Безусловно. Мы можем направить вас к бывшему представителю Культуры и бывшему агенту Особых Обстоятельств Ксайду Хирлису и посодействовать со средствами передвижения.
— Значит, правда, что Ксайд Хирлис больше не принадлежит к Культуре?
— Мы так считаем. Когда имеешь дело с ОО, трудно в чем-либо быть уверенным.
— И он все еще в состоянии мне помочь?
— Вероятно. Не знаю. Я более или менее определенно могу помочь в первом вопросе — то есть найти его. В другой ситуации это было бы затруднено, потому что нарисцины строго его охраняют. Фактически он теперь работает на них. Даже когда Хирлис находился здесь, на Сурсамене, цели его были неясны. Нарисцины были за его присутствие здесь, мы — против, но именно мы поставили точку в этом деле, потребовав его удаления. Вероятно, это какой-то нарисцинский эксперимент, производимый по настоянию октов: проверка правил, связанных с передачей технологии менее развитым народам. Он немало дал сарлам, принц, хотя и действовал осторожно — только идеи и советы, никогда ничего материального. Второй вопрос заключается в том, чтобы убедить Хирлиса поговорить с вами. Но этим вы займетесь сами. Третий — в том, чтобы заручиться его поддержкой. И опять, боюсь, это ваша проблема.
— Что ж, — сказал Фербин, — удачу в эти дни мне выдают мелкими монетами, мадам. И все же я надеюсь, что благодарность буду отсчитывать крупными купюрами. Даже если вы не предложите мне ничего больше, я вам признателен. Мы в последнее время ждем, что все обернется против нас, поэтому даже простое безразличие наполняет нас радостью. Любая деятельная помощь, сколь угодно малая, кажется нам чем-то незаслуженным.
— Желаю успехов в поисках, принц.
— Спасибо.
— А вот и открытая вершина башни. Видите?
Фербин посмотрел вниз и увидел небольшую черную точку на темно-коричневой поверхности. Она была видна только потому, что вокруг царила темнота, — вблизи сияющего кратера точку никто не разглядел бы в разливе света.
— Темная точка?
— Да. Вы их знаете? Это вершина башни, ведущей вниз вплоть до самого машинного ядра, где обитает ваш бог.
— Правда?
Фербин никогда ничего подобного не слышал. Точка выглядела слишком маленькой. Было известно, что башни имеют форму конуса, но на поверхности их диаметр все же составлял около полутора километров. С другой стороны, они были довольно высокими — или казались такими из корабля генерального директора.
— Их немного, — сообщила она, — Не более шести из миллиона башен на любом пустотеле сконструированы таким образом.
— Я этого не знал. — Фербин посмотрел на маленькую черную крапинку, уплывающую прочь.
— Конечно, на поверхности имеются защитные механизмы, как и внутри башни, на всем ее протяжении. Случайный осколок или специально направленный снаряд не доберутся до низа, к тому же на уровне ядра есть двери и запорные системы. Однако смотреть в этот ствол — значит заглядывать сквозь двадцать одну тысячу километров вакуума в логово самого ксинтия.
— МирБога, — добавил Фербин.
Религия не особенно заботила принца, но странно было слышать от иноземки из Оптимы слова, подтверждающие существование бога, пусть она и употребляла его простое, пренебрежительное имя.
— Как бы там ни было, думаю, сейчас мы возвратимся к вашему обиталищу. Через полдня стартует корабль, который доставит вас к Ксайду Хирлису. Я устрою этот полет.
Фербин потерял из виду маленькую черную точку и снова перевел взгляд на мортанвельдку.
— Вы очень добры, мадам.
Окружающий вид резко накренился, словно опрокидываясь. Холс закрыл глаза и покачнулся, хотя и остался сидеть на месте. Поверхность вина в бокале принца даже не дрогнула.
— Ваша сестра, — сказала генеральный директор Фербину, который наблюдал, как наклоняется мир вокруг него.
— Моя сестра, — повторил тот.
— Ее зовут Серий Анаплиан.
— Ну да, похоже на то.
— Она тоже в Особых Обстоятельствах, дорогой принц.
— Несомненно. И что с того, мадам?
— Очень неплохие связи для одной семьи, тем более — для одного человека.
— Если это принесет мне пользу, я не откажусь и от малой их толики.
— Гм, мне пришло в голову, что, как бы далеко она ни находилась, сведения о вашем отце и о других недавних событиях на вашем уровне могли дойти до нее. Включая и известие о вашей предполагаемой смерти.
— Думаете, могли?
— Как я уже сказала, информационный осмос. Если говорить об информации, Культура крайне проницаема.
— Я вас не понимаю, мадам.
— Они слышат все.

* * *

Корабль нарисцинов под названием «Сотый идиот» и орбитальная транзитная станция расстыковались без сучка без задоринки — словно разделились руки влюбленных, подумал Холс.
Он наблюдал за всем этим на большом круглом экране в одном из пассажирских отсеков корабля. Кроме него, там никого не было. Холс хотел бы глядеть в настоящий иллюминатор, но такого на корабле не оказалось.
Трубы, порталы, разнообразные вытянутые коридоры всего лишь простились друг с другом и убрались, как в морозный день убирается в рукав кисть. Потом транзитная станция уменьшилась в размерах. Теперь было видно ее всю — трубчатую, шишковатую — и начало непомерно длинного кабеля, который связывал станцию с поверхностью Сурсамена. Все это происходило в тишине, не считая фонового скрежета — чего-то вроде нарисцинской музыки.
Холс смотрел на Сурсамен, который вспучивался темной формой на большом кругу экрана. Станция же быстро уменьшалась до размеров слишком маленьких, скоро ее уже было не разглядеть. Каким же пустотел был громадным и темным, пестрым и пятнистым с этими сверкающими кругами кратеров! Холс видел сейчас примерно четверть шара и различал около дюжины таких зон, сверкающих разными цветами радуги в зависимости от типа атмосферы. И как быстро шар уменьшался в размерах, сокращался, сжимался, словно уваривался!
Корабль удалялся. Транзитная станция уже исчезла. Теперь Холс видел весь Сурсамен — шар поместился в экран целиком. Трудно было осознать, что место, где он прожил всю свою жизнь, можно окинуть одним взглядом. Вот, скажем, он осматривал Сурсамен от одного полюса до другого, понимая, что зрачкам для этого нужно переместиться разве что на миллиметр. Но корабль все удалялся и удалялся, скорость его возрастала, могучий Сурсамен превратился в точку, а через мгновение вообще исчез из виду...
Холс вспомнил жену и детей — увидит ли он их когда-нибудь? Странно, но там, на Восьмом, постоянно подвергаясь опасности, или при подъеме со своего уровня, когда они все еще могли расстаться с жизнью, Холс был уверен, что увидит свою семью. Теперь же, когда они пребывали — как он надеялся — в безопасности на причудливом космическом корабле, его дом сжался и исчез на глазах, такой уверенности больше не было.
Он даже не попросил доставить им весточку. Если иноземцы не соглашались выполнить просьбу принца, то явно отказали бы такой скромной персоне, как Холс. И все же попросить не помешало бы. А вдруг его просьбу исполнили бы именно потому, что он слуга, лицо незначительное?! Известия о Холсе вряд ли могли повлиять на развитие событий — не то что о Фербине. С другой стороны, если жена узнает, что он жив, и новость дойдет до властей, это сочтут лишним доказательством того, что жив и Фербин. И вот это уже серьезно. Власти захотят узнать, каким путем весть дошла до жены Холса, что вряд ли пойдет ей на пользу. А потому для нее лучше, если муж будет молчать. Эта мысль принесла Холсу облегчение.
С другой стороны, что бы он ни сделал, его непременно станут в чем-нибудь укорять. Если они с принцем вернутся, Холса обвинят в том, что он оказался жив, хотя считался гарантированно мертвым.
Сенбл, благослови ее господь, была довольно красивой женщиной и хорошей матерью, но совсем не сентиментальной, и уж точно — не в отношении мужа. Дома Холс неизменно ощущал себя каким-то лишним. Семья занимала две комнаты в пристройке для слуг — не много при четверых детях, — и Холс редко находил место, чтобы покурить трубочку или почитать в тишине новостной листок. Его всегда двигали туда-сюда — или устраивалась уборка, или требовалось освободить пространство для детских шалостей.
Когда он выходил, чтобы посидеть где-нибудь в другом месте, покурить трубочку и почитать без помех газету, то дома обычно получал выволочку за то, что проматывает скромный достаток семьи в игральных домах или питейных заведениях — неважно, был он там или нет. Впрочем, раз его все равно обвиняли в этом, то впоследствии он именно так и поступал.
Неужели из-за этого он становился дурным человеком? Сам Холс так не считал. Он был кормильцем, от него Сенбл родила шестерых детей; он обнимал жену, когда та оплакивала умерших малышей, одного и потом другого, — и делал все, что мог, помогая ей заботиться о четверых оставшихся. В его родных местах, наоборот, выжили бы лишь двое.
Холс и пальцем не трогал жену — дело невиданное в его кругу. Он вообще никогда не бил женщин и считал, что это делает его белой вороной среди друзей. Другим он говорил, что семейную квоту на битье женщин израсходовал его отец, смертным боем колотивший свою несчастную супругу. Хубрис много лет желал смерти отцу, желал каждый день, и наконец вырос настолько, что смог дать ему отпор, защищая мать. Но все же первой умерла она — внезапно: просто упала мертвой во время уборки урожая.
По крайней мере, думал он тогда, мать избавилась от постоянных мучений. Отец с того дня совершенно изменился и чуть ли не тосковал по жене — может быть, оттого, что чувствовал и свою вину. В то время Хубрис казался себе достаточно большим, чтобы противостоять ему, но этого не потребовалось — смерть матери мгновенно надломила отца. В один прекрасный день сын просто ушел и никогда больше не вернулся, а отец остался в холодном доме: сидел, глядя в догорающий камин. Хубрис добрался до города, стал дворцовым слугой. Парень из их деревни, проделавший такое же путешествие долгий год спустя, сообщил, что отец Хубриса повесился месяцем раньше после очередного плохого урожая. Холс не почувствовал ни сожаления, ни печали — только некое мстительное презрение.
Если они с Фербином будут отсутствовать долго и Холса признают умершим, Сенбл может снова выйти замуж или просто сойтись с другим. Возможно, она будет оплакивать Хубриса — он надеялся, что будет, хотя, если откровенно, держать пари не стал бы. Но как-то не верилось, что жена станет раздирать волосы или клясться над его потухшей трубкой и никому не позволит прикоснуться к себе. Возможно, ей придется найти другого мужа, если семью вышвырнут из пристройки для дворцовых слуг. И каково Холсу будет обнаружить, что его место занято, а дети называют папочкой другого мужчину?
Но, честно говоря, Холс был едва ли не рад начать все сначала. Он уважал Сенбл и любил своих детей, но если вдруг объявится хороший опекун — никаких сцен ревности. Принять и уйти прочь, пожелать всех благ и начать сначала. Он был еще достаточно молод для новой жизни и уже достаточно стар, чтобы не допускать таких же ошибок с женщинами, как в первом браке.
Становился ли он из-за этих мыслей плохим человеком? Может быть. Но тогда, видимо, все мужчины — плохие люди. С этим, пожалуй, согласилась бы жена Холса и почти все другие женщины, начиная с его несчастной матери. В этом не было его личной вины. Большинство мужчин, и женщин тоже, жили и умирали под общим грузом потребностей и нужд, ожиданий и требований, которые давили на них изнутри и снаружи. Их раздирали желания — секса, любви, восторга, удовлетворения, самоутверждения, богатства и всего остального, что рисовала фантазия. А власть имущие направляли людей в ту колею, которая, по их — власть имущих — мнению, была определена каждому изначально.
В жизни ты мог надеяться делать то, на что способен, но в основном делал то, что тебе приказывали, — и никаких разговоров.
Холс продолжал смотреть на экран — теперь уже невидящим взглядом, погруженный в размышления абсолютно неромантического свойства. Он искал Сурсамен (громадный, многослойный, с более чем дюжиной уровней), искал место, где прожил всю жизнь, где он оставил все, что знал, — но не мог найти.
Сурсамен исчез, сжался в ничто.
Холс уже спросил у корабля нарисцинов насчет его имени. Тот ответил:
— Источник моего имени — это цитата: «Сто идиотов составляют идиотские планы и проводят их в жизнь. И естественно, только один из ста добивается успеха. Сотый идиот, чей план удался благодаря чистой случайности, немедленно впадает в заблуждение, считая себя гением». Это старинная мудрость.
Убедившись, что Фербин не услышит его, Холс пробормотал себе под нос: «Я так думаю, что мне за жизнь встретилось несколько таких сотых по счету».
Корабль мчался все дальше и дальше среди далеких звезд, крохотная песчинка, затерянная во всепоглощающей пустоте между гигантскими родственниками сурсаменских гелиодинамиков и гелиостатиков.

16. «СЕМЕННАЯ ДРЕЛЬ»

Квитрилис Йюрке увидел гигантский корабль октов прямо перед собой и сразу понял, что жизнь его подошла к концу.
Квитрилис шел вручную, чего обычно не делали, тем более в присутствии относительно плотного роя других кораблей — в данном случае, целой эскадры октских примарианов. Примарианы были самыми крупными из регулярных кораблей октов. Вместе со скелетной рамой вокруг центрального ядра они имели километра два в длину и обычно больше использовались для сопровождения небольших судов в дальних рейсах, а не как самостоятельные звездолеты. Выдвигались гипотезы, что окты просто захотели иметь корабли такого размера и назначения, без всякой реальной надобности. Строительство их было своего рода данью тщеславию — окты полагали, что иначе их не будут воспринимать серьезно ни как вид, ни как цивилизацию.
Эскадра — двадцать два примариана — располагалась на низкой орбите над городом-скоплением Джоугейре на октской планете Заранче, во Внутреннем Каферлитицианском щупальце. Последние дней двадцать корабли прибывали туда по одному, по два, а первый из них вращался на орбите уже сорок дней.
Квитрилис Йюрке, одержимый путешествиями и приключениями культурианец, покинувший дом пятьсот двадцать шесть дней назад, ветеран не менее чем дюжины звездных систем, прилетел на Заранче, желая узнать что-нибудь о том, что там можно узнать. На этот день он узнал, что Заранче — скучнейшая планета, важная только для октов, без всякой гуманоидной жизни. Последняя новость была дурной новостью, хотя поначалу и показалась ему хорошей. Йюрке еще не попадались места, где он был бы единственным гуманоидом. Единственный представитель рода человеческого на планете. Это и есть путешествие. Это и есть Бродяжничество. Нечто особое. Кто из приятелей-путешественников круче его? С минуту Йюрке чувствовал себя на вершине торжества.
Но потом его одолели скука и одиночество. Однако перед вылетом он сказал всем, прежде всего приятелям по классу и соседям по городку — которые, правда, тоже путешествовали, — что намерен пробыть на Заранче не меньше ста дней, провести там серьезные исследования и наблюдения, а потом опубликовать работу, которая вызовет интерес у коллег. Бросить эту затею сейчас значило потерпеть поражение.
Из всей группы он оказался главным везунчиком — на этом сходились все, включая самого Квитрилиса. Он нашел старую посудину, вполне подходящую для того, чтобы на исходе жизни ввязаться в довольно эксцентричное приключение. И вот, вместо того чтобы неприкаянно болтаться, автостопничать, просить подбросить его на всесистемниках и кораблях поменьше, как делали остальные, Квитрилис Йюрке получил в свое распоряжение целый корабль — играй себе сколько хочешь! Классно!
Корабль «А теперь попробуем это по-моему» был древним транспортом общего назначения межзвездного класса, построенным так давно, что помнил въяве те времена, когда Культура по галактическим меркам считалась подростковой, начинающей, неоперившейся цивилизацией. Искусственный интеллект корабля (не Разум — слишком старый, примитивный и ограниченный для Разума; впрочем, вполне мыслящий и с невероятно выпуклой личностью) был давно переведен в разряд чудаковатых бродячих кораблей класса «Блуждающий», по неофициальной терминологии. (Впрочем, кажется, уже официальной — даже Разумы пользовались этим термином.) Так или иначе, но его приспособили для работы в качестве обыкновенного шаттла, только очень резвого, — перевозить людей и грузы внутри зрелых систем с более чем одним орбиталищем.
Корабль пребывал в полуотставке. Опасаясь, как бы его чудаковатость не переросла в нечто большее, он по собственному почину ушел на покой и погрузился в полусон внутри полой горы, в хранилище для кораблей и других крупных вещей на Фоерлинтеуле — родном орбиталище Квитрилиса Йюрке. Квитрилис, руководствуясь собственной теорией, провел серьезные разыскания среди старинных кораблей, прежде чем нашел нужный. Его теория сработала. Ему повезло! Корабль оказался подходящим — как раз то, что надо!
Старая посудина пробудилась после пробного послания с его прежнего родного корабля средней дальности и, поразмыслив немного, согласилась выступить в роли персонального транспортного средства для этого мальчишки — для него!
Одноклассники Йюрке, естественно, попытались сделать то же самое, но опоздали. Квитрилис уже нашел единственного подходящего претендента и получил свой приз, и, даже если бы поблизости обнаружились другие отставные корабли такого же класса, они, скорее всего, встретили бы подобную просьбу отказом. То был стандартный поступок, никак не увязанный с индивидуальностью корабля, человеческой инициативой и так далее.
До сего дня взаимоотношения между ними оставались вполне пристойными. Старый ИР, казалось, был рад угождать молодому и пылкому человеческому существу. Ему нравилось путешествовать просто ради путешествия, без всякой логики, отправляться туда, куда пожелает Квитрилис, что бы ни двигало тем (хотя Квитрилисом зачастую двигало непонятно что, и он весело в этом признавался). Конечно, из-за невысокой скорости корабля они были ограничены относительно небольшим объемом пространства — пришлось погрузиться на всесистемник, чтобы добраться до Внутреннего Каферлитицианского щупальца, — но даже и в таком варианте оставались тысячи непосещенных звездных систем, где, однако, все было более-менее понятно: людные места с наезженными путями.
Иногда корабль позволял вести себя вручную, ИР отключался или, по меньшей мере, уходил в себя и отдавал управление Квитрилису. Тот всегда думал, что хотя корабль и заявляет о своем полном неучастии, но все равно тайно присматривает за его действиями, чтобы не допустить глупости, которая погубила бы их обоих. Но вот примариан, которого здесь не должно было быть , внезапно заполнил испещренную звездными точками черноту неба впереди, занял собой все поле зрения, — и Квитрилис понял, что старый корабль его не обманывал. Корабль предоставил его самому себе. Он и в самом деле все время управлял вручную, в самом деле рисковал жизнью, с которой должен был вот-вот расстаться.
Двадцать два. Двадцать два корабля — так они решили. Выстроенные в две слегка кривоватые (по контуру гравитационного колодца планеты) линии. Квитрилис даже летал посмотреть на звездолеты, но от них веяло скукой смертной — висели себе, и все. Лишь вокруг того, который появился первым, происходило какое-то движение, суетились корабли малого класса. Октские диспетчеры, контролирующие движение, накричали на Квитрилиса — так ему показалось, но крики по-октски были для него слишком сложными, неразборчивыми, и он пропустил их мимо ушей.
Корабль уступил управление, и Квитрилис носился туда-сюда, ускорялся, огибал эскадры, закладывал виражи, а потом решил промчаться через гущу судов и для этого отодвинулся чуть назад — то есть не менее чем на полмиллиона километров от дальней стороны. Установив все системы на «Очень тихо», или, по терминологии корабля, на режим «Тсс», Квитрилис развернулся и бешено понесся назад, пока на него снова не накричали. Он нырял, маневрировал, несся сломя голову между примарианами, прыгая в пилотском кресле кабины. Казалось, что все это страшно легко. Он добрался до конца строя, вынырнул из-под двадцать второго корабля на пути назад — в открытый космос (он, возможно, посетит один из газовых гигантов системы, пробудет там денек-другой, пока тут не уляжется шум), но, когда он появился из-за последнего примариана или того, что должно было быть последним примарианом, прямо перед ним, заполнив все видимое пространство, возник корабль, такой огромный, что Квитрилис сразу понял: нет ни малейшего шанса избежать столкновения. Еще один! Двадцать третий!
Что? 
Что-то сверкнуло перед ним на пульте управления, изготовленном по его заказу в стиле ретро.
— Квитрилис, — раздался голос корабля. — Что?..
— Виноват, — успел произнести Квитрилис, видя, как корпус корабля октов увеличивается в размерах, заполняя все пространство перед ним, становясь видимым в подробностях.
Может, удастся пролететь сквозь него, подумал Квитрилис, прекрасно понимая, что это невозможно. Внутренние компоненты примариана были слишком велики, пустоты слишком малы. Может, аварийная остановка... нет, слишком поздно — расстояние мало. Корабль взял управление на себя. Ручной пилотаж отключился. Индикаторы загорелись, указывая на аварийный режим работы двигателя при торможении и резком повороте. Слишком недостаточно и слишком поздно. Они врежутся, снизив скорость всего лишь на десять процентов.
Квитрилис закрыл глаза. Он не знал, что ему еще делать. Корабль произвел некие звуки — Квитрилис даже не предполагал за ним такие способности. Он готовился к смерти. Конечно, перед вылетом Квитрилис продублировался, но ведь за полтысячи дней путешествия он разительно изменился, стал зрелым человеком — не то что самоуверенный молокосос, отплывший на своем ветреном сообщнике-корабле. Это будет подлинная смерть. Господи, какое отвратительное чувство в животе. Это будет самое настоящее, серьезное, бесповоротное уничтожение. По крайней мере, все случится быстро. Хоть что-то.
Может, у октов есть защита ближнего действия на этот случай. Может, Квитрилиса вместе с кораблем уничтожат до того, как они врежутся в примариан, или скинут с курса лазерным лучом, или сделают еще что-нибудь — столкнут полем, отбросят с курса чем-то изумительно, превосходно мастерским. Вот только корабли были для этого примитивны. Ого! Квитрилису пришло в голову, что он сейчас, возможно, поубивает кучу октов. Ощущение в животе стало совсем невыносимым: ощущение полной безысходности. Вот черт! Крупный дипломатический инцидент, мать его так. Культуре придется приносить извинения и... Он уже начал думать о том, что если знать о своей близкой смерти, то в одну или две секунды можно втиснуть херову тучу мыслей... и тут раздался совершенно спокойный голос корабля:
— Квитрилис?
Он открыл глаза. Жив.
А впереди — все то же небо в звездных точках. Пустое. И?..
Он оглянулся. Группа кораблей — двадцать с чем-то примарианов и один лишний  рядом с ними — быстро уменьшалась в размерах, будто «А теперь...» прошел сквозь них на огромной скорости.
— Мы его обогнули? — спросил Квитрилис, сглатывая слюну.
— Нет, — сказал корабль, — Мы прошли прямо сквозь него, потому что это не настоящий корабль, а всего лишь род голограммы.
— Что? — сказал Квитрилис, тряся головой, — Как? Почему?
— Хороший вопрос, — сказал корабль, — Интересно, у них все звездолеты — такие же фантомы?
— Я жив, черт меня раздери, — выдохнул Квитрилис. Он вышел из виртуальной среды управления и сел в кресле ровно. Физические элементы управления оказались прямо перед ним, а круговой дисплей теперь показывал в чуть меньших подробностях то, что он, казалось, видел напрямую. — Мы живы, корабль, черт нас раздери! — завопил он.
— Да, живы. Даже странно. — Голос корабля звучал недоуменно. — Я посылаю сигнал с сообщением о случившемся на мой старый системник. Что-то тут не так.
Квитрилис распростер руки и задрал ноги.
— Но мы живы! — восторженно закричал он, — Мы живы !
— Я не возражаю, Квитрилис. Вот только... Постойте. Мы — в прицеле!..
Луч из примариана, прибывшего раньше всех, охватил их со всех сторон; маленький корабль и человек в нем превратились в плазму за сотые доли миллисекунды.
На этот раз у Квитрилиса Йюрке не было времени поразмыслить.

* * *

Джан Серий Анаплиан, агент знаменитых/пресловутых (зачеркнуть по вкусу) Особых Обстоятельств Культуры, увидела свой первый сон о Прасадале на борту «Семенной дрели», системника класса «Океан». Детали сна были не важны, но ее взволновал после пробуждения тот факт, что именно такие сны всегда связывались с домом. Прежде бывали сны о королевском дворце в Пурле, и об имении в Мойлиу, и о Восьмом уровне вообще, и даже (считая сны о Хьенг-жаре) о Сурсамене в целом. Это случалось несколько первых лет после прибытия в Культуру, когда Анаплиан неизменно пробуждалась в тоске по дому, нередко в слезах.
Эти сновидения медленно исчезли, вытесненные снами о других местах, в которых она жила, — например, о Клуссе на орбиталище Гадамф, где началось ее долгое введение, проникновение и вхождение в Культуру. Порой это были видения глубокие, своеобразно-трогательные, но никогда не отягощенные чувством утраты и тоски, как сны о доме.
Она моргнула, проснувшись в серой темноте новой каюты (абсолютно стандартный объем пространства в абсолютно стандартном корабле класса «Океан»), и вдруг осознала — не без ужаса, с долей мрачного юмора и капелькой иронии, — что стоило ей ощутить себя счастливой, свободной от Сурсамена и всего, что он для нее значил, как пришлось возвращаться туда.

* * *

Она почти что поймала шарик. Но не поймала, и тот ударил по правому виску с такой силой, что она вскрикнула от боли. Такой удар, несомненно, уложил бы любого гуманоида. С прежними усовершенствованиями от ОО она бы легко увернулась или поймала шарик одной рукой. Да что там — зубами! А вместо этого — бац !
Она увидела летящий шарик и поняла, что он стремительно приближается к ней, но не проявила должной расторопности. Шарик отскочил от нее. Анаплиан тряхнула головой, широко расставила ноги и чуть согнула их в коленях, на тот случай, если вдруг начнет заваливаться, — но не начала. Боль отступила, отмененная. Анаплиан потерла голову, подняла жесткий маленький шарик от крекбола — всего лишь деревяшка — и обвела помещение взглядом: кто же бросил его? У небольшого бара на внешнем балконе, по которому шла Анаплиан, стояла группа людей. Один из них приблизился к ней.
— Вы в порядке? — спросил он.
Анаплиан бросила в него шарик, плавно описавший высокую дугу.
— Да, — ответила она.
Мужчина — небольшой, круглый, сам похожий на мячик, — был черноволосым, с экстравагантной прической. Он поймал шарик и замер, взвешивая его в руке, потом улыбнулся.
— Просто тут сказали, что вы из ОО, вот и все. Я решил проверить — и бросил его в вас. Думал, вы его поймаете, нырнете или что-нибудь в этом роде.
— Может, лучше было просто спросить? — сказала Джан Серий.
Кое-кто из стоявших у бара смотрел на них.
— Извините, — сказал человек, кивком показывая на ее ушибленный висок.
— Принято. Всего доброго.
И Анаплиан повернулась, чтобы продолжить путь.
— Позвольте мне вас угостить?
— Не стоит. Но все равно спасибо.
— Нет, серьезно. Я хочу искупить свою вину.
— Считайте, что искупили. Спасибо.
— Я готовлю прекрасную «Месть За», как настоящий специалист.
— Не может быть. И что же такое «Месть За»?
— Это коктейль. Пожалуйста, останьтесь. Выпейте с нами.
— Ну хорошо.
Анаплиан выпила «Месть За» — коктейль оказался очень крепким. Она сняла антиалкогольную защиту. Круглый и его друзья принадлежали к Фракции мира — той части Культуры, которая отделилась несколько столетий назад, с началом Идиранской войны, не желая участвовать в конфликте.
Она осталась и выпила еще несколько таких же коктейлей. В конце концов круглый признался, что Анаплиан ему нравится и он находит ее весьма привлекательной, но вот ОО ему не нравятся совсем. Добрый корабль «Мы знаем, что для вас лучше» — так черноволосый обозвал их. Довольно издевательски, подумала Анаплиан.
— Это, как ни крути, насилие, — заявил он, — А мы должны быть выше этого.
— Да, иногда это насилие, — согласилась Анаплиан, неторопливо кивая.
Большинство друзей круглого разошлись. За балконом в открытом воздухе, окружавшем всесистемник, проходила регата летательных аппаратов на мускульной силе. Представление было очень шумным и красочным, со множеством фейерверков.
— Мы должны быть выше этого. Понимаете?
— Понимаю.
— Мы и без того сильны. Слишком сильны. Мы можем защитить себя одним лишь примером. Нет никакой нужды вмешиваться.
— Неотразимый довод этического свойства, — торжественно заявила Анаплиан.
— Теперь вы смеетесь надо мной.
— Нет, я соглашаюсь.
— Но ведь вы же в ОО. Вы вмешиваетесь в чужие дела, прибегаете к грязным трюкам. Разве нет?
— Да. Мы прибегаем, я прибегаю.
— Тогда не говорите мне, что я использую неотразимый довод этического свойства, не оскорбляйте меня.
Парень из Фракции мира вел себя довольно агрессивно. Это позабавило ее.
— У меня вовсе не было таких намерений, — сказала она ему. — Я только говорила... извините, — Анаплиан отхлебнула еще коктейля. — Я только говорила, что согласна с вашими словами, но не настолько, чтобы изменить свою манеру поведения. В ОО вас чуть ли не в первую очередь учат или... — Она деликатно рыгнула. — Простите. Или подводят вот к чему: ни в чем нельзя быть слишком уверенным, всегда будь готов признать, что на все наши действия найдутся контрдоводы.
— Но вы продолжаете их совершать.
— Но мы продолжаем их совершать.
— Это позор для всех нас.
— Вы имеете право на свою точку зрения.
— А вы — на свою. Но ваши действия пятнают меня, тогда как мои вас не пятнают.
— Вы правы. Но с другой стороны, вы принадлежите к Фракции мира, а это совсем другое дело.
— Но тем не менее мы остаемся в Культуре. Мы и есть настоящая Культура, а вы — раковый отросток, вы стали больше, чем тело, на котором паразитируете, и еще опаснее, чем в те времена, когда мы отделились. Но внешних отличий нет, а потому для постороннего глаза мы и вы — одно и то же. Они видят одну сущность, а не разные фракции. Вы ухудшаете нашу репутацию.
— Понимаю. Мы вас виноватим. Приношу вам свои извинения.
— «Виноватите»? Это что-то новенькое — раньше в ОО так не говорили.
— Нет, это на моем родном сарлском. Мой народ иногда использует сланные стровечки. Странные словечки. — Анаплиан прикрыла рот ладонью и хихикнула.
— Вам должно быть стыдно, — печально сказал круглый. — Нет, в самом деле, мы ничуть не лучше — вы ничуть не лучше — дикарей. Они, как и вы, всегда находят оправдания своим преступлениям. А их просто не нужно совершать.
— Я вас прекрасно понимаю. Правда.
— Тогда вам должно быть стыдно. Скажите, что вам стыдно.
— Нам стыдно, — заверила его Анаплиан, — Постоянно. Однако мы можем доказать, что наши действия приносят свои плоды. Наше вмешательство и грязные трюки. Они приносят плоды. Наше оправдание — в статистике.
— Я спрашивал себя, как мы дошли до этого. — Мужчина горько улыбнулся и закивал, — Непререкаемые заповеди Контакта, ОО. Вся эта чушь с бородой, глупость несусветная.
— Это не глупость... Как и не истина.
Круглый, покачивая головой, сполз с высокой табуретки. Его буйная темная грива совсем растрепалась, волосы стояли клочьями. Ужасно непривлекательно.
— Мы ничего не можем с этим поделать, — печально, а может, сердито сказал он. — Разве нет? Никак не можем вас изменить. Вы продолжите заваливать мир дерьмом, и оно будет громоздиться вокруг вас, вокруг нас, пока всем не откроется настоящая истина, а не ваша сраная статистика. А до того времени мы ничего не сможем поделать.
— В драке с нами у вас нет шансов, — рассмеялась Анаплиан.
— Очень смешно.
— Извините. Дешевый прием. Прошу прощения. Мне стыдно.
Человек снова покачал головой.
— Как бы вам ни было стыдно, этого все равно недостаточно. Всего доброго.
Он пошел прочь. Анаплиан смотрела ему вслед.
Ей хотелось сказать круглому, что все в порядке, что на самом деле беспокоиться не о чем, что Вселенная — ужасное, совершенно равнодушное место, куда пришли люди и добавили еще больше страданий и несправедливости, и все стало гораздо хуже, чем он может себе представить, но она знает этот мир, потому что изучала его, жила в нем, пусть и недолго. Его можно улучшить, но лишь запачкав руки, и надо сначала сделать попытку (попытка — твой долг, твоя обязанность), чтобы убедиться в верности своего пути. Иногда это подразумевает использование ОО, и вот мы опять там, откуда начали. Анаплиан поскребла голову.
Конечно же, они постоянно беспокоились насчет собственной правоты. Все ее знакомые по ОО время от времени предавались таким мыслям. И конечно же, утешали себя тем, что правы. А иначе разве они оказались бы в ОО и делали то, что делают?
Может, круглому все это было известно. Какой-то голос говорил ей, что этот тип — сам агент ОО или что-то в этом роде. Может, он из другого подразделения Контакта. А может, его подослал корабль. Или один из Разумов, наблюдающих за ситуацией с мортанвельдами — так, на всякий случай. Чуть не разбил ей голову деревянным шариком — хорошенький способ проверить, разоружили человека должным образом или нет.
Последнюю «Месть За» Анаплиан оставила нетронутой на стойке бара. «Мы тут все Фракция мира, сучий ты потрох», — пробормотала она и, пошатываясь, побрела прочь.

* * *

Перед тем как сойти с «Семенной дрели», Анаплиан попыталась выяснить, что известно о последних событиях на Восьмом уровне Сурсамена. Частично она делала это сама, частично — с помощью агентов (несложных и недолговечных личностных конструктов), которых отправляла в галактабазу данных на поиски информации.
Она искала не только подробности, но и любой намек на то, что за сарлами ведется пристальное наблюдение. Слишком много продвинутых цивилизаций, казалось, верили, что сама примитивность малоразвитых культур и присущий им высокий уровень насилия автоматически дают право шпионить за ними. Даже обществам, намного отставшим от Культуры в технологическом плане, производство машин для производства машин, которые производят другие машины, в материальном отношении совершенно ничего не стоило. Полученная туча инструментов — каждый, если нужно, не больше пылинки — могла при поддержке крупных космических аппаратов вести сплошное наблюдение за всей планетой и передавать в мельчайших подробностях происходящее практически в любом месте.
Такие действия ограничивались договорами и соглашениями, но их обычно заключали лишь самые развитые и устойчивые сообщества, а также те, кого они прямо контролировали или плотно опекали. Для тех, кто лишь недавно вошел в число избранных — эволютов галактической метацивилизации, — эта технология оказывалась новой игрушкой и поначалу приносила массу удовольствия.
Общества, лишь недавно отказавшиеся от постоянного использования силы и ведения военных действий (нередко против своей воли отказавшиеся), обычно больше всего горели желанием наблюдать за теми, кто продолжал использовать эти методы. Чуть ли не последним средством борьбы с такого рода вуайеризмом было обращение наблюдательных устройств против их создателей. Аппараты собирались, перепрограммировались и насылались в тот мир, откуда происходили, причем упор делался на резиденции и излюбленные места отдыха власть имущих. Обычно это решало проблему.
Народы Сурсамена, в особенности такие, как сарлы, не подозревавшие о тайном наблюдении и беззащитные против него, предположительно ограждались от его отрицательных последствий. Но если сведения не распространялись широко, это не значило, что они вообще не собирались. Культура обладала одним из самых открытых и обширных разделов в галактабазе данных, но даже Культура не видела и не знала всего. Немало частных, скрытых вещей ускользало от ее внимания. Как правило, все тайное становилось явным, но к тому времени зло уже торжествовало.
С Восьмого пока не поступало известий: либо никто не вел там наблюдения, либо кто-то вел, но держал сведения при себе. Технически мортанвельды вполне могли осуществить это, но они были слишком гордыми, законопослушными и вообще надменными (мало чем отличаясь в этом от Культуры). Нарисцины, вероятно, тоже считали это ниже своего достоинства, а окты... октов, казалось, мало что интересовало, кроме претензий на то, чтобы считаться истинными наследниками Вуали.
Даже рутинный заход в принадлежащую октам часть галактабазы предварялся пространной лекцией по истории галактики в октской версии, по сути сводившейся к всевозможному выявлению сходных черт между Вуалью и октами, а также подчеркиванию обоснованности их претензий на наследство Мантии. Для октов это наследство явно включало как сами пустотелы, так и сопутствующее уважение — уважение, в котором, как они небеспричинно считали, им отказывалось. Интерфейс программы, которой пользовалась Культура, обычно отфильтровывал эту дребедень (претензии октов казались обоснованными только им самим; подавляющее большинство авторитетных ученых приводили неоспоримые факты в пользу того, что окты — относительно новый вид, никоим образом не связанный с Вуалью...), однако она никуда не девалась.
Окты и в самом деле вели наблюдение за сарлами, но лишь местами и несистематически, да к тому же — по взаимному соглашению — приборами сантиметрового масштаба, вполне различимыми человеческим взглядом. Обычно приборами оснащались машины, управляемые октами: лифты, самолеты, наземные транспортные средства и октские скафандры.
Материалов в открытом пользовании за последние несколько сотен дней было не очень много, но кое-что было. Джан Серий просмотрела записи великого сражения близ Ксилискинской башни, решившего судьбу делдейнов. Октские комментарии и прочая информация предполагали, что аултридии захватили соответствующие уровни башни и доставили делдейнские войска на позицию, откуда те могли неожиданно вторгнуться в исконно сарлские области. Помеченный значком «ОО» комментарий заключал, что аултридиев оклеветали и ответственность за все несут окты.
Все записи относились к заключительной части сражения и были сделаны с неподвижной точки высоко над местом действия, возможно с самой башни. Вдруг, думала Анаплиан, удастся найти эпизод ранения отца и кадры, свидетельствующие о судьбе Фербина? Она пыталась брать крупные планы, велела агенту выискивать все похожее на них, но запись оказалась слишком нечеткой, и на поле боя нельзя было распознать отдельных людей.
Она видела (и опять как будто с высоты — правда, на этот раз снимали с летательного аппарата), как сарлская армия, теперь под предводительством Мертиса тила Лоэспа, пересекла канал в пустыне около Хьенг-жара, высокий туман от которого был виден в подернутой дымкой дали. Она видела короткую осаду и еще более скоротечный штурм Расселя, столицы делдейнов.
И больше, похоже, ничего. Нормальный новостной ролик должен был показывать победные торжества в Пурле, тила Лоэспа, принимающего капитуляцию у делдейнского главнокомандующего, груды мертвых тел в ямах, сжигаемые знамена, плач по близким, но окты не подумали о чем-нибудь художественном или оценочном.
Обычная, страшно примитивная, варварская, но лихая война, о каких любят послушать люди среди домашнего уюта, подумала Анаплиан. Все-таки жаль, что никто не запечатлел эту кампанию во всех ее кровавых подробностях.
К октской записи было приложено быстро расширяющееся, но довольно скучное облако комментариев, обзоров, размышлений и прогнозов. Это было сделано через новостные и мониторинговые агентства, интересующиеся подобными событиями. Многие специалисты по пустотелам и Сурсамену (кое-кто даже специализировался по Восьмому, то есть по сарлам) жаловались на нехватку информации, что вынуждало их заниматься спекуляциями. Другим же эта нехватка подробностей казалась подарком судьбы. Выскакивали предложения поиграть в военные игры, основанные на недавних событиях. Готовились и другие развлечения, связанные с этой войной, а некоторые уже были готовы.
Джан Серий пробрала дрожь. Она лежала на кушетке у благоухающего пруда (брызги, смех, теплые лучи на коже), закрыв глаза, видя, переживая все эти события. Внезапно она почувствовала себя так же, как в самом начале вхождения в Культуру, в те путаные первые дни, когда вокруг мерещился сплошной сумасшедший дом. Воспоминания о родине были еще так свежи, и все вокруг казалось таким бесконечно, ужасающе, агрессивно чуждым по сравнению с ней, что смириться с этим было невозможно.
Анаплиан оставила своих агентов пастись в галактабазе — вдруг объявится хорошо запрятанная прямая трансляция. Добро пожаловать в будущее, думала она, наблюдая все эти словеса и шумиху. Все наши трагедии и триумфы, наши жизни и смерти, наш позор и наши радости — это всего лишь наполнитель твоей пустоты.
Пожалуй, ее настрой был слишком уж мелодраматичным. Убедившись, что смотреть больше нечего, она отключилась, встала и присоединилась к шумной игре в водные пятнашки.

* * *

Один корабль, другой. С «Семенной дрели» она пересела на экспедиционный корабль Контакта «Ах вы, чудища-шалуны». Еще раз, как в эстафете, ее передали на «Ксеноглоссист», корабль ограниченной дальности. В последнюю ее ночь на борту состоялась всеобщая вечеринка с танцами, и Анаплиан безудержно предалась бешеной музыке и совсем уж бешеным телодвижениям.
Последний корабль Культуры, перед входом в мортанвельдские области, назывался «Убери все перед уходом» — очень скоростной дозорник класса «Гангстер», бывший корабль быстрого реагирования.
Она по-прежнему терпеть не могла эти дурацкие названия.

17. ОТЪЕЗДЫ

Орамен проснулся под звуки тысячи колоколов, храмовых труб, фабричных гудков, клаксонов и едва слышных восторженных криков. Война, вероятно, завершилась победой. Он обвел комнату взглядом — это был игральный и по совместительству публичный дом «Ботри» в квартале Штип. Рядом в простынях просматривались чьи-то очертания: девушка, чье имя он вот-вот должен был вспомнить.
Дроффо, новый конюший Орамена, который недавно женился и был решительно ему предан, предпочитал не замечать разгульную жизнь своего хозяина, проходившую в игральных и питейных заведениях. А к борделям он и близко не подходил. Новый слуга принца Негюст Пуибив, еще до того как покинул ферму, обещал своей матери, что никогда не будет платить за секс, и послушно исполнял это обязательство, правда, не взваливая на себя большего: он добивался кое-каких успехов, убеждая девушек с широкой душой оказать ему милость просто из доброты и сочувствия к тому, кто дал столь благонамеренное, пусть и безнадежно наивное обещание.
При дворе долгое отсутствие принца заметили и принялись обсуждать. Всего лишь прошлым утром за официальным поздним завтраком, который давала Харн, дама Аэлш в честь своего нового астролога (Орамен уже позабыл его имя), Орамен встретил Ренек: та шла под руку с Рамиль, миленькой девочкой, запомнившейся Орамену с прошлой вечеринки у Харн. Увидев принца, Ренек издевательски сказала:
— Да это же тот самый юноша! Постой-ка, Рамиль, я помню это хорошенькое лицо, хотя имя уже забылось — столько времени прошло. Как поживаете, мой господин? Меня зовут Ренек. А вас?
Орамен улыбнулся.
— Дорогие дамы, Ренек, Рамиль. Рад снова вас видеть. Неужели я был столь невнимателен?
Ренек фыркнула.
— Что и говорить. Бесконечно. Знаете, некоторые из ушедших на войну бывают при дворе чаще, чем вы, Орамен. Неужели мы настолько скучны, что вы нас избегаете?
— Вовсе нет. Напротив. Я обнаружил, что превратился в неописуемо пресного типа, и счел за благо устраниться от унылой повседневности в надежде, что по контрасту стану более интересным для вас при встрече.
Ренек еще обдумывала эту остроту, когда Рамиль лукаво улыбнулась Орамену, а затем обратилась к Ренек:
— Я думаю, принц находит, что другие дамы более отвечают его вкусу. Другие дамы в других местах.
— Находит? Вот сейчас? — спросила Ренек, напуская на себя невинный вид.
Орамен изобразил пустую улыбку.
— Возможно, нами пренебрегают, — предположила Рамиль.
Ренек подняла свой тонкий подбородок.
— Да-да. Видимо, для принца мы недостаточно хороши, — сказала она.
— Или слишком хороши, — задумчиво проговорила Рамиль.
— Как это может быть? — спросил Орамен, не придумав ничего лучшего.
— Так оно и есть, — согласилась Ренек, сильнее прижимая к себе руку товарки. — Я слышала, что некоторые ценят доступность больше добродетели.
— И язык, развязанный деньгами, а не движимый остроумием, — добавила Рамиль.
Орамен почувствовал, как вспыхнуло его лицо.
— А некоторые, — сказал он, — доверяют честной проститутке больше, чем самой добродетельной и воспитанной из женщин.
— Некоторые — да. Возможно, из врожденной развратности, — сказала Ренек, чьи глаза расширились при слове «проститутка». — Хотя может ли человек здравомыслящий и порядочный называть таких женщин «честными»?
— Ценности, как и многое другое, сильно страдают в такой компании, — изрекла Рамиль, тряхнув хорошенькой головкой. Ее густые длинные волосы взлетели светлой волной.
— Я хочу сказать, дамы, — изрек Орамен, — что шлюха принимает вознаграждение и после этого уже не ищет воздаяния. — На этот раз при слове «шлюха» Ренек и Рамиль вздрогнули. — Она питает любовь к деньгам и не скрывает ее. Это и есть честность. Но есть и такие, кто раздает милости якобы бескорыстно, но ждет больших щедрот от молодого человека с неплохим будущим.
Ренек посмотрела на принца так, будто он сошел с ума, и приоткрыла рот — видимо, собираясь что-то сказать. Рамиль же совершенно изменилась: чуть ли не гневная гримаса уступила место лукавому взгляду, а затем — едва заметной, понимающей улыбке.
— Идем, Ренек, — сказала она и потянула свою спутницу за руку. — Принц принял нас за кого-то другого, словно в лихорадке. Лучше отойти подальше, пока приступ не пройдет, чтобы самим не заразиться.
И обе разом отвернулись с надменным видом.
Орамен почти сразу же пожалел о своей грубости, но извиняться было уже поздно. Он весь день пребывал в расстроенных чувствах. С утренней почтой пришло письмо от матери из далекого Херетесура; она сообщала, что уже несколько месяцев как беременна от нового мужа, и доктора не советуют ей пускаться в долгий путь. Поэтому в ближайшее время она приехать не сможет. «Новый муж? — подумал Орамен, — Беременна? Несколько месяцев?» Он ничего не знал ни о том ни о другом. На письме стояла дата примерно месячной давности. Или оно шло с большими задержками, или лежало неотправленным.
Он почувствовал себя уязвленным и к тому же испытал укол ревности — им пренебрегли. Как отнестись к этим известиям? Может, лучше вообще не отвечать? Отчасти он хотел этого — пусть мать думает, что ему, может быть, ничего не известно, и чувствует себя ненужной, ведь именно такое чувство испытал он при чтении письма.
Пока он лежал, прислушиваясь к далеким звукам празднества, пытаясь разобраться в своих чувствах по случаю победы и недоумевая — где же полная и безграничная радость? — его слуга Негюст Пуибив вбежал в комнату и остановился в ногах кровати, переводя дыхание. Лузель, девушка, с которой Орамен провел ночь, просыпалась. Протерев глаза, она удивленно посмотрела на Пуибива — высокого, большеглазого, с торчащими зубами, еще не испорченного городскими привычками. Он был исполнен энтузиазма и доброжелательства и обладал редкой способностью выглядеть неуклюже даже во сне.
— Ваше высочество! — закричал он, но тут увидел Лузель, и щеки его зарделись. — Прошу прощения у вас и молодой дамы! — Он глотнул воздуха. — Ваше высочество, еще раз прошу прощения, но война закончилась, ваше высочество, и мы одержали победу! Только что поступили известия! Тил Лоэсп, великий Уэрребер, они — все сарлы — торжествуют победу! Какой великий день! Извините, что помешал вам, ваше высочество! Я ухожу!
— Постой, Негюст, — сказал Орамен, когда парень (на год старше его, но нередко казавшийся моложе) повернулся и хотел было уйти, зацепившись при этом ногой за ногу; он споткнулся еще раз, когда обернулся после слов принца, но удержал равновесие и встал по стойке «смирно», уставившись мигающими глазами на Орамена. Тот спросил: — Есть еще подробности, Негюст?
— Я узнал эту великую новость от однорукого парламентского сержанта, которому было поручено орать во все горло, ваше высочество. На нем еще была шапка такая — треуголка. Дама из питейного заведения на другой стороне улицы чуть не упала в обморок и пожелала своим сыновьям безопасного и скорейшего возвращения, ваше высочество!
Орамен подавил смешок.
— Я хотел сказать, подробности самого сообщения.
— Ничего больше, ваше высочество! Только то, что мы взяли верх, столица делдейнов взята, их король покончил с собой, а наши храбрые ребята торжествуют победу! А тил Лоэсп и непобедимый Уэрребер живы и здоровы! Потери невелики. Да, совсем забыл: столица делдейнов будет переименована в Град Хауска! — Негюст засиял от удовольствия. — Вот ведь здорово. Правда, ваше высочество?
— И в самом деле, здорово. — Орамен, улыбаясь, откинулся на подушку. Слушая восторженную болтовню Негюста, он почувствовал, как улучшается его настроение и постепенно становится таким, каким и должно было быть изначально. — Спасибо, Негюст, — сказал он парню, — Можешь идти.
— Я рад, ваше высочество! — сказал Негюст.
Он еще не изобрел подходящую для таких случаев гладкую фразу. Развернувшись и на сей раз не потеряв равновесия, слуга успешно нашел дверь и закрыл ее за собой. Но через мгновение он ворвался назад.
— Вот еще, ваше высочество! — воскликнул он. — Телеграфное послание, ваше высочество! Только что доставлено.
Он вытащил запечатанный конверт из своего фартука, протянул Орамену и удалился.
Лузель зевнула.
— Так, значит, все закончилось? — спросила она.
Принц сломал печать, вскрыл конверт, бросив взгляд на девушку, и задумчиво кивнул.
— Да, похоже на то. — Он улыбнулся девушке и стал читать послание, потом развернулся и сел на край кровати, спустив ноги на пол. — Пожалуй, мне нужно во дворец.
Лузель потянулась к Орамену, отбросила с лица длинные черные волосы в кудряшках, сильно спутанные, и посмотрела на него с обиженным видом.
— Так сразу, принц?
Телеграмма сообщала, что у него появился единоутробный брат. Отправила ее не сама Аклин, а первая фрейлина. Роды были долгими и трудными, — и неудивительно, подчеркивалось в телеграмме, учитывая зрелый возраст дамы Блиск, — но теперь ребенок и мать понемногу поправлялись. Больше ничего.
— Да, сразу, — сказал Орамен, сбрасывая с плеча руку девушки.

* * *

Зной вокруг Хьенг-жара становился невыносимым. Два солнца — гелиодинамики Клиссенс и Натерли — стояли высоко в небе и тщились выжать из людей последние капельки пота. Скоро земля в этой сверхвлажной среде погрузится (если не врут звездочеты и предсказатели погоды) едва ли не в полную темноту на почти пятьдесят коротких дней, и резко наступит зима, сковав льдом реку и Водопад.
Тил Лоэсп, моргая, чтобы пот не попал в глаза, окинул взглядом Хьенг-жар — громадный, ступенчатый, падающий вниз множеством струй. Он спрашивал себя, можно ли усмирить эту колоссальную бурлящую энергию и эту невыносимую жару, быстро успокоить все и охладить только за счет отсутствия подвижных звезд. И все же ученые утверждали, что это произойдет, в связи с чем пребывали в небывалом возбуждении; судя по архивным данным, такое уже случалось в прошлом, значит, так будет и теперь. Тил Лоэсп отер лоб. Ужасная жара. Он был бы рад оказаться под водой.

* * *

Рассель, делдейнская столица, пал почти без сопротивления. После нудных возражений Уэрребера и других крупных военачальников — и сообщений о необъяснимой робости младших офицеров, когда речь шла о казни захваченных делдейнов, — тил Лоэсп отозвал всеобщий приказ, касающийся пленных и разграбления вражеских городов.
Задним умом он полагал, что следовало бы сильнее поднажать на Хауска для большей демонизации делдейнов. Часк в этом смысле был исполнен энтузиазма, и они вместе старались убедить короля, что моральный дух солдат и населения повысится, если внушить им нерассуждающую ненависть к делдейнам. Но король, как часто случалось, проявил чрезмерную осторожность. Хауск проводил различие между народом, с одной стороны, и верховными властями и коррумпированной знатью — с другой, и даже допускал, что делдейны — противник, которого следует уважать. В любом случае после победы ему пришлось бы править делдейнами, а справедливая ненависть населения к оккупантам и убийцам делает невозможным мирное, плодотворное правление. Если говорить о данном практическом вопросе, Хауск видел в убийствах бесполезный и даже вредный метод сдерживания. Страх длится неделю, гнев — год, а ненависть — всю жизнь, полагал он. Однако этот страх можно подпитывать каждый день, возразил тил Лоэсп. Но его довод отвергли.
«Лучше уж уважение через недовольство, чем подчинение из страха», — сказал Хауск, похлопав его по плечу, после обсуждения, которое закрыло этот вопрос. Тил Лоэсп отложил свой ответ на потом.
После смерти Хауска у него не было достаточно времени, чтобы изобразить делдейнов ненавистными, отвратительными существами, достойными лишь страха и презрения, как предполагалось сделать с самого начала. Правда, он и теперь старался запустить этот процесс.
Так или иначе, выбора не оставалось — тил Лоэсп был вынужден смягчить непримиримую жестокость своих первых указов насчет пленных и городов. Он утешался той мыслью, что хороший командир всегда готов изменить тактику и стратегию в зависимости от обстоятельств, если только каждый шаг на этом пути ведет к конечной цели.
Он, однако, считал, что сумел повернуть ситуацию к своей выгоде, распустив слух, будто новоявленная терпимость — это дар регента солдатам Восьмого и народу Девятого, что его снисходительность и милосердие оттеняют жестокость Хауска, который на смертном одре требовал отомстить за себя.

* * *

Савидиус Савид, Чрезвычайный странствующий посол октов среди полезных аборигенов, смотрел, как человек по имени тил Лоэсп проплыл, а потом был отведен в приготовленное ему место в приемной камере лифта.
Этот лифт принадлежал к редкому классу — он мог летать в воздухе, передвигаться в воде, а кроме того, совершать обычные вертикальные рейсы в вакууме башен. Лифт базировался в сравнительно неглубоких водах главного рукава Сульпитина, в двух километрах над обрывом водопада Хьенг-жар. Человека по имени тил Лоэсп доставили в кабину на маленькой субмарине. На нем был воздушный скафандр, и он явно чувствовал себя неловко. Через приемную камеру, от того места, где плавал Савид, гуманоида перенесли в консольное кресло и показали, как, используя плавучесть, закрепиться плечевыми скобами. После этого охранник-окт удалился. Савид сформировал между собой и человеком мембранный воздушный канал, чтобы они могли переговариваться при помощи звуков, похожих на их собственные голоса.
— Тил Лоэсп. Добро вам пожаловать.
— Посол Савид, — ответил человек и после секундной паузы добавил: — Вы хотели меня видеть.
Тил Лоэсп улыбнулся, хотя всегда спрашивал себя, значит ли это что-нибудь для октов. Скафандр был необычным и неудобным, в нем стоял неприятный запах чего-то жженого. Вдобавок странная червеобразная трубка, тянувшаяся от рта посла к лицу тила Лоэспа, отдавала тухловатой рыбой. Единственное, что устраивало регента, — это приятная прохлада в корабле октов.
Он оглядывал камеру, ожидая ответа посла. Помещение было почти сферическим, единственную стену испещряли дыхательные отверстия и ряды замысловатых штырьков. Кресло с плечевым креплением, к которому он пристегнулся, оказалось чуть ли не единственным понятным предметом.
Тил Лоэсп все еще внутренне протестовал против своего нахождения здесь — призвали как вассала, его, завоевавшего весь уровень. Савидиус Савид и сам мог бы явиться к нему, отдать в Большом дворце Расселя дань его успехам (а дворец этот был великолепен, пурлский рядом с ним просто бледнел). Но нет — это тилу Лоэспу пришлось явиться к октам. Секретность в таких делах оставалась строгим правилом, и Савидиус Савид, каковы бы ни были его цели, явно не собирался сразу менять систему. Тил Лоэсп вынужден был признать, что этот окт больше его знал о происходящем на уровне, а потому поведение посла было извинительным.
Хотелось, конечно, думать, что ему сообщат о смысле событий последних лет, но тил Лоэсп не питал ни малейших иллюзий, зная способность октов напускать туман, изъясняться уклончиво, запутывать. Он все еще питал слабое подозрение, что окты, по своему капризу или по другой причине, которую они потом забыли, вели наблюдение за всей кампанией. Но они наверняка не стали бы торопиться с переходом целого уровня пустотела из одних рук в другие, не получив разрешения извне и без достаточных на то оснований. Разве нет? Но пора вернуться к реальности: голубоватые ротовые части посла и пара оранжевых руконог задвигались, значит, сейчас он заговорит!
— Земли делдейнов теперь под контролем, — сказал Савидиус Савид голосом, похожим на басовитое бульканье.
— Да. Рассель в наших руках. Порядок практически не был нарушен, а там, где был, его немедленно восстановили. Мы контролируем все прочие части королевства, включая княжества, провинции, Подвластные Земли и имперские сатрапии. Контроль осуществляется через вооруженную оккупацию, а для отдаленных и наименее важных колоний — через безусловное подчинение их высших властей.
— Итак, мы все можем возрадоваться. Сарлы могут вместе с октами, наследниками порфиры тех, кто создал пустотелы, отпраздновать это событие.
Тил Лоэсп сделал вид, что сказанное — комплимент в его адрес.
— Спасибо, — сказал он.
— Все довольны.
— Я в этом уверен. И хочу поблагодарить октов за помощь. Она была бесценна. Хотя и непостижима, но бесценна, вне всяких сомнений. Даже наш дорогой покойный король Хауск признавал, и это не секрет, что, не встань окты на нашу сторону, борьба с делдейнами была бы тяжелой. — Тил Лоэсп помолчал. — Я часто спрашиваю себя, почему вы так щедры на советы и помощь. Но пока не нашел удовлетворительного ответа.
— В праздновании объяснительная природа открывается лишь редко. Природа празднования экстатична, таинственно кипуча, необъяснима в своей причинности, а потому символизирует некоторое смятение. — Окт перевел дыхание, или его эквивалент в жидкой среде. — Объяснение не должно стать обструкцией, отклонением. Пусть окончательное понимание остается побудительным мотивом, целью, это есть наиболее плодотворное из существующих применений.
Прошло некоторое время, в течение которого длинная серебристая труба, соединявшая их, тихонько покачивалась и медленно извивалась. Несколько ленивых пузырьков виляя поднялись вверх от основания сферической камеры, по обволакивающей воде прошло глухое, низкое и далекое урчание, и тил Лоэсп наконец сообразил, что вкладывал в свои слова Чрезвычайный странствующий посол.
— Я уверен, дела обстоят именно так, как вы говорите, — согласился он наконец.
— И смотрите! — сказал посол, двумя ногами показывая на полусферическую гроздь оживших экранов, спроектированных светящимися конусами, что выступали из стены камеры.
Экраны показывали — насколько тил Лоэсп мог разглядеть сквозь колеблющуюся воду — самые важные, а также самые известные области королевства делдейнов. Тилу Лоэспу показалось, что он видит патруль сарлских солдат у Хьенг-жара и сарлские знамена над Великими башнями Расселя. У края кратера, образованного падзвездой Эвримо, также трепетали флаги, хорошо различимые на фоне громадного белого столба пара, всегда поднимающегося над Кипящим морем Йакида.
— Так, как вы и говорите! — Голос Савидиуса Савида звучал радостно. — Веселье в таком доверии! Все довольны!
— Великолепно, — сказал тил Лоэсп, когда экраны выключились.
— Соглашение согласуемо, согласовано, — сообщил Савид и немного приподнялся над тем местом, где сидел.
Откуда-то из середины его спины вышло подобие ветров, и вверх поднялась подрагивающая стайка серебристых пузырьков. Посол устроился поудобнее в водах камеры.
Тил Лоэсп издал глубокий неуверенный вздох.
— Можем ли мы говорить откровенно?
— Лучшей формы не существует. Поочередно, особенно.
— Абсолютно, — подтвердил тил Лоэсп. — Посол, почему вы помогаете нам?
— Помогать вам, сарлам, победить их, делдейнов?
— Да. И почему такой упор делается на Водопад?
После секундной паузы окт сказал:
— По причинам.
— Каким причинам?
— Самым превосходным.
Тил Лоэсп чуть не улыбнулся.
— О которых вы мне не скажете.
— Непременно не скажу. Равно и не могу. Со временем эти ограничения изменятся, как все меняется. Власть над другими — это наименьшая и наибольшая из властей, будьте уверены. Необходимо уравновесить такой великий успех кратковременным отсутствием успеха. Необходимость этого может не осознаваться субъективно, однако есть объективная цель — возбудить доверие. Сейчас верить — значит ждать.
Тил Лоэсп смерил взглядом окта, висящего в воде в нескольких метрах перед ним. Как всегда — сколько уже сделано, но сколько же еще предстоит сделать! Он в этот день получил известие от Воллирда. Тот сообщал о предпринятой ими на поверхности героической и отважной попытке покушения на жизнь «нашего беглеца», пресеченной в самый последний момент дьявольской машиной иноземцев. Пришлось пойти на самый приемлемый вариант — они вынудили известное лицо как можно скорее покинуть поверхность и в ужасе лететь среди межзвездного мрака, довольствуясь тем, что удалось сохранить жизнь.
Тил Лоэсп не сомневался, что Воллирд преувеличивал свои с Баэртом заслуги. Однако приказ убить Фербина среди Оптим или даже непосредственных подчиненных Оптим с самого начала был едва ли выполнимым. Тил Лоэсп поэтому не собирался слишком строго наказывать рыцарей. Он бы предпочел видеть Фербина мертвым, но и отсутствие принца его устраивало. И все же: какой вред Фербин мог ему нанести, действуя среди иноземцев? Станет ли он направо и налево заявлять о себе как о законном наследнике, лишенном прав, или проберется к влиятельной, по слухам, сестре?
Тил Лоэсп исходил из того, что решить все проблемы невозможно. Как бы радикально ты ни действовал, какую бы жестокость ни проявлял, что-то где-то не срастается, и даже окончательное решение оставляет спутанный клубок с торчащими из него нитями. Дерни за любую (так ему казалось временами, особенно спросонья, ночью, когда все страхи многократно усиливаются), и случится катастрофа. Тил Лоэсп вздохнул и сказал:
— Я намерен избавиться от монахов Миссии. Они путаются под ногами и мешают больше, чем помогают. А в столице я буду проводить противоположный курс. Нам нужны остатки их армии и милиции. Но нужен некий противовес — и я предлагаю секту «Божественный сонм». Их самобичевательское учение должно соответствовать нынешнему настроению делдейнов, которые винят себя за разгром. Очевидно, покатятся головы.
— То, что требует решения, решать. Адекватно встречать. И так далее.
— Так и происходит, как вам известно. Я собираюсь вернуться в Пурл, чтобы отпраздновать триумф, вернуть казну и заложников. Затем на какое-то время я, возможно, останусь в Расселе. Есть несколько лиц, кого я бы хотел видеть рядом с собой. Мне понадобится надежный, постоянный источник для пополнения запасов, а также связь с вами и Восьмым. Могу я на это рассчитывать?
— Лифты, выделенные вам, так и остаются в вашем распоряжении. Как и в недавнем прошлом, так и в близком будущем и, при условии соответствующей обстановки, в предсказуемом далеке.
— Мне уже выделены лифты? Они в моем распоряжении?
— По просьбе. Все льстят за вероятное или возможное пользование. Пока есть необходимость, будет и удовлетворенность.
— Пока что мне нужно спускаться и подниматься по башне — назад на Восьмой и снова сюда. В любое время и быстро.
— Это не обсуждаться. Лично моя никогда не отказать. Меня просить, моя давать, разрешать с удовольствием от душа.
Тил Лоэсп поразмыслил над словами посла.
— Хорошо, — сказал он. — Рад, что с этим все ясно.

* * *

Паровые буксиры тянули баржи, на которых монахов (всю Хьенг-жарскую миссию — от последнего мальчишки, чистильщика сортиров, до самого архипонтина) увозили прочь от дела всей их жизни. Тил Лоэсп, недавно вернувшийся с унизительной аудиенции у посла, наблюдал за погрузкой. Он отправился с первым буксиром, тащившим три баржи, где разместились архипонтин и высшие чины ордена. Сейчас они пересекали Сульпитин примерно в километре выше ближайшей из частей громадного полукружья Водопада. Монахи были освобождены от своих обязанностей. Их перевозили через реку в маленький городок под названием Дальняя Высадка, — подвижный порт, всегда отстоящий на четыре-пять километров от бездны.
Тил Лоэсп сидел в тени навеса на корме первого буксира, но все равно приходилось постоянно стирать пот со лба и висков. Солнца висели в небесах, молот и наковальня жары ударяли в такт — и спасения от них не было. Даже под широким навесом образовалась лишь тонкая полоска тени, недоступная для обоих гелиодинамиков. Люди из охраны регента смотрели в вихрящиеся бурые воды реки и иногда поднимали блестящие от пота головы, чтобы взглянуть на тонкую пену белесых облаков за обрывом Водопада. Гул падающей воды был глухим и настолько всепроникающим, что его легко было не заметить: вездесущий, он заполнял густой, жаркий, навевающий истому воздух странным подводным рокотом, который ощущается сперва желудком, легкими и костями и только потом уже — ушами.
Шесть буксиров и двадцать барж двигались через быстрый поток; от берега они отошли уже на два с небольшим километра, а от Водопада — всего на две сотни метров, такое сильное течение было на стремнине. Двигатели буксиров надрывались и урчали. Дым с паром вырывались из высоких труб, плыли над желтовато-бурыми водами выцветшей сдвоенной тенью — чуть темнее самой реки песочного цвета. Суденышки пахли паром и роазоариловым маслом. Если позволяла конструкция, двигатели буксиров располагали над палубой — подальше от жара топки, поближе к прохладе речного ветерка.
Вода взмучивалась, бурлила, билась о борт, как что-то живое, как целая стая живых существ, которые с ленивым высокомерием выныривают, погружаются, опять выныривают. На баржах, в сотне больших шагов за буксирами, под самодельными навесами сидели, лежали и стояли монахи. От множества белых одеяний было больно глазам.
И вот маленькая флотилия оказалась на стремнине, ровно посередине реки. Берега едва виднелись в жаркой дымке — на горизонте лишь угадывалась полоса темнее реки, различались высокие деревья да мерцающие шпили. Тогда сам тил Лоэсп взял двумя руками кувалду и ударил по штырю, который удерживал трос в буксировочной скобе. Штырь выпал, громко стукнув о дерево палубы. Петля каната змеей прошелестела по палубе, постепенно набирая скорость, потом скользнула за корму и исчезла из виду, упав в коричневатую воду почти беззвучно.
Буксир рванулся вперед и, изменив курс, направился строго вверх по течению. Тил Лоэсп посмотрел на другие буксиры — отсоединили ли там тросы? Да: канаты освободились на всех буксирах, и те легко устремились вверх по течению. Волны бились и плескались у их тупых носов.
Монахи на баржах не сразу осознали, что происходит. Тил Лоэсп так и не понял, слышал он крики, вопли и завывания или ему померещилось.
Они должны быть рады, подумал тил Лоэсп. Водопад был их жизнью, а теперь пусть станет их смертью. Чего другого хотели эти бедолаги, ставившие ему палки в колеса?
Тил Лоэсп поручил своим людям, поставив их ниже Водопада, на главных водоемах, подобрать все буксирные тросы, которые удастся найти. Следовало обрубить их на тех концах, что были прикреплены к баржам, и обставить дело так, будто монахи сами предпочли смерть высылке. Следовало также отыскать оставшихся в живых монахов — правда, если скинуть с обрыва даже тысячу монахов, останется ли в живых хоть один?
Все баржи, кроме одной, исчезли в дымке — и, увы, из поля зрения. Но одна, видимо, села на камень или мель неподалеку от обрыва. Ее руль некоторое время торчал высоко в воздухе, ублажая взор своим театральным видом, а потом соскользнул вниз и тоже исчез.
По пути в порт один из буксиров сломался; из его трубы вырывались высокие столбы пара. Два других вытащили его, не дав судну вместе с командой стать еще одной жертвой Водопада.

* * *

Тил Лоэсп стоял на выступе, напоминавшем недостроенный мост, — над краем близполюсного утеса, выходящего на Хьенг-жар. Большая часть Водопада была, к сожалению, скрыта за водной пылью и облаками. Рядом с тилом Лоэспом стоял Джерфин Поатас — пожилой, горбатый, одетый в темное, с тростью в руке. Поатас был сарлским ученым и археологом, который всю жизнь посвятил изучению Водопада и прожил здесь (в великом, вечно временном, постоянно продвигающемся вперед городе Колония Хьенг-жар) двадцать из своих тридцати долгих лет. Всем было давно известно, что он предан науке и знанию, а не какой-либо стране или государству, хотя делдейны все же ненадолго интернировали его в разгар войны. Теперь, когда монахов больше не было, Поатас по указу тила Лоэспа стал ответственным за раскопки.
— Члены братства были осторожны, консервативны, как и любой хороший археолог на раскопках, — сказал Поатас тилу Лоэспу. Ему приходилось чуть не кричать, чтобы перекрыть рев Водопада. Брызги закручивались, образуя громадные завесы, и поднимались вверх: тогда на лицах людей оседали капли. — Но их осторожность выходила за все разумные пределы. Обычные раскопки не требуют спешки, осмотрительность тут вполне к месту: работаешь тщательно, ничего не упускаешь, все обследуешь, сохраняешь, записываешь места находок и их последовательность. Но здесь раскопки не ждут никого и ничего. Скоро все замерзнет, и станет полегче — хотя бы прохладнее. Однако братья были полны решимости вести себя так же, как в прошлом, — из чрезмерного благочестия приостановить все раскопки на время замерзания Водопада. Даже король отказался вмешиваться. — Поатас рассмеялся. — Можете представить? Единственный раз в солнечно-метеорологическом цикле — единственный за всю жизнь ! — когда Водопад будет доступнее всего для исследований! А они собирались приостановить все работы! — Поатас покачал головой, — Идиоты!
— Именно, — согласился тил Лоэсп. — Что ж, больше они здесь не хозяйничают. Я возлагаю большие надежды на это место, Поатас, — Он резко повернулся к собеседнику. — Судя по вашим докладам, это настоящая сокровищница, потенциал которой монахи постоянно принижали и плохо использовали.
— Сокровищница, использовать которую должным образом они решительно не желали, — сказал, кивая, Поатас. — Сокровищница, большинство дверей в которую были закрыты или открывались только перед черными копателями либо лицензированными разбойниками. Если людей будет достаточно, ситуацию можно изменить. Есть много коммерческих исследователей Водопада, которые воют от злости, потому что им запретили жить за счет легкой добычи, — но это лишь к лучшему. Даже они стали высокомерными и ленивыми. А в последнее время — уже на моих глазах — они больше озабочены тем, чтобы не подпускать к своим концессиям других, а не раскопками. — Ветер начал менять направление, и Поатас внимательно посмотрел на тила Лоэспа. — Нет никакой гарантии, тил Лоэсп, что вы найдете здесь сокровище, которое ищете. Чудесное оружие прошлого, что позволяет повелевать будущим... Это миф. Если вами движет мысль об этом, откиньте ее.
Он помолчал. Тил Лоэсп ничего не ответил. Изменивший направление ветер нес жаркую, сухую струю воздуха из пустыни, и облака и туман начинали сдвигаться и расступаться перед ними в громадной, все еще в основном невидимой пропасти.
— Но что бы ни было скрыто здесь, — продолжил археолог, — мы его найдем. И если понадобится уничтожить несколько зданий, которые братья не стали бы сносить, — что ж, пускай. Все это осуществимо. Если мне хватит людей.
— Хватит, — ответил тил Лоэсп. — Я дам пол-армии. Моей армии. И других. В том числе — почти невольников, но они будут трудиться, чтобы не сдохнуть с голоду.
Под новым напором ветра облака откатывались прочь от громады водопада, затем поднимались и рассеивались.
— Невольники работают плохо. И кто будет командовать солдатами, которые хотят и надеются вернуться к родным? Ведь они считают, что сделали свое дело. Вы будете? Но ведь вы возвращаетесь на Восьмой, так?
— Армии привыкли к заграничным походам и дальним квартирам. Тем не менее я соблазню их трофеями и легкой службой — возвращайся домой, когда захочешь! Не всех, конечно, но везде, в каждой деревне будет такой солдат. Они станут умолять снова отправить их на Девятый или сделаются отличными вербовщиками: мы получим их младших братьев. Что до меня, я вернусь в Пурл ненадолго. Я намерен проводить в Расселе половину года или больше.
— Это средоточие могущества и роскоши в сравнении с нашим бедным, вечно движущимся городком. Правда, на поезде или на кауде до столицы всего два дня пути. В плохую погоду чуть больше.
— Но у нас скоро появятся телеграфные линии, и в мое отсутствие, Поатас, вы будете править от моего имени. Даю вам полную власть над Водопадом. — Тил Лоэсп пренебрежительно махнул рукой. — Если тупо следовать букве закона, то именем принца-регента, но он пока еще мальчишка. Сейчас — и это «сейчас» может продлиться довольно долго — его полномочия полностью принадлежат мне. Вы меня поняли?
Поатас чуть скривил губы в улыбке.
— Жизнь и работа научили меня, что существуют естественный порядок вещей, справедливое расслоение власти и могущества. Я работаю при таком порядке, ваше превосходительство, и не пытаюсь его оспаривать.
— Прекрасно, — сказал тил Лоэсп. — Оно и к лучшему. У меня есть еще одна мысль: приставить к вам номинального главу раскопок, человека, которого я бы хотел во время пребывания в Расселе иметь неподалеку от себя, но не под боком. Здесь, на Девятом, он поспособствует вербовке сарлов в армию.
— Но он будет стоять выше меня?
— Теоретически, но не практически. Подчеркиваю: он будет главнее вас лишь по видимости.
— И о ком же речь? — спросил Поатас.
— Мы только что о нем говорили. О моем подопечном, принце-регенте Орамене.
— Благоразумно ли это? Вы сами говорите, что он еще мальчик. Водопад может оказаться очень нездоровым местом, а в Поселении царит беззаконие. Там опасно, особенно теперь, когда нет монахов.
Тил Лоэсп пожал плечами.
— Будем молиться МирБогу, чтобы он сохранил принцу жизнь. И потом, у меня есть пара рыцарей, которым я хочу вверить его охрану. Заботиться о нем будут прежде всего они.
Поатас задумался на мгновение, кивнул и отер влагу с палки, на которую опирался.
— А принц захочет приехать? — спросил он с сомнением, глядя на громадные уступы Хьенг-жара, на пропасть двадцатикилометровой ширины и устрашающе сложной конфигурации.
Тил Лоэсп посмотрел на бездну и улыбнулся. Он впервые побывал здесь вместе с армией. Наслышанный о несравненной красоте этих краев, о том, что сказочная громада вызывает ощущение собственной ничтожности, он был исполнен решимости не под даваться общему впечатлению. Хьенг-жар, однако, полагал иначе. Тил Лоэсп был поражен, потрясен, потерял дар речи.
За последнюю неделю или около того он видел Водопад с разных углов, в том числе с воздуха, то есть со спины лиджа, — правда, держась на почтительной высоте и с эскортом из опытных надводопадных летунов. Но даже так становилось ясно, почему это место считается опасным для полетов: возникало почти неодолимое желание исследовать, опуститься, рассмотреть все вблизи, и нелепыми казались мысли о том, что многие так и погибли, — их затянули сильнейшие вихревые потоки воздуха и паров и швырнули, беспомощных, навстречу смерти.
Даже Поатас выразил некоторое удивление: в самом деле, Водопад никогда еще не выглядел таким грандиозным — ни за годы, проведенные здесь археологом, ни в прошлом, судя по архивным сведениям.
Когда-то плато, видимо, было громадной, высоко расположенной площадью многокилометровой ширины в Безымянном Городе. Оно медленно обнажалось под действием яростных, ревущих вод, открывавших то, что было, по мнению большинства специалистов, центром погребенного под землей города. Срединная часть Водопада, протяженностью четыре или пять километров, имела в настоящее время две ступени. С первой, стодвадцатиметровой, пенные воды обрушивались на свежеобнаженное плато и устремлялись дальше стремительными потоками между лабиринтами построек, торчавших над обширной плоскостью.
По отверстиям в плато (одни — маленькие, другие — диаметром в сотни метров) вода спускалась на следующий темный уровень и всей своей массой падала на дно пропасти, пробивая путь через причудливое скопление зданий странной формы, проносясь по пандусам и дорогам. Сооружения частью оставались целыми, частью накренились, частью просели, частью обрушились и упали. Эти последние, унесенные водой, встретили на своем пути все еще стоящие постройки, которые теперь возвышались над кучами обломков.
Туман уже рассеялся почти над половиной Водопада, обнажив главное из чудес: Фонтанный дом. То была гигантская, воздвигнутая на дне пропасти башня у края новообразованного плато. Она по-прежнему стояла совершенно вертикально и, казалось, целиком состояла из стекла. Высотой пятьдесят метров, башня напоминала вытянутую вверх сферу. Благодаря расположению туннелей и пустот выше по течению, вода попадала в башню снизу под колоссальным давлением и вырывалась из идущих спиралью окон мощными мутнова- то-белыми потоками и струями. С такой же яростью вырывалась она из вершины, так что сооружения поменьше, трубы, пандусы и водотоки у подножия башни находились под постоянным изнуряющим дождем.
— И что же, ваше превосходительство? — спросил Поатас. — Захочет ли он приехать? Этот ваш юный принц?
Тил Лоэсп двумя днями ранее сообщил мужу Аклин, что тот назначен новым мэром Расселя. Назначение было постоянным, и новому мэру с семейством следовало как можно скорее прибыть из далекого Херетесура. Иначе он рисковал потерять не только высокую должность (такая удача выпадает раз в жизни), но и расположение регента.
— О, я думаю, юный принц приедет, — с лукавой улыбкой сказал тил Лоэсп.

18. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

— Билпьер, четвертая из нарисцинских колоний Хейспа, небольшая планета, цельная, с холодным ядром, за последние десять тысяч лет приспособленная для обитания нарисцинов, динамически насыщенная кислородной атмосферой, на сто процентов нарисцинская, поверхность на семьдесят четыре процента улье-запузыренная.
Холс и Фербин бездельничали в гостиной своих просторных апартаментов на «Сотом идиоте», где множество вспомогательных машин кормили их, поили, развлекали изображениями на настенных экранах. Они знали, что направляются на Билпьер в город-улей Ишуэр и что путешествие займет десять дней. Больше им ничего не сообщали — с того момента, как через день после разговора Фербина с Шоум сарлы сели благодаря ей на корабль.
Фербин попытался было порасспросить звездолет.
— Гмм, — сказал он, ничуть не поумнев за последнее время. — Я ищу человека по имени Ксайд Хирлис. Вы не знаете, он там, на этом Билпьере?
— Не знаю, — ответил «Сотый идиот». — Но сомневаюсь. У вас приоритетное разрешение на доставку к этой персоне, выданное самим генеральным директором мортанвельдской части Третичного Гулианского Столба. Могу подтвердить, что вам зарезервировали места на перелет с Ишуэра, Билпьер, на борту мортанвельдского корабля «Фазилис, по пробуждении», Вспученный категории пять. Пункт назначения не относится к общедоступным.
Фербин и Холс обменялись взглядами. Это была новость.
— А вы не знаете, сколько продлится наше путешествие с Билпьера? — спросил Фербин.
— Поскольку вы летите на Вспученном категории пять, то вряд ли место назначения находится в системе Хейсп, — ответил корабль. — Вспученный категории пять — класс межзвездных кораблей большой дальности.
Фербин задумчиво кивнул.
— Да, — спросил он, словно вспомнив что-то, — а не могли бы вы передать послание юноше по имени Орамен из дома Хаусков в городе Пурл на Восьмом уровне Сурсамена?..
— Это нарисцинский протекторат, — ровным голосом ответил корабль, — и там действуют особые условия в отношении прямых контактов между персонами. Специальные инструкции, связанные с вашим путешествием, запрещают мне предпринимать любые действия по отправке информации. Мне очень жаль.
Фербин вздохнул и снова принялся смотреть, как иноземцы, похожие на летучих мышей, преследуют на экране летающих, увертливых, прозрачных существ в безбашенной местности, среди глубоких желтовато-розовых каньонов, под пастельными облаками.
— Попытка не пытка, ваше высочество, — сказал Холс и вернулся к собственному экрану; там показывали голограмму, то есть рельефную карту — она изображала курсы кораблей нарисцинов и их партнеров.
Галактика напоминает кольчугу, подумал Холс. Всюду петли, круги и длинные переплетенные нити — один в один эти старые штуки, что до сих пор надевали старые рыцари из медвежьих углов, являясь ко двору. Правда, они не полировали свои доспехи, боясь протереть дырку.

* * *

«Сотый идиот» совершил мягкую посадку в долине между двумя темными пузырями километрового диаметра посреди однообразного ландшафта. Три четверти поверхности Билпьера были покрыты пеной, застывшей гигантскими пузырями: она устилала континенты, заглушала океаны, перехлестывала через горные кряжи. В итоге от болот и джунглей планеты осталось ровно столько, сколько, видимо, отвечало эстетическим представлениям нарисцинов.
Фербину и Холсу показали несколько впечатляющих куполов, накрывавших оранжевые луковицы — то ли деревья, то ли здания. Они встретились с нарисцинским замерином и почти час слушали нарисцинскую музыку.
Целый местный день они стояли на опасно открытой сетке, натянутой над гигантскими оранжевыми деревьями-зданиями. Те, в свою очередь, располагались в глубокой расселине — долине между двумя огромными пузырями. Сейчас их накрывала полукилометровая тень вытянутой луковицы — корабля.
Наконец принца с Холсом приветствовала мортанвельдка, представившаяся как Чилгитери, офицер связи.

* * *

Почти тридцать дней они провели на борту корабля «Фазилис, по пробуждении». Это путешествие было не столь приятным, как предыдущее: приходилось надевать скафандры, чтобы передвигаться по кораблю, почти целиком затопленному водой. Отведенные им каюты были меньше. Но хуже всего, что корабль постоянно наращивал силу тяжести, готовя пассажиров к тому, что их ждет в месте назначения. Мортанвельды, как водный вид, казалось, не обращали особого внимания на силу тяжести, но хотели, чтобы их гости начали акклиматизироваться уже сейчас. Фербин и Холс были единственными немортанвельдами на борту. По словам Холса, им следовало чувствовать себя польщенными; но трудно испытывать благодарность, когда у тебя болят ноги, спина, все тело.

* * *

«Фазилис, по пробуждении» транспортировал с десяток кораблей поменьше — округлых семян, приткнувшихся к его брюху и оконечности. Одним из них был звездолет Вытянутый категории три, называвшийся «Нет, спорить глупо, это так мило». На нем Фербин и Холс проделали последний отрезок пути. Им предоставили две небольшие каюты, и почти все время они проводили лежа, когда Чилгитери не заставляла их подниматься, ходить по кораблю или даже проделывать легкие упражнения в условиях искусственной гравитации, которая медленно возрастала.
— Слишком уж быстро она растет, — со стоном заметил Холс.

* * *

«Нет, спорить глупо, это так мило» лег на брюхо неподалеку от трещиноватой, разломанной земли, усеянной камнями и золой. Как сообщила им Чилгитери, это было все, что осталось от страны Прилл на континенте Скетеви планеты Бултмаас в системе Чайм.
Когда корабль приземлился на серо-коричневую пустошь, гравитация, налившая свинцом ноги двух сарлов, чуть снизилась. Мортанвельдские корабли намеренно создавали силу тяжести, чуть повышенную по сравнению с планетарной, чтобы та не показалась чрезмерной.
— Невеликая милость. Микроскопическая, сказал бы я, — пробормотал Холс.
— Лучше, чем ничего, — отозвалась Чилгитери. — Благодарите судьбу, господа. Идемте.
Они вышли из поворотного люка в днище и оказались на плоском, оплавленном основании громадного кратера — судя по всему, свежего. Вокруг стоял запах гари. Вихри холодного, пронзительного ветра вздымали пепел и пыль — те образовывали столбы и завесы. Воздух, сотрясаемый далекими беспрестанными ударами грома, обжигал горло.
Небольшая луковица на колесах, чуть ли не вся из стекла, подъехала к люку, открывшемуся навстречу мрачному миру. Фербин подумал, что это охранное устройство. Но к счастью, луковица оказалась транспортным средством — им почти не довелось ходить при жуткой, всесокрушающей гравитации.
— Чувствуете, как пахнет воздух? — спросила Чилгитери, когда они расположились в удобных креслах; двери прозрачной коляски закрылись, звуки с поверхности перестали доноситься, — Некоторое время все, что вы вдыхаете, будет профильтровываться, но это подлинный запах Бултмааса.
— Вонища жуткая, — сказал Холс.
— Да. Тут еще могут оставаться поздние патогены широкого спектра, но они не должны на вас повлиять.
Фербин и Холс переглянулись. Ни один из них не знал, что такое патогены, но слово им не понравилось.
Маленькая луковица беззвучно поднялась и полетела над остекленевшей поверхностью кратера к конструкции из толстых металлических пластин, что возвышалась над нижней стеной кратера, сложенной из кусков породы. Конструкция эта чудовищным металлическим цветком вырастала из покрытой трещинами, смертельно-серой земли. Распахнулся ряд невероятно массивных дверей, и темные туннели поглотили коляску.
Фербин и Холс увидели военные машины, мрачно ждущие своего часа в углублениях, длинные линии тусклых огней вдоль стен боковых туннелей, а впереди — металлический затвор. Оказалось, таких затворов несколько — они открывались перед коляской и затем закрывались. Несколько раз попадались бледные существа, смутно-человекоподобные, но слишком мелкие, приземистые и худые для людей, по мнению принца с Холсом. А однажды — паривший в воздухе нарисцин в сложной металлической сбруе, ощетинившийся какими-то приспособлениями, вероятно оружием. Потом коляска покатилась вниз по спиральному пандусу — казалось, это полая пружина, которая ведет в чрево мира.
Наконец они остановились в большом мрачном помещении с толстенными поперечными балками. Почти все пространство занимали транспортные средства — приземистые, бесформенные машины со всякими отростками. Маленькая, почти невесомая коляска припарковалась рядом с этими монстрами — словно парашютик одуванчика приземлился среди застывшей лавы.
— Пора пустить в ход ноги! — весело воскликнула Чилгитери.
Двери распахнулись. Принц со слугой еле вылезли из прозрачной машины. Холс взял две небольшие сумки с одеждой и застонал от тяжести. Они направились к еще одной открывшейся перед ними двери и затем — вверх, вверх! — по короткому узкому пандусу в другой зал, поменьше, тускло освещенный. Здесь стоял застоялый, какой-то медицинский запах. Потолок нависал так низко, что им пришлось немного ссутулиться, отчего воздействие высокой гравитации стало еще заметнее. Холс уронил обе сумки на пол.
На стуле за металлическим столом сидел низенький, приземистый человек в темной-серой форме. Сбоку от него — чуть сзади и над плечом — парил нарисцин в сложной сбруе и, похоже, внимательно разглядывал вошедших.
Жалкое, сплюснутое подобие человека издало ряд звуков.
— Добро пожаловать, — перевел нарисцин.
— Моя и вообще мортанвельдская ответственность здесь заканчивается, — сказала Чилгитери двум сарлам. — Вы теперь находитесь под юрисдикцией нарисцинов и их клиентов — ксолпов. Желаю удачи. Будьте здоровы. До свидания.
Фербин и Холс пожелали ей счастливого пути. Мортанвельдка повернулась и поплыла прочь вдоль узкого пандуса.
Принц оглянулся — нет ли здесь стула, — но единственное сиденье было занято человеком за металлическим столом. Из щели в столе появились какие-то бумаги. Человек вытащил их, проверил, сложил, шарахнул по ним металлической болванкой и пододвинул к сарлам.
— Это ваши бумаги, — сказал нарисцин, — Они постоянно должны быть при вас.
Документы были испещрены крохотными иноземными символами. Единственное, что разобрали принц с Холсом, — это маленькие монохромные изображения собственных лиц. Сплюснутый издал еще какие-то звуки.
— Вам следует ждать, — сказал им нарисцин. — Здесь. Следуйте за мной.
По тесным коридорам они прошли в маленькую, плохо освещенную комнату — пустую, не считая четырех кушеток. Нарисцин с громким щелчком закрыл дверь. Холс подошел к ней и толкнул — заперто. Другая дверь — маленькая, в противоположной стене — вела в крохотную туалетную комнату. Фербин и Холс выбрали две кушетки пониже и, тяжело дыша, улеглись на них, счастливые, что могут снять нагрузку с ног и спины. Им пришлось согнуть ноги под себя — кровати оказались слишком короткими. На спинке каждой висели серосиние одеяния. Это форма, объяснил нарисцин, и ее следует носить постоянно.
— Что это за место, ваше высочество?
— Ужасное, Холс.
— Мне тоже так кажется, ваше высочество.
— Постарайся уснуть, Холс. Больше мы ничего не можем сделать.
— Пожалуй, это единственный выход, — согласился Холс и повернулся лицом к стене.
Чилгитери не очень распространялась о том, что будет после их прибытия сюда. Принц с Хорлсом предполагали найти здесь Ксайда Хирлиса. Просьбу о встрече с ним переправили соответствующим властям. Но Чилгитери было неизвестно, позволят ли сарлам увидеться с Хирлисом, а также то, как они покинут (если покинут) эту планету.
Фербин закрыл глаза. Ему хотелось оказаться в любом другом месте.

* * *

— Зачем вы здесь? — перевел нарисцин.
Существо, которое говорило с ними, вполне возможно, было тем самым, что проводило их в тесную комнатку, — они понятия не имели. Может быть, их еще предполагали представить надлежащим образом, но дела тут явно делались по-другому. Фербин с Холсом оделись в форму, которую им навязали, — слишком короткую и слишком широкую для сарлов, которые в итоге выглядели нелепо, — и теперь стояли в еще одной тесной комнатке, перед еще одним коротышкой за металлическим столом. Но по крайней мере, здесь для них нашлись стулья.
— Мы здесь, чтобы встретиться с человеком по имени Ксайд Хирлис, — сказал Фербин нарисцину и маленькому подобию человека.
— Здесь нет никого с таким именем.
— Что?
— Здесь нет никого с таким именем.
— Это невозможно! — возразил Фербин. — Мортанвельды, которые доставили нас сюда, заверили, что Хирлис здесь!
— Они могли ошибиться, — сказал нарисцин, не дожидаясь, когда человек закончит фразу.
— А я думаю, что нет, — ледяным тоном изрек Фербин, — Будьте так добры, сообщите господину Хирлису, что сарлский принц, оставшийся в живых сын его старого доброго друга, покойного короля Нериета Хауска с Восьмого уровня Сурсамена, желает его увидеть, что он проделал долгий межзвездный путь от того великого мира благодаря доброму расположению наших друзей-мортанвельдов. Мы прибыли с единственной целью увидеть его, в чем нас поддержала сама генеральный директор Шоум. Будьте так любезны, передайте это ему.
Нарисцин, похоже, перевел как минимум часть сказанного. Человек заговорил.
— Назовите полное имя персоны, которую вы хотите увидеть, — сказал нарисцин.
Полное имя. У Фербина было время не раз подумать о нем, с тех пор как у него родился этот план, еще на Восьмом. Полное имя Ксайда Хирлиса — некоторые дети при дворе не только знали его наизусть, но и повторяли чуть ли не как мантру. Принц его не забыл.
— Стафл-Лепоортса Ксайд Озоал Хирлис дам Паппенс, — сказал он.
Сплюснутый человек хрюкнул и уставился в экран на столе. Зеленоватое мерцание экрана осветило его лицо. Он что-то ответил, и нарисцин проговорил:
— Вашу просьбу передадут по соответствующим каналам. Сейчас вы должны вернуться в свою комнату и ждать.
— Я сообщу господину Хирлису, когда увижу его, о том, что вы ведете себя недостаточно уважительно и не учитываете исключительную срочность этого дела, решительно произнес Фербин, вставая на застонавшие от боли ноги. Он чувствовал себя нелепо в этой форме не по размеру, но старался держаться с максимумом достоинства. — Назовите ваше имя.
— Нет. Никакого господина Хирлиса нет. Вы должны вернуться в свою комнату и ждать.
— Нет господина Хирлиса? Это смешно.
— Может быть, тут все дело в звании, ваше высочество, — заметил Холс, вставая. Лицо его тоже исказилось гримасой боли.
— Вы должны вернуться в свою комнату и ждать.
— Отлично. Я поставлю в известность генерала Хирлиса.
— Вы должны вернуться в вашу комнату и ждать.
— Или фельдмаршала Хирлиса, я уж не знаю, до какого звания он дорос.
— Вы должны вернуться в свою комнату и ждать.

* * *

Их разбудили посреди ночи. Обоим снились сны о тяжестях, расплющивании и похоронах. Пищу подали через лючок в двери незадолго до того, как свет в комнате потускнел; суп был почти несъедобным.
— Идемте с нами, — сказал нарисцин; за его спиной стояли два сплюснутых, бледных человека в форме и с ружьями, — Возьмите свои вещи, — добавил нарисцин; Холс поднял обе сумки.
Небольшой колесный экипаж поднял их по еще одному короткому пандусу. Снова двери и тускло освещенные туннели, а за ними — более просторное помещение, тоже темное. Тут двигались люди и машины и стоял урчащий локомотив, замерший между темными дырами в обоих концах зала.
Не успели они сесть в поезд, как пол под ногами задрожал и по всему громадному помещению прошла вибрация. Принц с Холсом посмотрели на темный потолок. Лампы раскачивались, сверху опускалась пыль. Интересно, подумал Фербин, какой же силы этот взрыв наверху, если он ощущается сквозь толстый слой породы.
— Садитесь здесь, — велел нарисцин, показывая на закрытую дверь в одном из цилиндрических вагонов.
Они поднялись по трапу, вошли в тесное купе без окон. Нарисцин вплыл вместе с ними, и дверь опустилась. Свободное место было только на полу, между высокими ящиками и клетями. Шар в потолке, забранный металлической решеткой, испускал слабый, но немигающий желтый свет. Нарисцин парил над одной из клетей.
— И куда мы направляемся? — спросил Фербин. — Мы увидим Ксайда Хирлиса?
— Не знаем, — сказал нарисцин.
Некоторое время они сидели, вдыхая застоявшийся, безжизненный воздух. Потом вагон дернулся, раздалось приглушенное клацанье металла — поезд двинулся.
— И как долго продлится поездка? — спросил принц у нарисцина.
— Не знаем, — повторил тот.
Вагон погромыхивал и дребезжал. Скоро оба уснули, а когда пробудились из глубокого сна, в голове стояли туман и сумятица. Они поспешили прочь из вагона — колени и спины у них болели, — сошли по трапу и погрузились в еще один приземистый автомобиль. Очередная поездка с сопровождающим-нарисцином по туннелям, затем спуск вниз по очередной спирали в большое полутемное помещение. Здесь стояло не меньше сотни сосудов с жидкостью — в два раза выше человеческого роста. Сосуды переливались голубым и зеленым.
В каждой из емкостей находились с полдюжины сплюснутых, коренастых людей, абсолютно голых. Казалось, они спят. На лицах у людей были маски, от которых к поверхности сосудов тянулись трубки. Тела были совершенно безволосыми, а многие — сильно искалеченными. У одних не хватало руки или ноги, у других были глубокие раны, у третьих виднелась обожженная кожа.
Фербин и Холс зачарованно взирали на это обескураживающее, отвратительное зрелище и даже не сразу поняли, что остались одни: маленький колесный автомобиль исчез — похоже, вместе с нарисцином.
Фербин подошел к ближайшей емкости. Вблизи было видно, что в бледной, мутноватой жидкости циркулирует слабый поток; с днища поднимались пузырьки и направлялись к герметизированной крышке.
— Как по-твоему, они мертвы? — выдохнул Фербин.
— Если так, зачем эти маски? — возразил Холс. — Вы выглядели почти так же, ваше высочество, когда вас лечили окты.
— Может, их сохраняют для чего-то, — сказал Фербин.
— Или лечат, — предположил Холс. — Тут у всех какие-нибудь раны — ни одного целого. Хотя многие раны, похоже, заживают.
— Скажем так: мы их исцеляем, — раздался чей-то голос у них за спинами.
Фербин и Холс повернулись. Принц сразу же узнал Ксайда Хирлиса, который ничуть не изменился — а ведь Фербин не видел его почти двенадцать долгих лет. Вообще такое должно было показаться странным, правда, Фербин понял это лишь позднее.
Ксайд Хирлис был высоким, если сравнивать с местными карликами, хотя уступал в росте Фербину и Холсу. Он выглядел каким-то плотным и темным; широкое лицо, крупный рот с редкими широкими зубами, яркие, пронзительные сине-пурпурные глаза. Эти глаза в детстве всегда зачаровывали Фербина. В них имелась дополнительная прозрачная мембрана, которая позволяла Хирлису не моргать, а значит, видеть мир всегда, не прерываясь ни на миг, от пробуждения и до засыпания (на сон он почти не тратил времени). Волосы у Хирлиса были черные и длинные, завязанные сзади аккуратным хвостиком. На лице также росли волосы — как всегда, аккуратно подстриженные. Форму он носил такую же, что и большинство людей здесь, только ладнее скроенную.
— Ксайд Хирлис, — сказал Фербин, кивая. — Рад вас видеть снова. Я — принц Фербин, сын короля Хауска.
— Рад вас снова видеть, принц, — сказал Хирлис. Он посмотрел вбок и, видимо, заговорил с кем-то, невидимым для них. — Сын моего старого друга, короля сарлов Хауска, с Восьмого уровня Сурсамена. — Хирлис снова перевел взгляд на Фербина, который смотрел прямо ему в глаза. — Когда я в последний раз видел Фербина, он едва доставал мне до поясницы, — добавил Хирлис, обращаясь все к тому же воображаемому существу сбоку; но рядом с ними никого больше не было — и ничего, к чему можно обратиться.
— Мне нужно о многом вам рассказать, Хирлис, — заявил Фербин. — Правда, хороших новостей у меня нет. Но сначала скажите, как к вам обращаться. Какая у вас должность?
Хирлис улыбнулся и снова поглядел вбок.
— Хороший вопрос, вам не кажется? — Он посмотрел на Фербина. — Называйте меня советником. Или верховным главнокомандующим. Трудно сказать.
— Выберите что-нибудь одно, милостивый государь, — предложил Холс. — Будьте так добры.
— Позвольте мне, — холодно сказал Фербин, взглянув на невинно улыбающегося Холса, — представить вам моего слугу Хубриса Холса.
— Господин Холс, — сказал Хирлис, кивая.
— Милостивый государь...
— «Государь» тоже подойдет, — задумчиво сказал Хирлис. — Так меня все называют. — Тут он заметил, что Фербин стоит с натянутым видом, — Принц, я знаю, вы с самого совершеннолетия обращались к отцу «государь». Что ж, ублажите меня таким обращением. Я здесь вроде короля, более могущественного, чем ваш отец даже в его величайшие моменты. — Он усмехнулся, — Если только он не захватил весь пустотел. А? — Он снова повернул голову, — Да-да, Сурсамен есть пустотел, если кто еще не знает, — сообщил он невидимому спутнику.
И тут Фербин (Холсу показалось, что взгляд его остается напряженным) вновь обратился к Хирлису:
— Итак, сударь, я должен о многом рассказать.
Хирлис кивнул в сторону сосудов за их спинами, где тела легонько покачивались в жидкости.
— Захваченные в плен враги, — пояснил он, — Им сохраняют жизнь. Подлечивают немного. Мы очищаем им мозги, и они становятся нашими шпионами, наемными убийцами, живыми бомбами или разносчиками болезней. Идемте. Мы найдем вам место, чтобы полежать. И одежду получше. В этой вы напоминаете насекомых-палочников.
Принц и Холс последовали за ним к открытому экипажу без дверей. Невидимые прежде фигуры вышли из темноты со всех сторон, так, словно составляли с ней одно целое. На незнакомцах была почти черная камуфляжная форма, в руках — уродливые огнестрелы. Фербин и Холс замерли на месте, когда четыре тени быстро и беззвучно окружили их. Но Хирлис, даже не оглянувшись, махнул рукой, сел за руль маленького экипажа и сказал:
— Моя охрана. Не волнуйтесь. Садитесь.
Поняв, что темные фигуры ему не угрожают, Фербин обрадовался их присутствию. Хирлис, видимо, зачем-то говорил именно с ними.

* * *

У Ксайда Хирлиса была прекрасная кухня в глубине скалы, под многокилометровой толщей породы. Зал имел куполообразную форму, слуги — юноши и девушки — бесшумно скользили взад-вперед. На каменном столе оказались весьма красочные и экзотические блюда — и ошеломляющее разнообразие бутылок. Еда была великолепной, хоть и иноземной, напитки лились рекой. Фербин приступил к своей истории лишь по окончании трапезы.
Хирлис слушал принца, задав по ходу дела всего один-два вопроса. Когда Фербин замолк, он кивнул.
— Примите мое искреннее сочувствие, принц. Меня больше печалит даже не сама кончина вашего отца, а ее обстоятельства. Нериет был воином и ожидал и заслуживал смерти воина. Судя по вашему рассказу, его убили трусливым и жестоким образом.
— Спасибо, Хирлис, — сказал Фербин, опустил глаза и громко шмыгнул носом.
Хирлис, казалось, не заметил этого. Он не сводил взгляда со своего бокала с вином.
— Я помню тила Лоэспа, — сказал он, затем помолчал и тряхнул головой. — Если он лелеял в душе такое предательство, то, значит, и меня провел. — Хирлис снова посмотрел вбок. — Вы там наблюдаете? — негромко спросил он. На этот раз в зале точно никого не было, к кому он мог бы обратиться, — четверых охранников Хирлис отпустил у входа в свои покои, а слугам приказал оставаться за порогом трапезной, пока их не позовут. — Это часть развлечения? — все так же негромко спросил Хирлис, — Записано ли убийство короля? — Он поднял глаза на Фербина и Холса.
Хубрис попытался было обменяться взглядом с принцем, но тот опять напряженно смотрел на Хирлиса. Нет, Холс не желал с этим мириться.
— Извините меня, сударь, — сказал он Хирлису. Краем глаза Холс видел, что принц пытается привлечь его внимание. Да и черт с ним, подумал он и продолжил: — Позвольте узнать, с кем вы говорите, когда смотрите так?
— Холс! — прошипел Фербин и фальшиво улыбнулся Хирлису. — Мой слуга не обучен хорошим манерам.
— Нет, принц, он просто любопытен, — сказал Хирлис, чуть заметно улыбнувшись. — В каком-то смысле, Холс, я этого не знаю, — мягко сказал он. — А возможно, ни к кому и не обращаюсь. Однако подозреваю, что разговариваю со множеством народа.
Холс нахмурился, уставившись туда, где находились последние невидимые собеседники Хирлиса. Тот улыбнулся и махнул рукой, словно отгоняя дым.
— Физически они здесь не присутствуют, Холс. Они наблюдают — скажем так, возможно, наблюдают — с большого расстояния посредством шпиоботов, пылектронов, нанотеха: называйте как хотите.
— Я и в самом деле могу называть их по-разному, сударь: эти слова для меня ничего не значат.
— Холс, если ты не можешь вести себя, как подобает благородному человеку, — решительно сказал Фербин, — то будешь обедать с другими слугами. — Принц посмотрел на Хирлиса. — Наверное, я слишком потакал ему, сударь. Приношу извинения от его имени и от своего.
— Извинений не требуется, принц, — ровным голосом сказал Хирлис. — И потом, это мой стол, а не ваш. И Холс будет сидеть за ним, пусть он и не обучен, по-вашему, хорошим манерам. Слишком многие вокруг меня боятся лишний раз обратиться ко мне. Я рад, что хоть кто-то не боится.
Оскорбленный Фербин откинулся к спинке стула.
— Думаю, за мной наблюдают, Холс, — продолжил Хирлис, — с помощью крошечных устройств: невооруженным глазом, даже таким, как мой, не разглядишь. А уж мой глаз остёр, хоть и не так, как прежде.
— Шпионы врага, сударь? — спросил Холс и поглядел на Фербина, который демонстративно отвернулся.
— Нет, Холс. Шпионы, посланные моими же людьми.
Холс понимающе кивнул, хотя по-прежнему задумчиво хмурил лоб.
Хирлис посмотрел на Фербина.
— Принц, ваше дело гораздо важнее всего этого. Но пожалуй, я должен отвлечься, чтобы рассказать о себе и своем положении.
Фербин коротко кивнул.
— Когда я... с вами, среди вас, на Восьмом давал с разрешения нарисцинов советы вашему отцу, Фербин... — Хирлис глядел на принца, но обращался к обоим сарлам, — я находился на службе у Культуры, смешанной пангуманоидно-машинной цивилизации, одной из Оптим, как вы говорите, то есть цивилизации несублимированных старших групп первого ряда. Я был агентом Контакта — той части Культуры, что занимается... иностранными делами, скажем так. Контакту поручено обнаруживать цивилизации, еще не вошедшие в галактическое сообщество, и налаживать с ними связи. Я тогда еще не принадлежал к разведывательному, шпионскому подразделению Контакта, стыдливо называемому Особыми Обстоятельствами... хотя, по мнению ОО, мое подразделение в то время явно вторгалось в сферу их интересов. — Хирлис ехидно улыбнулся. — Вот вам могущественные анархическо-утопистские цивилизации, раскинувшиеся на всю галактику! Их тайные военизированные службы постоянно грызутся между собой.
Хилрис вздохнул.
— Позднее я все-таки стал агентом Особых Обстоятельств и сегодня больше сожалею об этом, чем горжусь. — Улыбался он и в самом деле печально, — Если ты покидаешь пределы Культуры — а люди делают это все время, — тебе сообщают о твоих обязательствах в случае обнаружения цивилизации, которая может заинтересовать Контакт... Я делал все предписанное Контактом — тот до мельчайших подробностей смоделировал ситуацию на Восьмом. А потому, вручая королю Хауску план кампании, предлагая оружейникам изготовлять снаряды вместо ядер или нарезные ружья вместо гладкоствольных, я прекрасно представлял себе все последствия. В принципе, образованный культурианец может сделать то же самое бесконтрольно, без всякой помощи и не задумываясь о последствиях. Или хуже того: отлично зная о последствиях. Если вдруг такой человек захочет стать королем, или императором, или кем угодно, знания дадут ему неплохой шанс. — Хилрис взмахнул рукой. — Но по-моему, эти страхи преувеличены. Знания в Культуре ничего не стоят. Но вряд ли кто-нибудь из ее граждан обладает нужным бессердечием, чтобы искусно использовать эти знания в менее великодушных обществах. И тем не менее, когда вы покидаете Культуру, желая обосноваться в месте вроде этого или вроде Восьмого, за вами устанавливают наблюдение. Всевозможные приборы следят за вами, чтоб вы не натворили никакой пакости.
— А если человек все же замыслит какую-нибудь пакость? — спросил Холс.
— Вас остановят, господин Холс. Воспользуются приборами наблюдения или пришлют людей или другие приборы — и вернут все в прежнее состояние. Или крайнее средство: вас похищают и возвращают назад, чтобы отчитать как следует. — Хилрис пожал плечами, — Если вы покидаете ОО подобно мне, предпринимаются дальнейшие меры предосторожности. Некоторые ваши способности ограничивают или вообще отнимают, чтобы у вас почти не было преимуществ перед местными. И наблюдают за вами куда пристальнее, хотя и не так явно, — Хирлис снова посмотрел вбок. — Я полагаю, мою беспристрастность оценивают здесь по достоинству. Я горазд на ошибки. — Он снова повернулся к сарлам. — Насколько я понимаю, большинство людей делают вид, будто такого наблюдения не существует. Я же, напротив, разговариваю с наблюдателями. Итак, теперь вы все знаете. И, надеюсь, понимаете. А вы подумали, что я спятил?
— Ни в коем случае! — тут же возразил Фербин, а Холс сказал:
— Именно так, сударь.
Хирлис улыбнулся и слегка потряс свой бокал, глядя, как вихрится вино.
— Нет, вполне возможно, я спятил. Спятил — потому что остаюсь здесь; спятил — потому что все еще связан с войной. Но что касается наблюдения, тут с моими мозгами все в порядке. Я знаю, что за мной наблюдают, и я даю понять наблюдающим за мной, что знаю об этом.
— Мы вас прекрасно понимаем, — сказал Фербин, стрельнув взглядом в сторону Холса.
— Хорошо, — небрежно сказал Хирлис, затем подался вперед, упер локти в стол и сложил руки у себя под подбородком. — Ну а теперь вернемся к вам. Вы проделали долгий путь, принц. Полагаю, лишь для того, чтобы увидеть меня?
— Совершенно верно.
— И не только с намерением сообщить мне о гибели моего старого друга Нериета. Хотя, конечно, мне льстит, что я узнаю об этом от живого свидетеля, а не из новостей.
— Вы правы. — Фербин подтянулся на своем стуле и расправил плечи. — Я ищу вашей помощи, мой добрый Хирлис.
— Понимаю, — задумчиво кивнул тот.
— Вы в состоянии мне помочь? Вы мне поможете?
— Каким образом?
— Вернуться на Восьмой, чтобы помочь мне отомстить за убийство отца.
Хирлис откинулся к спинке и покачал головой.
— Не могу, принц. Я нужен здесь, я связан обязательствами. Я работаю на нарисцинов. И даже при желании не мог бы вернуться на Сурсамен в ближайшем или более отдаленном будущем.
— Вы хотите сказать, что и желания у вас нет? — спросил Фербин, не скрывая неудовольствия.
— Принц, мне очень больно, что ваш отец умер, и еще больнее, что он умер именно таким образом.
— Вы уже говорили это, сударь.
— И говорю еще раз. Ваш отец одно время был моим другом, и я очень уважаю его. Но не мое дело исправлять несправедливость, случившуюся в глубинах далекого пустотела.
Фербин встал.
— Вижу, что ошибся в вас, сударь, — сказал он. — Мне говорили, что вы — добрый и почтенный человек. Но это оказалось не так.
Холс тоже встал, хотя и медленно, решив, что, если Фербин бросится прочь (вот только куда?), лучше последовать за ним.
— Выслушайте меня, принц, — рассудительно сказал Хирлис. — Я желаю вам всех благ, а тилу Лоэспу и его заговорщикам — бесславного конца. Но помочь вам я не в силах.
— И не желаете! — рявкнул Фербин, чуть не брызгая слюной.
— Ваша война — не моя война, принц.
— Моя война должна быть войной всех, кто верит в справедливость!
— Неужели, принц? — улыбаясь, сказал Хирлис. — Да вы только послушайте себя.
— Это лучше, чем слушать вас с вашим оскорбительным благодушием!
Хирлис озадаченно посмотрел на него.
— А чего именно вы хотите от меня?
— Чего-нибудь! Чего угодно! А вы не делаете ничего. Сидите и самодовольно усмехаетесь!
— А почему вы сами ничего не делаете, Фербин? — все так же рассудительно спросил Хирлис. — Может, вам лучше было бы остаться на Восьмом, а не тащиться за тридевять земель, чтобы увидеть меня?
— Я не воин, о чем прекрасно знаю, — горько проговорил Фербин. — У меня нет ни навыков, ни склонности к этому делу. Мне не хватает мужества вернуться ко двору, заглянуть в глаза тилу Лоэспу и сделать вид, будто я ничего не знаю, плести заговор, пряча его за дружеской улыбкой. Увидев его, я бы вытащил свой меч или схватил его за горло, но все обернулось бы лишь к худшему. Я знаю, что мне нужна помощь, и прилетел сюда просить вас о ней. Если помощи не будет, прошу выпустить нас отсюда и сделать все возможное, чтобы я поскорее встретился со своей сестрой Джан Серий. Остается надеяться, что она не заразилась культурианским безразличием.
— Принц, — вздохнул Хирлис, — сядьте, пожалуйста. Нам есть еще что обсудить. Я могу помочь вам иным образом. И мы должны поговорить о вашей сестре. — Он показал на стул, оставленный Фербином, — Прошу вас.
— Хорошо, сударь, — сказал Фербин, усаживаясь. — Но все это прискорбно, я разочарован.
Холс тоже сел — с радостью. Вино ему понравилось, и выпить лишь полбокала было бы настоящим преступлением. Хирлис принял прежнюю позу, опершись головой на руки. На его лбу обозначилась морщинка.
— Почему тил Лоэсп сделал то, что сделал?
— Мне все равно! — сердито сказал Фербин. — Важно, что он это сделал!
Хирлис покачал головой.
— Не могу согласиться, принц. Если у вас появится шанс исправить причиненное зло, следует знать, какие мотивы двигали врагом.
— Власть, конечно! — воскликнул Фербин. — Ему хотелось сесть на трон, и он добьется своего, как только убьет моего младшего брата.
— Но почему именно тогда?
— А почему нет?! — Фербин ударил сцепленными кулаками по каменной столешнице. — Мой отец проделал всю работу, выиграл все сражения. Или почти выиграл. В такой момент трус и наносит удар — когда славу можно похитить, не имея мужества завоевать ее в бою.
— Но нередко проще быть вторым, принц, — заметил Хирлис. — Трон — безрадостное место, и чем ближе к нему, тем это яснее. Есть выгода в том, чтобы иметь огромную власть без связанной с ней ответственности. Особенно если знать, что даже король не абсолютно всевластен, что есть кто-то сильнее его. По вашим словам, тилу Лоэспу доверяли, его вознаграждали, ценили, уважали... Зачем ему рисковать всем этим ради последнего шажка к той власти, которая, как ему известно, опутана ограничениями?
Фербин сидел, кипя от негодования, но решил на сей раз ничего не отвечать. Хирлис, пользуясь этим, отвернулся и сказал вполголоса:
— А вы знаете? Вы там наблюдаете? Вам разрешено?
Принц больше не мог это выносить.
— Вы прекратите разговаривать с этими фантомами?! — закричал он, снова вскакивая на ноги, стул его перевернулся; Холс только-только улучил минутку, чтобы спокойно пригубить вина из бокала, теперь ему пришлось мигом все проглотить и быстро вскочить на ноги вслед за принцем, отирая рот рукавом. — Эти воображаемые демоны съели весь ваш разум, сударь!
Хирлис покачал головой.
— Разве воображаемые, принц? Будь на Сурсамене подобные системы наблюдения, ваши трудности могли бы разрешиться.
— Что вы несете?! — прошипел Фербин сквозь зубы.
Хирлис снова вздохнул.
— Принц, прошу вас, сядьте... Нет, не надо, лучше я встану. Давайте все будем стоять. Хотя нет... ступайте за мной. Я кое-что покажу вам.

* * *

Воздушный корабль — гигантский темный пузырь — плыл в отравленном воздухе над все еще пылающим полем боя. Они прибыли сюда в небольшом воздухоплане Хирлиса, который беззвучно поднялся со дна очередного гигантского кратера и с шелестом полетел сквозь облака и дым, потом сквозь прозрачный воздух — на кровавый закат. Сгущался сумрак; вдалеке, на горизонте, порой мелькали желто-белые вспышки. Серые и красноватые кольца и круги покрывали темную холмистую землю. Они подлетели к воздушному кораблю, ярко подсвеченному со всех сторон, зеркальная поверхность его посверкивала. Словно некое предостережение, он висел высоко над изрезанной багровыми шрамами землей.
Воздухоплан причалил к широкой палубе под брюхом гигантского корабля. Туда-сюда сновали воздушные суда: прилетали, набитые ранеными, а улетали пустые, если не считать возвращающихся санитаров. Тихие стоны наполняли теплый, пахнущий дымом воздух. Хирлис провел принца с Холсом по винтовой лестнице в палату, уставленную гробоподобными койками. На каждой лежали без сознания солдаты — бледные, низкорослые. Холс окинул взглядом этих безжизненных на вид людей и испытал укол зависти — им, по крайней мере, не нужно было вставать, ходить, взбираться по лестницам при этой жуткой силе тяжести.
— Знаете, — тихо сказал Хирлис, двигаясь между слабо светящихся коек-гробов; Фербин и Холс шли сзади, четыре невидимых охранника были где-то рядом, — есть такая теория: все, что мы воспринимаем как реальность, — это лишь иллюзия, навязанная нам галлюцинация.
Фербин промолчал. Холс решил, что Хирлис обращается к ним, а не к своим демонам или как их там, а потому отозвался:
— У нас есть секта, которая исповедует примерно ту же веру, сударь.
— И это не такая уж редкость. — Хирлис кивнул на больных, — Они спят и видят сны, которые по разным причинам внушаются им. В спящем состоянии они будут считать, что их сны и есть реальность. Мы знаем, что это не так, но можно ли быть уверенным, что наша собственная реальность окончательна и неоспорима? Не существует ли другой, внешней реальности, которую мы можем увидеть при пробуждении?
— И что же делать простому человеку, сударь? — покачал головой Холс, — Нужно жить, где бы мы ни оказались на самом деле.
— Верно. Но мысли о таких вещах влияют на то, как мы проживаем свою жизнь. Некоторые считают, что с точки зрения статистики мы должны жить внутри иллюзии: шансы на это слишком высоки.
— Мне кажется, сударь, — сказал Холс, — что всегда найдутся люди, готовые поверить во что угодно.
— Ну а я убежден, что они ошибаются, — ответил Хирлис.
— Насколько я понимаю, вы размышляли над этим? — спросил Фербин как можно язвительнее.
— Да, принц, размышлял, — сказал Хирлис, продолжая вести их мимо спящих раненых. — И я основываю свои доводы на нравственности.
— Неужели? — Презрение Фербина теперь уже не было напускным.
Хирлис кивнул.
— Предположим, все, о чем нам говорят, не менее реально, чем наш собственный опыт, иными словами: история Вселенной, полная пыток, убийств и геноцида, реальна. Если она контролируется кем-то или чем-то, то создатели этой иллюзии — настоящие чудовища. Они должны быть начисто лишены порядочности, сострадания и жалости, если допускают все это, если все это происходит с их ведома. А ведь история по большей части выглядит именно так, господа.
Они подошли к наклонным, смотрящим вниз окнам, из которых открывался вид на изрытую ямами и воронками поверхность. Хирлис показал рукой на койки-гробы, а потом на землю внизу, где там и сям мелькали вспышки.
— Война, голод, болезни, геноцид. Смерть в миллионах разных форм, зачастую мучительная и долгая. Какой бог создаст вселенную, где его творения испытывают такие страдания или причиняют их другим? Какой создатель параллельной реальности или судья в игре задаст начальные условия, приводящие к таким ужасным последствиям? Кем бы он ни был — богом или программистом, обвинение в его адрес будет одно: бесконечный садизм, преднамеренная, варварская жестокость в невыразимо страшном масштабе.
Хирлис с надеждой посмотрел на них.
— Понимаете? — сказал он. — Следуя этой логике, мы в конечном счете должны оказаться на низшем уровне реальности. Или на высшем — как посмотреть. Реальность может порождать самые нелепые случайности — встретив такие в романе, мы ни за что в них не поверим. А потому только реальность — творимая в конечном счете материей в ее первозданном виде — может быть так немыслимо жестока. Все, способное мыслить, все, способное проникнуться понятиями вины, справедливости или нравственности, воспримет такую дикость — если она допущена сознательно — как проявление абсолютного зла. Нас спасает нежелание думать. Но оно же является нашим проклятием. Так мы становимся сами для себя учителями нравственности, и бежать от этой ответственности невозможно, как невозможно взывать к некой высшей силе, которая, на наш взгляд, искусственно сдерживает или направляет нас.
Хирлис постучал по прозрачному материалу, по ту сторону которого шла война.
— Мы — это информация, господа, как и все живые существа. Но нам еще повезло — мы закодированы в самой материи, а не циркулируем в абстрактной системе как сочетания частиц или стоячие волны вероятности.
Холс поразмыслил над услышанным.
— Конечно, сударь, ваш бог вполне может оказаться скотиной, — сказал он. — Ну, или эти иллюзионисты.
— Возможно, — сказал Хирлис. Улыбка сошла с его лица, — Те, кто над нами и за нами, вполне могут оказаться олицетворением зла. Но такой взгляд — на грани отчаяния.
— И как все это связано с моей просьбой? — спросил Фербин.
Ноги у него налились тяжестью, и он уже начал уставать от этих бессмысленных с виду спекуляций, опасно близких к философии — предмету, с которым он соприкоснулся лишь мимолетно, усилиями нескольких отчаявшихся преподавателей. Впрочем, несмотря на мимолетность, у него сложилось стойкое впечатление: суть сей науки сводится к попыткам доказать, что единица равна нулю, белое — это черное, а образованные люди могут говорить через задницу.
— За мной наблюдают, — сказал Хирлис. — Могут наблюдать и за вашим жилищем здесь. Не исключено, что такие же крохотные машины шпионят и за вашим народом. Смерть вашего отца, принц, возможно, видело больше глаз, чем вы думаете. А то, что увидено однажды, можно увидеть и дважды. Только первичную реальность нельзя воспроизвести в полной мере, а все, что передается, может быть записано и обычно записывается.
Фербин уставился на него.
— Записывается? — в ужасе переспросил он. — Смерть моего отца записывали?
— Это вероятно, но не более того.
— Но кто?
— Окты, нарисцины, мортанвельды... Та же Культура. Кто угодно при наличии нужных средств, а это как минимум несколько десятков цивилизаций-эволютов.
— Это делают такие же невидимые наблюдатели, к которым вы иногда обращаетесь, сударь? — спросил Холс.
— Приборы, очень похожие на них, — ответил Хирлис.
— Их невозможно увидеть, — презрительно сказал Фербин. — А также услышать, потрогать, понюхать, лизнуть, обнаружить. Иными словами, они — сплошная выдумка.
— Ах, принц, иногда невидимо малые вещи сильно влияют на нас. — Хирлис задумчиво улыбнулся. — Я давал советы правителям, и мои самые серьезные услуги в военной области не имели отношения к стратегии, тактике или производству оружия. Я всего лишь сообщал информацию или убеждал принять микробную теорию распространения болезней. Вера в то, что мы окружены микроскопическими существами, которые сильно и непосредственно влияют на судьбы отдельных людей, а через них — на целые народы, стала первым шагом к власти для многих великих правителей. Я потерял счет войнам, которые на моих глазах выигрывали медики и инженеры, а не военные. Такие вредоносные существа, невидимые для человека, существуют, принц. Как и другие вещи, что созданы с помощью технологий, недоступных вашему воображению, — Фербин открыл рот, собираясь возразить, но Хирлис продолжил: — Впрочем, ваша вера утверждает то же самое, принц. Разве вы не верите, что МирБог видит все? Как, по- вашему, ему это удается?
Фербин, сбитый с толку, чувствовал, что почва уходит у него из-под ног.
— Но это же бог! — громко возразил он.
— Если вы относитесь к нему так, то он таков, — рассудительно сказал Хирлис. — Однако он, бесспорно, принадлежит к давно пришедшему в упадок виду с ясно выраженной галактической генеалогией и эволюционной линией. Это еще одно материальное существо, принц. Оттого, что ваш народ решил называть его богом, оно не становится всемогущим и всевидящим — даже в пределах Сурсамена — или хотя бы здравомыслящим. — Фербин хотел заговорить, но Хирлис поднял руку. — Никто не знает, почему ксинтии обитают в ядрах пустотелое, принц. Одни утверждают, что их отправили туда в наказание или с целью изоляции, потому что они подхватили какую-то заразную болезнь или сошли с ума. Другие — что отдельные ксинтии попросту очарованы пустотелами. Третьи же считают, что каждый из них пытается защитить выбранный им пустотел, хотя непонятно от кого. А истина — в том, что тягучие аэронавты сами по себе не слишком могущественны и, похоже, презирают высокотехнологичное оружие, которое может увеличить их мощь. Все это мало похоже на бога, принц.
— Мы утверждаем, что это наш бог, сударь, — ледяным тоном сказал Фербин. — А не какой-то мифический Всеобщий Творец.
И принц, ища поддержки или хотя бы участия, взглянул на Холса. Тот не желал участвовать в каких-либо теологических спорах. Посмотрев на Фербина с серьезным видом, он кивнул, надеясь, что этого будет достаточно.
Хирлис только улыбнулся.
— Итак, по-вашему, мы не можем полностью уединиться? — спросил Фербин, чувствуя досаду и раздражение.
— Кто знает? — Хирлис пожал плечами. — Не исключено, что за вами не наблюдает никто, включая вашего бога. Но если кто-то все же наблюдает и вы убедите его поделиться записями, у вас появится оружие против тила Лоэспа.
— Но, сударь, — вмешался Холс, — если есть такие удивительные устройства, разве нельзя подделать всё и вся?
— Есть. Но люди неплохо научились отличать подделки от подлинников. А люди, не знающие, что подделать можно всё, обычно очень впечатляются. Показанная в нужный момент запись, если она существует, может сильнейшим образом потрясти тила Лоэспа или его сообщников. И они поведут себя так, что человек непредвзятый не усомнится в их вине.
— А как можно узнать, существует ли такая запись? — спросил Фербин. Все это по-прежнему представлялось ему надуманным и неестественным.
— Ну, это очень просто — нужно только знать, у кого спрашивать, — сказал Хирлис. Он стоял у наклоненных вниз окон; что-то белое мелькнуло вдалеке в темной долине и на миг осветило одну сторону его лица; часть вспышки перешла в ровный, постепенно желтеющий свет. — Найдите кого-нибудь в Культуре, кто сочувствует вам, и спросите у него. Ясно, что, скорее всего, это будет ваша сестра. А поскольку она в Особых Обстоятельствах, то с большой долей вероятности сможет узнать правду, даже если та скрыта и даже если запись сделана не самой Культурой. Ищите свою сестру, принц. Ответ может быть у нее.
— Раз вы отказываете мне в помощи, у меня нет другого выбора, сударь.
Хирлис пожал плечами.
— Ну, родственники должны держаться вместе, — как бы между делом заметил он.
Еще одна вспышка осветила его лицо. Вдалеке в ночное небо с неодолимой неторопливостью поднялось, мерцая желтым, громадное цилиндрическое облако, оставив за собой оранжево-красный столб. Сияние от него залило далекие холмы и горы, окрасив их в кровавый цвет.
— Вы могли сообщить нам это в своих покоях, — заявил Фербин. — Зачем было тащить нас к этим несчастным, показывать это варварство, а не сказать все за обедом?
— Чтобы должным образом наблюдать, принц, — сказал Хирлис и кивнул вниз. — Мы смотрим на все это, и, возможно, кто-то в свой черед смотрит на нас. Вполне вероятно, что все видимое нами сейчас происходит только для того, чтобы за этим можно было наблюдать.
— И что это значит, сударь? — спросил Холс, видя, что Фербин молчит.
К тому же, судя по виду Хирлиса, он больше ничего не собирался говорить, а лишь безучастно смотрел на красные, подсвеченные снизу облака, на темную, всю в воронках поверхность планеты, пронзаемую искрами света. Услышав слова Холса, Хирлис повернулся к нему.
— Это значит, что все это столкновение, вся эта война — сфабрикованы. Лишь для того, чтобы доставить зрительное удовольствие нарисцинам, всегда считавшим ведение войны одним из утонченнейших и благороднейших искусств. Их место среди эволютов галактического сообщества, как это ни прискорбно для них, не позволяет им самим участвовать в реальных конфликтах. Но у них есть позволение, средства и воля, чтобы заставить других — цивилизации-клиенты — воевать между собой по их просьбе. Вот этот конфликт, участием в котором я горжусь, — одна из искусственных ссор, раздутых и подогреваемых для нарисцинов и нарисцинами с одной целью: наблюдать за зрелищем и получать удовольствие.
Фербин презрительно фыркнул. На лице у Холса застыло скептическое выражение.
— Это и в самом деле так, сударь? — спросил он. — Я хочу сказать, все стороны признают, что так и есть?
Хирлис улыбнулся. От далекого рева и грохота летательный аппарат содрогнулся, словно на ветру.
— Ну, вы найдете много внешне убедительных поводов, различных casus belli. Существуют более-менее общепринятые оправдания. Все выстроено так, чтобы обеспечить предлог и не дать, например, Культуре вмешаться и остановить эту забаву. Но все это фасад, маскировка, обман. Как оно на самом деле, я растолковал. Можете мне верить.
— И вы горды участвовать в том, что сами же называете пародией, показной войной, бесчестным и жестоким спектаклем для разложившейся, бесчувственной иноземной державы? — сказал Фербин, пытаясь вложить в свою интонацию как можно больше презрения, что ему отчасти и удалось.
— Да, принц, — рассудительно сказал Хирлис. — Я делаю все, что в моих силах, чтобы эта война в своей бесчеловечности стала как можно человечнее. И я всегда знаю, что, каким бы дурным все это ни было, уже одна чрезмерная свирепость этой бойни гарантирует, что мы не находимся в сконструированной и наблюдаемой вселенной. А значит, мы избежали унизительной и омерзительной судьбы тех, кто существует внутри искусственной реальности.
Фербин несколько мгновений смотрел на него.
— Это нелепо, — сказал он наконец.
— И тем не менее, — небрежно откликнулся Хирлис, вытягивая руки и крутя, словно от усталости, головой. — Ну что, возвращаемся?

* * *

Нарисцинский корабль «Да будет крепость», видавший виды звездный крейсер класса «Комета», стартовал из глубокого ущелья, где, словно разжиженная тень, плыли ядовитые пары черной воды. Аппарат поднялся над краем трещины в более светлый воздух, беззвучно двигаясь над лиловыми песками под слоем ватных серых туч. Набрав скорость, он устремился в темные небеса и через несколько минут уже был в космосе. Корабль вез несколько миллионов человеческих душ, записанных в наноматрицы, и двух людей мужского пола. Сила тяжести здесь была нормальной нарисцинской, а потому куда более приемлемой для этих пассажиров.
Им пришлось делить на двоих одну маленькую каюту, наспех подготовленную для людей, — прежде тут была кладовка. Но они не жаловались, счастливые, что покинули Бултмаас с его гнетущей силой тяжести и озадачивающим Ксайдом Хирлисом.
Они оставались на Бултмаасе еще два дня и две ночи, если эти слова что-то значили в пустотах глубоко под землей. После того как Хирлис сказал, что ничем не в силах помочь, у принца с Холсом было одно желание — улететь с планеты как можно скорее. Хирлис отнесся к этому совершенно спокойно.
После посещения воздушного аппарата, набитого ранеными, он пригласил их в полусферическую комнату диаметром около двадцати метров, с огромной картой, изображавшей, по-видимому, не менее половины планеты. На карте был виден бескрайний и, вероятно, единственный континент, с десятком небольших морей, в которые впадали короткие реки, сбегавшие с зубчатых горных хребтов. Карта выгибалась в сторону невидимого потолка, точно гигантский воздушный шарик, подсвеченный изнутри десятками тысяч крохотных сверкающих значков. Одни значки образовывали большие и малые группки, другие разбегались пунктирными линиями, но большинство располагалось порознь.
Хирлис смотрел с широкого балкона посередине стены на этот колоссальный экран, негромко разговаривая с десятком одетых в форму людей, отвечавших еще более тихими голосами. Пока они так совещались, сама карта менялась — поворачивалась и двигалась, выделяя определенные части ландшафта, перемещая скопления сверкающих символов, которые зачастую складывались в совершенно новые формы. Потом карта замерла — Хирлис и остальные, сбившись в кучу, продолжали совещаться — и обрела первоначальный вид.
— Через два дня сюда должен зайти нарисцинский корабль, — сказал Хирлис Фербину и Холсу. Взгляд его все еще был прикован к громадному выступу тускло мерцающего экрана, по которому двигалось много сверкающих значков — Фербин решил, что они обозначают воинские части; теперь было ясно, что некоторые из этих частей, окрашенные в серосиний цвет и изображенные менее четко и подробно, обозначают противника. — Я доставлю вас в Сьаунг-ун, — сказал Хирлис. — Это петлемир мортанвельдов, один из основных транзитных портов между мортанвельдами и Культурой. — Его взгляд, ни на секунду не останавливаясь, скользил по громадному глобусу. — Оттуда какой-нибудь корабль доставит вас в Культуру.
— Премного благодарен, — мрачно сказал Фербин.
Ему трудно было вести себя иначе с Хирлисом, после того как тот отказал в помощи. Оставалось лишь проявлять формальную вежливость, хотя сам Хирлис, казалось, этого не замечал и ничуть не был обижен.
Экран замер, потом мигнул, показывая одну за другой конечные конфигурации. Хирлис тряхнул головой и поднял руку. Большая круглая карта снова вернулась в исходное положение, советники или генералы вокруг Хирлиса принялись тяжело вздыхать и потягиваться.
Холс кивнул на карту.
— И что все это, сударь, — игра?
Хирлис улыбнулся, не отводя глаз от гигантского сияющего пузыря-экрана.
— Да, — ответил он, — Все это — игра.
— Но ее истоки в том, что вы могли бы назвать действительностью? — спросил явно зачарованный Холс, приближаясь к краю балкона. Его лицо освещалось громадной сияющей полусферой.
Фербин помалкивал. Он уже не пытался заставить слугу держать язык за зубами.
— Да, в том, что мы называем действительностью, по нашим представлениям, — сказал Хирлис и повернулся к Холсу. — Мы используем игру для опробования диспозиций, перспективных стратегий и тактик. Мы ищем те, что дадут наилучшие результаты, при условии, что враг будет действовать и реагировать согласно нашим прогнозам.
— А они будут поступать так, как вы предполагаете?
— Несомненно.
— Почему бы тогда просто не играть друг против друга, сударь? — весело предложил Холс, — К чему убийства, членовредительство, разрушение, опустошение? Надо как в старые дни: две огромные армии, встретившись, решают, что их силы приблизительно равны, с каждой стороны выходит главный силач, и исход их схватки считается исходом сражения. А всех испуганных солдат целыми и невредимыми отправляют домой, к семьям.
Хирлис рассмеялся, явно встревожив этим генералов и советников на балконе не меньше, чем Фербина с Холсом.
— Я бы сыграл, согласись они! — объявил он. — И с радостью согласился бы на исход, все равно какой. — Он улыбнулся Фербину, потом сказал Холсу: — Но независимо от того, участвуем ли мы в некоей большей игре, та игра, что разворачивается перед нами, имеет более приближенный вид, чем та, которую она моделирует. Исход сражения, а иногда и войны может зависеть от не выстрелившей пушки, не выполнившей задания батареи, неразорвавшегося снаряда, солдата, который побежал с поля боя или накрыл собой гранату.
Хирлис покачал головой.
— Такое невозможно, — продолжил он, — смоделировать в полном объеме. Это нужно проигрывать в реальности или в самой достоверной искусственной среде. Что одно и то же.
Холс печально улыбнулся.
— Опять материя, сударь, да?
— Да, материя, — кивнул Хирлис. — И вообще, разве сама игра приносит удовольствие? Наши хозяева могли бы сделать это сами. Нет, они хотят, чтобы мы разыгрывали грандиозные представления. Ничто другое их не устраивает. Мы должны чувствовать себя польщенными — насколько мы ценны и незаменимы! Мы все — ничтожные пылинки, но каждый из нас — основа основ.
Хирлис снова чуть не рассмеялся, но потом повернул голову туда, где никого не было видно, и заговорил, даже стал выглядеть по-другому.
— И не думайте, что вы лучше, — тихо сказал он. Фербин громко фыркнул и отвернулся, а Хирлис продолжил: — Разве Культура не делает то же самое, убаюкивая себя удобным знанием, что где-то далеко ее именем творятся добрые дела? А? — Он кивнул чему-то или кому-то невидимому. — Что скажете, мои верные наблюдатели? Согласны? Контакт и ОО. Они играют в собственные реальные игры, и пусть триллионы избалованных и изнеженных людей, населяющих огромные люльки-орбитали, спокойно и бестревожно спят, несмотря на жуткую ночь за окном.
— Вы, я вижу, заняты, — сухо обратился Фербин к Хирлису. — Нельзя ли покинуть вас сейчас?
Хирлис улыбнулся.
— Да, принц. Возвращайтесь к своим снам. А нам оставьте наши. В любом случае — прощайте.
Фербин и Холс повернулись, собираясь уходить.
— Холс! — окликнул его Хирлис.
Хубрис и Фербин повернулись.
— Сударь? — сказал Холс.
— Холс, а если я предложу вам остаться здесь и стать моим генералом, участвовать в большой игре? Вы согласитесь? Вы станете богаты и могущественны, не только здесь и сейчас, но в другие времена, в других местах, не таких мрачных, как эта унылая куча золы. Согласны?
Холс рассмеялся.
— Конечно же нет, сударь! Вы смеетесь надо мной, сударь, точно смеетесь!
— Конечно, — сказал Хирлис, ухмыляясь, и посмотрел на Фербина, который стоял рядом, смущенный и рассерженный. — Ваш человек совсем не глуп, принц.
Фербин выпрямился, преодолевая всесокрушающую, прижимающую к земле гравитацию.
— Я его вовсе и не считаю глупым.
Хирлис кивнул.
— Естественно. Что ж, мне тоже скоро в путь. Если мы не увидимся до вашего отъезда, позвольте пожелать вам обоим счастливого пути и благополучного прибытия.
— Лестные пожелания, сударь, — лицемерно поблагодарил Фербин.

* * *

Когда они отправлялись, Хирлиса и в самом деле уже не было.
За тринадцать долгих дней (предоставленные самим себе Фербин и Холс — ни корабль, ни экипаж не замечали их — большую часть времени спали или играли) звездный крейсер «Да будет крепость» доставил их на Стерут — сферическую транзитную станцию нарисцинов.
Мортанвельдский трамповый корабль без названия — только с длинным серийным номером, который они оба забыли, — подобрал их там, совершая полурегулярный полукольцевой маршрут, и доставил на мортанвельдский петлемир Сьаунг-ун.

19. ПОСЛАНИЯ

Орамен стоял у окна в своих покоях и смотрел на улицу. Утро было яркое и туманное. Негюст, страдавший отсутствием слуха, громко напевал какую-то песню, готовя принцу ванну, когда в дверь постучал Фантиль. Негюст всей душой верил, что громкость уравновешивает недостаток музыкальных способностей, а потому не услышал стука в дверь, и Орамен впустил Фантиля сам.
Они вдвоем стояли на балконе. Принц читал бумагу, принесенную секретарем двора.
— Рассель? — спросил он. — Столица делдейнов?
Фантиль кивнул.
— Муж вашей матери назначен мэром. Они прибудут туда в ближайшие дни.
Орамен глубоко вздохнул и посмотрел на Фантиля, а потом — на город. Вдалеке сверкали каналы, виднелся лес фабричных труб, выбрасывавших облака пара и дыма.
— Знаете, что тил Лоэсп предлагает мне отправиться на водопад Хьенг-жар? — сказал принц, не глядя на секретаря.
— Знаю, ваше высочество. Водопад, кажется, в нескольких днях пути от Расселя.
— Я буду ответственным за раскопки. — Орамен вздохнул. — Тил Лоэсп полагает, что это сблизит граждан и политические институты Девятого и Восьмого. Кроме того, мое присутствие там поможет вербовке сарлов для великого проекта — исследования руин на Водопаде. Наконец моя жизнь получит серьезное направление, что улучшит мою репутацию среди народа.
— Вы — принц-регент, ваше высочество. Некоторые решили бы, что для репутации этого достаточно.
— Некоторые — да, но времена уж не те, Фантиль. Возможно, настал Новый век, о котором говорил отец. И успехи в коммерции теперь важнее военных подвигов.
— Поступают сообщения, ваше высочество, что кое-где, в отдаленных областях, недовольны указами тила Лоэспа. Уэрребер уже хочет сформировать новую армию, чтобы навести порядок в провинциях. Тому, о котором мы говорим, не стоило бы распускать все наличные силы.
Громкие празднества в связи с победой тила Лоэспа прошли всего несколькими днями ранее, и еще не все жители города пришли в себя. Пурляне не помнили столь пышных и шумных торжеств — при Хауске уж точно. Тил Лоэсп устроил банкет на каждой улице, оплатил недельную бесплатную раздачу напитков во всех трактирах и сделал каждому горожанину по подарку. Повсюду проходили игры, спортивные состязания, концерты — всё бесплатно. В отдельных кварталах вспыхнули беспорядки, подавленные полицией.
Состоялся грандиозный парад победителей — над сверкающей, блестящей, улыбающейся, невредимой армией полоскались знамена. За солдатами следовали ярко разукрашенные боевые животные, длинные колонны пленных, трофеи — артиллерия, транспортные машины, военная техника. Улицы расширили, множество зданий снесли, реки и овраги покрыли настилами, чтобы дать простор для громадной процессии.
Тил Лоэсп возглавлял шествие, Уэрребер и генералы шли чуть позади. На площади Парадов, где многокилометровая процессия закончилась, регент провозгласил безналоговый год (позднее выяснилось, что на короткий год отменяются несколько малозначительных налогов), объявил об амнистии за мелкие преступления, роспуске различных вспомогательных частей — увольнялись почти сто тысяч человек, с назначением пенсии, — а также о продлении сарлского присутствия на Девятом. Из этого следовало, что тил Лоэсп и принц-регент немалую часть времени будут проводить в делдейнской столице и провинциях, распространяя благословенное и мудрое сарлское правление на эту многострадальную, но и многообещающую землю.
Орамен, сидевший в тени на трибуне, под знаменами, о последнем обстоятельстве узнал вместе со всем двором за час до этого, а потому не выглядел удивленным. Поначалу он пришел в ярость от того, что ему просто сообщили об этом, а не проконсультировались, даже не спросили, — но это быстро прошло. Вскоре он стал думать, а не пойдет ли отъезд из Пурла ему на пользу. И все же, так поступить с ним...
— Вы можете отказаться, ваше высочество, — заметил Фантиль.
Орамен отвернулся от лежащего перед ним города.
— Теоретически, наверное, могу, — сказал он.
— Ванна готова, ваше высочество! Ой, здравствуйте, господин секретарь двора, ваше превосходительство! — проговорил Негюст, войдя в комнату.
— Спасибо, Негюст, — сказал Орамен.
Слуга вышел, подмигнув ему.
Фантиль кивнул на документ в руке принца.
— Это решение, принятое за вас, ваше высочество?
— Я уже решил, что, скорее всего, поеду. — Орамен улыбнулся. — Меня захватывает одна только мысль о Хьенг-жаре. — Он рассмеялся. — Здорово будет контролировать такую мощь, во всех смыслах!
На Фантиля это не произвело впечатления.
— Можно говорить откровенно, ваше высочество?
— Да, конечно.
— Тил Лоэсп беспокоится, что, если он оставит вас здесь, пока сам разбирается с Расселем, это укрепит ваши позиции среди аристократии, народа и даже парламентариев. Убрав вас в далекую область, пусть и набитую прекрасными видами, он отправляет вас в ссылку — так подумают люди. Вы можете отказаться, ваше высочество. Это ваше право. Есть веские доводу в пользу того, что ваше место здесь, среди людей, которые будут любить вас тем больше, чем ближе будут узнавать. Я слышал кое-что о вашем тамошнем окружении. Например, генерал Фойз, всемерно преданный тилу Лоэспу. Как и все они — то есть все, кто будет там. Они преданы ему, а не сарлам, не памяти вашего отца, не вам.
Орамен испытал облегчение. Он ожидал упреков или чего-нибудь столь же неприятного.
— Это и есть ваш откровенный разговор, дорогой Фантиль? — сказал он, улыбаясь.
— Так мне видится происходящее, ваше высочество.
— Что ж, тил Лоэсп пока может определять меня туда, куда считает нужным. Я подчинюсь. Пусть он хозяйничает. Эти люди, о которых вы говорите, возможно, считают, что их долг — быть верными ему, но лишь до тех пор, пока он сам остается верным. А он остается, без всякого сомнения. Так что никакого вреда я не вижу. А когда я стану королем — даже при всех этих разговорах о Новом веке и парламентском контроле, — придет мое время хозяйничать.
— Этот господин может привыкнуть поступать по-своему. И захочет делать это как можно дольше.
— Пускай, но, когда я стану королем, его возможности сократятся. Вы так не думаете?
Фантиль нахмурился.
— Конечно, мне тоже хочется так думать. Но вот другой вопрос, могу ли я с чистой совестью смотреть на происходящее подобным образом? — Он кивнул, показывая на бумажку в руке Орамена. — Думаю, он вынуждает вас плясать под свою дудку, ваше высочество. Ему может это понравиться — если уже не понравилось.
Орамен глубоко вздохнул. Воздух здесь был хороший и свежий, не то что в сердце города. Но приятно проводить время, увы, можно было только там. Он выдохнул изо всех сил.
— Ладно, пусть тил Лоэсп наслаждается своим триумфом. Он продолжил дело моего отца так, как желал бы тот. А я буду выглядеть дурно воспитанным мальчишкой — в глазах вашего драгоценного народа, — если устрою истерику, когда многие считают меня совсем желторотым. — Он ободряюще улыбнулся, увидев беспокойство на лице Фантиля. — Пока тил Лоэсп в силе, я подчинюсь. Если я этого не сделаю, то, возможно, набью себе шишек. Но когда почувствую, что у меня хватает сил, то поплыву против течения. — Он помахал письмом, которое вручил секретарь. — Я поеду, Фантиль. Думаю, у меня нет выбора. Но я благодарю вас за помощь и совет. — Принц вернул ему письмо, — А теперь, старина, мне пора принимать ванну.
— Проснитесь, принц, — сказал Фантиль, на мгновение — вот скандал! — преграждая путь принцу-регенту. — Я не знаю, какое именно зло причинили нам после смерти короля, ваше высочество, но над всем происходящим витает сомнительный дух. Всем нам стоит принять меры предосторожности, чтобы не пропитаться этими парами — они могут быть ядовитыми.
Фантиль подождал еще мгновение, словно желая удостовериться, что его слова дошли до принца, потом отвесил короткий поклон и, не поднимая головы, отошел в сторону.
Орамен не знал, что сказать, и не хотел после такой вспышки еще больше смутить Фантиля, а потому молча прошел мимо него в ванную.
Неделю спустя он отправился на Хьенг-жар.
Закрутившись в предотъездной суматохе, он не видел Фантиля вплоть до своего отбытия. Утром в день отъезда он узнал, что его личная охрана будет состоять из двух доблестных рыцарей, и вскоре получил записку от Фантиля с просьбой о встрече. Но времени на нее уже не было.

* * *

Джерл Батра принял сигнал во время перерыва в мирных переговорах. Торг оказался трудным. Сам он, конечно, в переговорах не участвовал (страшно было подумать, как отнесутся аборигены к помеси говорящего куста и растягивающегося забора), но наблюдал за их ходом, а другие члены миссии старались направить дискуссию в нужное русло. В общем-то, аборигены сами должны были проделать эту работу, но ненавязчивое подталкивание в верном направлении шло на пользу.
Он поднялся на два-три километра в воздух, зависнув над шатром в большом палаточном городе, где происходили переговоры. Город стоял на равнине, поросшей сочной травой. Воздух над ней был чистым и свежим. И великолепно прохладным. Из-за своей формы Батра был очень чуток к изменениям температуры, чувствуя, как всего его обдувает ветер. Ничто не могло сравниться с этим.
«Мой дорогой старый друг, — транслировал он. Сигнал проходил через платформу “Квонбер”, которая теперь располагалась чуть ли не над ним, только на границе космоса. — Чему обязан и прочая?»
«Джерл Руул Батра, — раздался знакомый голос. — Добрый день».
Корабль «Это моя вечеринка, и я буду петь, если захочу» был экспедиционным кораблем Контакта класса «Эскарп». По слухам, он служил Особым Обстоятельствам столько же, сколько и сам Джерл Батра. Батра понятия не имел, где находится корабль в истинном физическом смысле, но старое судно взяло на себя труд прислать конструкта в рабочем масштабе, чтобы побеседовать с ним здесь, на Прасадале. А это означало, что дело чрезвычайно важное.
«И вам того же, — сказал он, — где бы вы ни были».
«Спасибо. Как движется мирная конференция?»
«Медленно. Исчерпав все прочие формы взаимного массового уничтожения, аборигены, кажется, вознамерились извести друг друга при помощи скуки. Может, в этом — их истинное призвание».
«Все же есть повод для оптимизма. Мои поздравления всем. И я слышал, у вас появился ребенок!»
«У меня — точно нет. Я приглядываю за ребенком коллеги. Только и всего».
«Все же никто от вас этого не ожидал».
«Она попросила. Я не мог отказать».
«Как любопытно. Но к делу».
«Конечно».
«Послушайте это».
Последовала сжатая версия послания, отправленного кораблем «А теперь мы попробуем это по-моему» на его старый родной корабль средней дальности «Квалификатор». Первый из звездолетов описывал странную встречу над планетой Заранче с тем, что представлялось октским кораблем, но на самом деле им не было.
Ну-ну. Это не представляло особого интереса, и Батра не понимал, при чем тут он. «И?..»
«Считается, что никакого октского флота над Заранче, кроме одного корабля-примариана, нет. Это был флот-призрак».
«Окты достигли этой ступени развития, да? — транслировал Батра. — Они все еще надуваются, примеряют родительские башмаки, чтобы выглядеть больше».
Батра сразу же понял, что кто-то где-то в ОО читает всякую параноидальную чушь и толкует ее на такой вот манер. Корабли-призраки, несуществующий флот. Ужас! Такого не было и быть не могло. Окты — бестолочи. Хуже того — мортанвельдские или нарисцинские бестолочи, как посмотреть. Какой-нибудь эволют, затеявший подобную игру, мог иметь в виду что-то серьезное. Со стороны октов это не значило ровным счетом ничего. Возможно, они пытались произвести впечатление на своих менторов-нарисцинов, или случайно оставили включенным тумблер, или что-нибудь в этом роде.
Но ОО относились к таким глупым случайностям со всей серьезностью. Лучшие Разумы Культуры испытывали почти хроническую потребность в серьезном занятии для мозгов, и эта информация, видимо, стала пищей для их размышлений. Мы сами себе создаем проблемы, подумал Батра. Мы выпустили в эту треклятую галактику черт знает сколько путешественников, бродяг, студентов, репортеров, этнологов-практиков, странствующих философов, действующих экс-социологов, независимых отставников, послов на вольных хлебах, или как они теперь называются, и сотни других категорий дилетантов, которые всему удивляются и вечно сообщают ерунду, которая кажется им чрезвычайно странной, а на самом деле не пройдет и первого фильтра или даже системы отсеивания данных самого неопытного из подразделений Контакта.
Мы наполнили известную нам вселенную доверчивыми идиотами и считаем себя хитрецами — мол, мы укрепили собственную безопасность, поставив заслон всему подозрительному. Пусть попробуют просочиться к нам: всюду датчики. А на самом деле мы всего лишь получаем триллионы ложных сигналов и, вероятно, сильно затруднили обнаружение по-настоящему серьезной информации.
«Нет, — транслировал конструкт ЭКК. — Мы не считаем, что окты пытаются произвести на кого-то впечатление. Не в данном случае».
Ветер, как вздох, прошелестел в кустистом теле Батры.
«И что же случилось после сближения?» — покорно спросил он.
«Не знаем. С тех пор связь с этим кораблем потеряна. Возможно, взят в плен или даже уничтожен. Туда для выяснения послан корабль — боевой корабль. Но ему остается восемь дней пути».
«Уничтожен? — Батра подавил смешок, — Серьезно? Мы не преувеличиваем?»
«Октские корабли класса “Примариан” имеют оружие и другие системы, способные справиться с бывшим ТКОН смешанного типа, вполне».
«Насколько реалистичны такие предположения? — спросил Батра, — Не впадаем ли мы в параноидальную подозрительность? Какие могут быть мотивы для уничтожения этого бродяги?»
«Мотивы? Чтобы информация не просочилась дальше».
«Но для чего? С какой целью? Что такого важного в этом Заранче, раз они даже попытались похитить корабль Культуры, этот безнадежный старый хлам? Или нет?»
«В Заранче — ничего такого. Скорее в том, к чему это привело».
«И к чему же?»
«Скрытое, но тщательное исследование перемещений и диспозиций октских звездолетов за последние дней пятьдесят. Немало боевых кораблей Контакта, ОО и даже ОБДК бросили все дела и понеслись в разные медвежьи углы, многие из которых находятся под юрисдикцией мортанвельдов».
«Что ж, я немало впечатлен. Крайне важно не раздражать наших столь чувствительных соэволютов в эти, вероятно, трудные времена. И каков же результат этого поспешного высокоценного расследования?»
«Было выявлено множество флотов-призраков».
«Что?» Батра впервые за весь этот разговор испытал нечто иное, кроме привычной шутливой иронии. Остатки его человеческой ипостаси, скрытые в зашифрованных системах, обусловливающих личностные свойства, заставили его вдруг почувствовать прохладу воздуха здесь, наверху. На мгновение он в полной мере осознал, что у обнаженного человека при этой температуре волосы стояли бы дыбом.
«Флот-призрак над Заранче — всего лишь один из одиннадцати, — продолжал корабль, — Другие находятся здесь».
Перед мысленным взором Батры появилось изображение части галактики диаметром приблизительно в три тысячи световых лет. Батра погрузился в него, оглянулся, отодвинулся назад, поиграл с несколькими солнечными системами.
«Это значительная часть того, что мы называем сферой интересов октов», — транслировал он.
«Верно. Приблизительно семьдесят три процента лучших сил октов, похоже, собрались вовсе не там, где кажется».
«Почему они так сгруппировались? Почему именно в этих местах?»
Все места, все точки, где собрались флоты-призраки, находились на периферии: изолированные планеты, маловажные обиталища и редко посещаемые структуры в глубоком космосе.
«С целью избежать обнаружения — так мы считаем».
«Но они ведь не скрывают того, где находятся».
«Я имею в виду обнаружение того, что они — призраки. Легенда прикрытия сводится вот к чему. Сейчас проходят важнейшие съезды, которые приведут к глубочайшим переменам среди октов. Возможно, будет принята новая цивилизационная цель. Возможно, она будет связана с их постоянными попытками самоусовершенствования и стремлением играть более важную роль в галактике. Но мы подозреваем, что это верно лишь отчасти. Эти съезды — лишь уловка, призванная объяснить отлет столь большого числа кораблей первой линии.
Обладай окты более высокими технологиями, — продолжил личностный конструкт ЭКК, — их флоты-призраки делали бы вид, что выполняют обычные функции флотов, а реальные корабли убыли бы к своей цели. Однако их способность к подобной фальсификации ограничена. Любой корабль высокоразвитой цивилизации — наш или мортанвельдский и, наверное, большинство нарисцинских — сразу выяснил бы, что перед ним не настоящие корабли. Таким образом, настоящие звездолеты прекратили обычную активность в пределах галактики, а эти примитивные обманки сосредоточены в специально выбранных местах, где их ложную природу обнаружить труднее всего».
В этот момент Батра подумал, что если бы он имел человеческое тело, то нахмурился бы и почесал в затылке.
«Но зачем? С какой целью? Эти маньяки — они что, собираются воевать?»
«Не знаем. У них неразрешенные разногласия с некоторыми видами, а кроме того, особенно серьезный и недавно разгоревшийся с новой силой спор с аултридиями. Но в целом октское общество, похоже, еще не готово к военным действиям. Оно явно готово к чему-то необычному, — (Батра услышал недоумение в голосе корабля), — в том числе к силовым или по меньшей мере динамичным действиям, но не к полномасштабной войне. Аултридии — главный потенциальный противник октов, но должны их победить в настоящий момент. Моделирование стабильно выдает победу аултридиев с вероятностью более девяноста процентов».
«Так где же настоящие корабли?»
«А это, старина, и есть главный вопрос».
Батра задумался.
«А почему задействовали меня?»
«Для дополнительного моделирования. На основе схемы расположения лжекораблей и профиля интересов октов мы составили список вероятных мест назначения реальных кораблей».
Перед мысленным взором Батры возникла еще одна многослойная панорама. Так-так, подумал он.
«Наибольшая, хоть и не подавляющая вероятность, — это распределенный строй или один-два сходных с ним, в каждом из которых примарианы и другие стратегические корабли занимают разные позиции — оборонительные или наступательные, в зависимости от ситуации. Оборонительная модель подразумевает более ровное распределение сил, а для наступательной характерна большая концентрация. Это варианты номер один и два по вероятности. Существует, однако, и третий, показанный здесь».
Все остальные слои исчезли, но Батра уже засек общую конфигурацию и то место, которое было ее фокусом.
«Возможно, они собираются вокруг Сурсамена», — транслировал он.
Голос ЭКК «Это моя вечеринка, и я буду петь, если захочу» все еще звучал неуверенно:
«Ну да, вполне возможно».

ЦЕЛОСТНОСТЬ ОБЪЕКТОВ

20. «ВДОХНОВЛЯЮЩИЙ, СЛИЯНИЕ, ПОСЫЛКА ВЫЗОВА»

Внутренности большого мортанвельдского корабля «Вдохновляющий, слияние, посылка вызова» обычно воспринимались виртуально даже теми, для кого он был сконструирован и кем создан. Снаружи корабль представлял собой уплощенную сферу диаметром пятьдесят километров. Она походила на гигантскую каплю голубого льда, с поверхностью, усыпанной миллионами бриллиантов, половина из которых выпала и оставила после себя небольшие щербинки.
Главное внутреннее пространство корабля было громадным — больше, чем на любом всесистемнике Культуры. Лучше всего, сказал Скалпапта, приставленный к Анаплиан офицер связи, вообразить девятнадцать воздушных шаров, наполненных водой, каждый — диаметром почти в десять километров. Постройте из этих шаров грубый шестиугольник, максимально приближенный к кругу, а затем сожмите его так, чтобы соприкасающиеся стенки шаров выпрямились. Потом добавьте еще два таких же слоя из семи сфер, один сверху, другой снизу, а потом удалите соприкасающиеся стенки.
Все внутреннее пространство пронизывали волокна и кабели — система жизнеобеспечения для сотен миллионов полипообразных жилых помещений и бесчисленных транспортных труб. Многие из труб были заполнены вакуумом для быстроты перемещения.
Как и на большинстве мортанвельдских кораблей, чистота воды регулировалась соответственно пожеланиям, посредством фиксированных очищающих установок. Однако закусочная живность и растущая флора, которыми любили кормиться мортанвельды, требовали воды с питательными веществами. Кроме того, мортанвельды считали, что отдавать дань природе в специально выделенном месте является признаком неполноценности вида — как и дышать при помощи газа.
Вода, в которой они жили, плавали, работали и играли, не была, таким образом, совсем уж незамутненной. Однако всегда было приятно иметь прозрачную среду с хорошей видимостью, особенно в таком большом пространстве.
Мортанвельды весьма нравились самим себе, и чем больше их было где-нибудь, тем больше они себе нравились. Возможность созерцать сотни миллионов себе подобных, как обычно и бывало на большом корабле, традиционно считалась весьма полезной и приятной. Не полагаясь на собственные глаза, мортанвельды накладывали на них тонкопленочные экраны, когда находились внутри большого звездолета. Это позволяло видеть все так, как будто вода была идеально чистой.
Джан Серий решила последовать их примеру и плавала с тонкой пленочкой на глазах. Она двигалась в воде в темном костюме, сидевшем на ней как вторая кожа. На шее было некое подобие ожерелья из трепещущих зеленых листочков папоротника — жаберное устройство, подававшее кислород к носу через две прозрачные трубочки. Для Анаплиан это было унизительно — имей она свои прежние усовершенствования, кожа сморщилась бы и собралась в складки на том участке, который должен был поглощать необходимые ей газы прямо из воды.
Тонкие экраны держались на глазах посредством хлипкого прозрачного бандажа. Анаплиан отключила рефлекс мигания. Вместо этого можно было установить экраны не вплотную к глазам и мигать нормально, но тогда воздушный зазор приводил к нежелательным искажениям. Экраны давали виртуальный вид корабельных внутренностей, показывали полые полусферические пространства. Все вместе напоминало ошеломительно громадную систему пещер.
Чтобы достичь такого же эффекта, она могла подключиться непосредственно к сенсорной системе обозрения корабля или плавать, полагаясь лишь на свое восприятие и не задумываясь о большем угле обозрения и более четкой видимости, — но она хотела быть вежливой. Использование тонюсеньких пленок-экранов означало, что корабль может приглядывать за ней, видеть абсолютно то же, что и она, и тем самым знать, что она не затевает никакой выходки в духе Особых Обстоятельств.
Анаплиан могла бы воспользоваться для перемещений одним из видов общественного транспорта, но предпочла небольшой персональный движитель, за который держалась одной рукой. Монотонно гудя, он тащил ее сквозь водную толщу. Фаллоимитатор, то есть ножевая ракета, то есть автономник, предложил себя на роль такого движителя, чтобы все время быть рядом. Но Анаплиан решила, что машина беспокоится попусту, и велела ей оставаться в каюте.
Джан Серий сместилась вверх и влево, чтобы уйти от встречного потока, нашла попутный, обогнула ряд длинных луковиц-жилищ и направилась к высокой связке зелено-черных сфер, каждая из которых имела от десяти до тридцати метров в поперечнике. Связка висела в воде наподобие колоссального пучка морских водорослей. Анаплиан выключила двигатель и поплыла в одну из сфер покрупнее через двухметровый серебристый круг, потом постояла, давая воде стечь на мягкий влажный пол. Снова гравитация. Она большую часть времени проводила в воде, исследуя гигантское судно, даже спала там. Это был ее пятый день на борту, оставалось всего четыре. А хотелось еще многое увидеть.
Костюм, прилегавший к телу плотно, как краска, тут же начал коробиться, сгоняя с себя воду и принимая вид одеяния, которым не побрезговала бы в воздушной среде любая стильная молодая дама. Анаплиан сунула ожерелье-жабры в карман (когда капюшон сполз вниз, приняв форму модного складчатого воротника) и нажала на сережку для активации временного статического поля. Благодаря этому ее волосы — в этот день светлые — стали выглядеть причесанными. Плен- ки-экраны Анаплиан не сняла — ей казалось, что они неплохо смотрятся, придавая ей слегка пиратский вид.
Джан Серий перешагнула через поле сцепления в 303-ю Гостиную для иноземцев, где громыхала музыка, а воздух был полон благовоний и наркотического дымка.
Ее тут же приветствовало небольшое облачко ярких существ, вроде небольших птиц, — их запустили завсегдатаи бара. Одни прощебетали приветствия, другие передали стробированные послания, махая белесыми крылышками, третьи выделили обонятельные сообщения. Таков был в настоящее время приветственный ритуал для новичков 303-й Гостиной. Иногда эти существа приносили записочки, или мешочки с наркотиками, или признания в любви, а то вдруг фонтанировали оскорблениями, остротами, философскими эпиграммами или другими посланиями. Насколько понимала Джан Серий, это считалось смешным.
Она дождалась, когда облачко порхающих существ рассеется, думая о том, как легко было бы разметать, похватать, смять эти двадцать восемь чирикающих созданьиц вокруг нее, будь у нее прежние возможности. Ухватив в воздухе последнюю из подлетевших птичек, Джан Серий строго посмотрела на пожилого с виду лилового гуманоида, который и запустил ее.
— Это ваше, сударь, — сказала она и, проходя мимо его столика, протянула ему маленькое существо.
Гуманоид пробормотал что-то в ответ. Посетители, сидевшие поблизости, окликали ее. Обитатели 303-й были общительными и знакомились легко; после трех заходов Анаплиан уже считалась завсегдатаем. Она отказалась от нескольких приглашений и от самых сильных наркотиков. В 303-й обычно собирались гуманоиды-наркоманы.
Шествуя к круговой стойке бара — сверкающему нимбу в центре полутемного зала, — она кивнула нескольким знакомым.
— Тшан! Сюта! — выкрикнул Тулья Пунванджи, который был, можно сказать, послом Культуры на мортанвельдском корабле.
Джан Серий относилась к нему так же, как к идиотским птичкам: тупой и докучный. Пунванджи представился вскоре после ее прибытия на судно и теперь из кожи вон лез, демонстрируя свое надоедливое занудство. Пунванджи был тучным, розоватым, лысым и вполне человекоподобным, если не считать двух клыкообразных передних зубов, искажавших речь (например, ему никак не давалось твердое «д» в «Джан»), Еще у него был глаз на затылке, якобы функциональный, но, видимо, приделанный лишь для виду. Нередко, как вот сейчас, Пунванджи закрывал его повязкой, причем нередко, как вот сейчас, прозрачной. А еще у него были — он сообщил об этом при первой встрече, чуть ли не выпростав их, — необычно измененные гениталии. Пунванджи спросил, хочет ли Джан Серий их увидеть, но она не захотела,
— Привет, торогая!
Пунванджи схватил ее за локти и пододвинул к себе для поцелуя в щеку. Она позволила ему сделать это, оставаясь неподатливой, и никак не ответила на его нежности. От Пунванджи пахло рассолом, тангфрутом и чем-то бесстыдно-психотропным. Одежда сидела на нем мешковато, свободно, все время дыбилась, демонстрируя человеческую порнографию в медленном ритме. Рукава он закатал; по тонким, четко очерченным линиям на руках Джан Серий поняла, что он втирает татуировочные наркотики. Наконец Пунванджи отпустил ее.
— Как пошиваете? Вит у вас, как всекта, плестящий. Я вас хотел познакомить с этим молотым парнем. — Он показал на молодого длиннорукого человека рядом с собой. — Тшан Шерий Араприан. А это Кра’сри Круйке. Кра’сри, поздоровайся с Тшан!
Тот выглядел смущенным.
— Здравствуйте, — восхитительно акцентируя, сказал он тихим, низким голосом.
У него была слегка сияющая кожа, среднего цвета между насыщенной бронзой и очень темной зеленью, и грива матовых черных волос в мелкие кудряшки. Абсолютно черные облегающие брюки Кра’сри выглядели идеально скроенными, их дополнял короткий пиджак. На длинном лице — плосковатый нос, зубы нормальные, но очень белые, глаза с длинными веками. Выражение лица Кра’сри было неуверенным, изумленным, может быть немного настороженным, что несколько смягчалось чем-то вроде постоянной улыбки. Морщинки, возникшие от частого смеха, выглядели странно для столь молодого человека. Он словно примерялся к усам и угловатым бровям, не зная, будет ли носить их дальше. Глаза у него были темные, с золотыми пятнышками.
Он был почти неодолимо привлекателен, и потому Джан Серий мгновенно включила свою высшую степень подозрительности.
— Меня зовут Джан Серий Анаплиан. А как правильно произносится ваше имя?
Тот ухмыльнулся и, будто извиняясь, взглянул на сияющего Пунванджи, двигавшего бровями.
— Клатсли Квайк, — ответил он.
Джан Серий кивнула.
— Рада познакомиться, Клатсли Квайк, — сказала она, взяла стул и переставила его так, чтобы молодой человек оказался между нею и Пунванджи, который разочарованно посмотрел на нее, а затем стукнул ладонью по стойке.
С дальнего конца бара по сверкающим рельсам, позвякивая, приехало сервировочное устройство.
— Шпиртное! Шигареты! Ширнуться!

* * *

Она согласилась выпить немного, чтобы составить компанию Пунванджи. Квайк закурил трубочку какой-то сказочно благовонной травы — только ради запаха: наркотического воздействия трава не оказывала, хотя от одного аромата кружилась голова. Пунванджи заказал два татуировочных наркостила и (когда Джан Серий и Квайк отказались) принялся тереть одним из них руку от локтя до запястья. Нарколинии поначалу светились так ярко, что его розовое лицо зазеленело. Он вздохнул, откинулся к спинке высокого стула, выдохнул и, закрыв глаза, обмяк. Пока Пунванджи наслаждался первым кайфом, Квайк сказал:
— Вы с Сурсамена?
По его тону казалось, будто он оправдывается в знании того, чего знать не должен.
— Да, — ответила она. — Откуда вам это известно?
— Пустотелы — моя профессия. Я их изучаю. Мне кажется, они прекрасны.
— И не только вам.
— Конечно. Удивительно, что не все считают их бесконечно прекрасными.
Джан Серий пожала плечами.
— Есть много прекрасных мест.
— Да, но пустотелы — они особенные. — Квайк поднес руку ко рту. Длинные пальцы. Кажется, он зарделся. — Извините. Вы жили там. Мне ли говорить о том, какое это сказочное место.
— Для меня это... это дом. Место, где ты вырос, может кому-то показаться экзотическим, а для тебя это дом, где ты играл и шалил. Это всегда что-то обычное. А вот все другие места — такие необыкновенные.
Она отхлебнула из стакана. Квайк попыхтел трубкой. Пунванджи глубоко вздохнул, не открывая глаз.
— А вы? — спросила она, вспомнив про хорошие манеры. — Вы откуда? Можно узнать ваше полное имя?
— Астл-Чулиниза Клатсли ЧФ Квайк дам Уаст.
— ЧФ? — переспросила она. — Буквы «Ч» и «Ф»?
— Да, буквы «Ч» и «Ф», — подтвердил он, слегка кивнув с озорной улыбкой.
— Это аббревиатура?
— Да. Только это тайна.
Джан Серий с сомнением посмотрела на него. Квайк рассмеялся, раскинув руки.
— Я много путешествую, госпожа Серий, я — Бродяга. Я старше, чем кажусь. Я встречал многих людей, многое давал, делил и получал. Побывал едва ли не всюду. Я встречался со всеми основными эволютами, разговаривал с Богами, делился мыслями с сублиматами и вкушал, насколько это доступно человеку, нечто вроде радости, мчась через то, что Разумы называют Бесконечно Забавным Пространством. Я уже не тот, что был, принимая свое полное имя, и больше оно меня не определяет. Тайна в центре моего имени — вот максимум, чего я заслуживаю. Верьте мне.
Джан Серий задумалась. Квайк назвал себя Бродягой (говорили они на марейне, языке Культуры, в котором имелась фонема для обозначения прописных букв). Всегда существовали люди Культуры — или, скорее, выходцы из Культуры, — которые так себя называли. Ей казалось очевидным, что это особый класс общества. Они и в самом деле бродяжничали. Большинство не покидали пределов Культуры — перемещались с орбиталища на орбиталище, с места на место, странствовали на лайнерах или трамперах, а если удавалось, то и на кораблях Контакта.
Другие скитались среди прочих эволютов и претендентов, перебиваясь — при встрече с потрясающе отсталыми обществами, еще даже не отказавшимися от монетарного обмена, — межцивилизационным взаимопонятным общением или используя микроскопическую долю считающихся бесконечными ресурсов Культуры, которыми и оплачивали свои странствия.
Некоторые забирались подальше, где обычно и возникали проблемы. Одно присутствие такого индивида в малоразвитой цивилизации могло радикально ее изменить, если индивид не желал замечать своего воздействия на тех, среди кого вознамерился жить или на кого притащился глазеть. Не все из Бродяг соглашались на кураторство со стороны Контакта. И хотя Контакт свободно наблюдал за путешественниками, забредавшими в уязвимые общества, нравилось это им самим или нет, скитальцы иногда пропадали из его поля зрения. Целый отдел Контакта наблюдал за развивающимися цивилизациями — не обнаружится ли там Бродяг, которые (с заранее обдуманным намерением, из приспособленческих соображений или даже случайно) стали Сумасшедшими Профессорами, Деспотами, Пророками или Богами. Были и другие категории, но чаще всего Бродяги распределялись по этим четырем. Именно в этих направлениях фантазии уводили человека, когда он терял нравственный стержень в окружении примитивов.
Большинство Бродяг, однако, не создавали подобных проблем — обычно они вспоминали о доме и возвращались в Культуру. Но некоторые так нигде и не оседали, скитались всю жизнь, а отдельные (очень многие, сравнительно с обычной пропорцией внутри Культуры) фактически жили вечно. Или, по крайней мере, до тех пор, пока не встречали — почти неизбежно — насильственную, непоправимую смерть. Ходили слухи — обычно в виде чьей-нибудь похвальбы — о неких ровесниках Культуры, кочевниках, которые дефилировали по галактике, среди бесчисленных цивилизаций, народов и обществ, на протяжении тысяч и тысяч лет.
Верьте мне, сказал он.
— Пожалуй, не стану, — проговорила наконец Джан Серий, чуть прищурившись.
— Да? — обиженно отозвался Квайк и тихо добавил: — Я говорю правду.
Он казался наполовину маленьким мальчиком, а наполовину невозмутимым, мрачно сдержанным стариком.
— Я думаю, именно так вам и представляется, — сказала Анаплиан, выгибая бровь, и отпила еще. Она заказала «Месть За», но состав оказался неизвестен сервис-машине, и та сделала коктейль по своему выбору. Квайк закурил еще одну трубку с благовониями.
— А вы с Восьмого? — спросил Квайк, чуть закашлявшись; среди фиолетового дымка расплылась его широкая улыбка.
— Да, — ответила Джан Серий. Он застенчиво улыбнулся и спрятался за новым клубом дыма. — Вы хорошо информированы.
— Спасибо. — Квайк внезапно напустил на лицо притворный испуг. — И еще вы агент ОО, да?
— Будь так, я бы тут не отрывалась. Меня демилитаризовали.
Квайк снова усмехнулся — чуть ли не бесцеремонно.
— И тем не менее.
Джан Серий вздохнула бы, если бы чувствовала себя способной на это. У нее возникло впечатление, что это какая-то ловушка — господин Квайк, необычайно красивый и привлекательный, сразу вызывал подозрения, — только непонятно кем подстроенная.

* * *

Джан Серий с Квайком оставили Пунванджи в 303-й, в шумной компании собравшихся на съезд бирилисийцев. Воздухоплавательный вид, бирилисийцы были очень привержены к наркотикам: шанс найти общий язык с Пунванджи. Казалось, в зале стоит сплошное порхание.
Надев скафандры, оба направились в одно известное Квайку место, где собирались акватики. То были гуманоиды, полностью приспособленные к жизни в воде. Пространство здесь было заполнено, похоже, всеми мыслимыми аквавидами — по крайней мере, всеми до определенного размера. Теплая мутноватая вода источала кожные запахи, полнилась неразборчивыми звуками на всех различимых частотах и странными музыкальными пульсациями. Пришлось остаться в водных скафандрах, а когда они попытались пить под водой при помощи особых умных чашек и самогерметизирующихся соломинок, то от смеха наглотались жидкости. Общались они через переговорную трубу, известную еще до открытия электричества.
Они допили свои порции до конца.
Джан Серий смотрела не на Квайка, а в противоположную сторону — на двух сухопарых, вульгарно-цветастых, с вычурными жабрами трехметровых существ с большими головами и лишенными выражения, но почему-то все же величественными лицами. Они плавали неподалеку, расположившись лицом друг к другу так, чтобы не соприкасались их жабры, которые работали очень быстро — буквально мельтешили. Интересно, подумала Джан, они что — разговаривают, спорят, флиртуют?
Квайк прикоснулся к руке спутницы, привлекая ее внимание.
— Ну что, идем? — спросил он, — Я должен вам показать кое-что.
Она опустила взгляд на пальцы мужчины и на свою руку под ними.

* * *

Взяв автопузырь, Джан с Квайком поплыли в жилище Квайка. Они сидели бок о бок в скафандрах, общаясь с помощью кружева. Мимо проносились ошеломляюще громадные внутренности корабля.
— Вы непременно должны это увидеть, — сказал Квайк, взглянув на нее.
— Нет нужды так пережимать, — сказала она. — Я уже здесь, еду с вами.
В любовных приключениях Анаплиан всегда была неловкой. Ухаживание и соблазнение, даже как часть игры, казались ей почему-то делом бесчестным. Она винила в этом свое воспитание, хотя не стала бы с пеной у рта отстаивать это мнение. И даже была готова согласиться, что на каком-то мозговом уровне, недоступном для воспитательного воздействия, проблема заключалась в ней самой.
Апартаменты Квайка состояли из трех четырехметровых сфер. Тысячи таких жилищ для иноземцев выстроились в линию длиной в несколько километров вдоль внешней стены главного пространства. В помещение входили через липчайшее, самое медленное гелевое поле, с каким когда-либо сталкивалась Анаплиан. Внутри жилище оказалось очень небольшим и ярко освещенным; воздух был таким чистым, что казался едким. Анаплиан не увидела ничего личного. На полу и на стенах виднелась мебель и различные устройства сомнительной полезности. Преобладал вишневый цвет с зелеными вкраплениями: на взгляд Джан Серий — не самая удачная комбинация. Большинство поверхностей казались глянцевитыми, словно на них плотно натянули пленку или мембрану.
— Хотите выпить еще? — предложил Квайк.
— Да, пожалуй.
— У меня есть немного чапантлийского спирта.
Квайк принялся рыться в сундучке. Он увидел, как Джан Серий провела пальцем по затянутому пористой пленкой сиденью и нахмурилась, почувствовав скользкую и ровную поверхность.
— Извините, — сказал он. — Здесь все запечатано, укрыто. Этакая бактерицидная атмосфера. Прошу прощения. — Квайк смущенно махнул бутылкой и двумя сверкающими кубками в форме вывернутых колокольчиков. — У меня появилась странная аллергия во время моих путешествий, а исправить это можно только в Культуре. В моем жилище должна стоять идеальная чистота. При первой возможности я это откорректирую, но пока...
Джан Серий вовсе не была убеждена, что так оно и есть.
— Эта ваша аллергия — она не заразна? — спросила она.
Ее собственная иммунная система, все еще действующая в полном объеме наряду с другими защитными функциями Культуры, не подавала тревожных сигналов. После двух часов тесного общения с господином Квайком должен был бы появиться хотя бы намек на присутствие нежелательных вирусов, спор и тому подобных неприятных вещей.
— Нет. — Квайк жестом пригласил гостью сесть.
Они уселись по обе стороны узкого стола. Квайк налил спирта — коричневатого и очень вязкого.
Стул Джан Серий был скользковатым. Новое подозрение забрезжило у нее в голове. Вдруг ее привели сюда вовсе не для секса, а для другого? Что это за пленки повсюду? Что здесь происходит на самом деле? Есть ли повод для тревоги? Вряд ли кто-нибудь в здравом уме предложил бы агенту ОО (пусть и обезоруженному) совершить беззаконие или подлость. Но ведь все люди разные и все странные — кто знает, какие странности у них в голове?
На всякий случай она просканировала доступные системы большого корабля невральным кружевом. Жилое пространство частично было защищено — обычное дело. Она видела, в каком месте корабля находится, и корабль знал, где она. Хоть какое-то облегчение.
Моложавый господин Квайк предложил ей хрустальный кубок-колокольчик. Не успела Джан Серий прикоснуться к нему, как тот зазвонил.
— Так и надо, — заверил Квайк, — От вибрации улучшается вкус.
Джан Серий взяла маленький кубок и подалась вперед.
— ЧФ Квайк, — сказала она, ощущая запах спирта, хотя и слабый, — так каковы же ваши намерения?
Хозяин посмотрел на нее чуть ли не взволнованно.
— Сначала тост, — сказал он, поднимая кубок-колокольчик.
— Нет. — Анаплиан немного опустила голову и прищурила глаза. — Сначала правду. — Нос не нашел ничего неожиданного в парах спирта, но, чтобы знать наверняка, следовало дать мозгу время на обработку информации о молекулах. — Что вы мне хотели показать?
Квайк вздохнул, отложил свой кубок и уставился на собеседницу.
— Долго скитаясь, я научился читать мысли, — быстро и, пожалуй, несколько раздраженно ответил он. — Видимо, просто хотел похвастаться.
— Читать мысли? — скептически переспросила Джан Серий.
Корабельные Разумы могли читать человеческие мысли, хотя им и не полагалось, — как и специализированное оборудование, которое можно было встроить в андроида. Но обычный человек? Невероятно.
Все это действовало на нервы. Если Клатсли Квайк фантазер или просто псих, она не ляжет с ним в постель.
— Это правда! — сказал он, подаваясь вперед. Между их носами теперь были считаные сантиметры. — Посмотрите мне в глаза.
— Вы серьезно? — спросила Джан Серий. Такой оборот ее вовсе не устраивал.
— Абсолютно серьезно, Джан Серий, — тихо сказал Квайк, и что-то в его голосе опять заставило ее согласиться.
Она снова вздохнула и поставила кубок-колокольчик на узкий стол. Теперь ей стало ясно, что напиток очень крепкий, но в остальном безвредный.
Она заглянула в глаза Квайка.
Несколько мгновений спустя в них появился намек на что-то. Крохотная красная искорка. Моргнув, Джан Серий откинулась назад. Человек напротив нее, глядя вполне серьезно и ничуть не самодовольно, с легкой улыбкой приложил палец к губам.
Что тут происходит? Она проверила основные внутренние системы, желая убедиться, что ни на секунду не теряла сознания и не сделала ничего безотчетно, что прошло ровно столько времени, сколько она думала. Все в полном порядке, все на месте. И с ней, кажется, тоже все как надо.
Джан Серий нахмурилась и вновь подалась вперед.
Красная искорка — почти незаметная — все еще не исчезла из глаз Квайка. Джан Серий поняла, что это когерентный свет — одна-единственная, чистая, узкая частота. Искорка мигала. Очень быстро.
Что-то приближалось....
Что приближается? Откуда эта мысль? Что происходит?
Она снова откинулась к спинке, быстро мигая и морща лоб, и снова проверила свои системы. Никаких отклонений. Джан Серий опять подалась вперед. Ага. Она начала догадываться.
Мигающая красная точка снова вернулась, Квайк сигналил ей. Часть его сетчатки, видимо, была лазером, способным посылать из глаза в глаз луч когерентного света. Сигнал шел на девятеричном марейне, числовой основе языка Культуры. О такой способности упоминали во время подготовки в ОО, хотя и вскользь. Эта очень давняя функция теперь почти не использовалась: зачем, если есть невральное кружево? Джан Серий за несколько дней сама вполне могла бы обзавестись ею — при прежних возможностях. Она сосредоточилась. РНС?
Сигнал «Разрешение на сближение». Изначально им обменивались корабли; потом он стал кодовым знаком для людей Культуры и посылался тому, с кем хотели сблизиться, но не были уверены в его реакции.
РНС?
Она едва заметно кивнула.
«Джан Серий, пошел сигнал. Кажется, вы меня принимаете, но прошу вас почесать свою правую щеку левой рукой, если поняли. Почешите раз, если скорость передачи слишком низка, два раза — если она приемлема, и три раза — если излишне высока».
Информация поступала довольно быстро — голосом как следует не озвучить, — однако была разборчивой. Джан Серий два раза легонько почесала правую щеку.
«Прекрасно! Позвольте мне представиться как следует. Аббревиатура ЧФ, о которой вы спрашивали, означает “Человеческий фактор”. Я не настоящий человек. Я аватоид корабля “Человеческий фактор”, суперлифтера класса “Поток”, модифицированного ЭКК класса “Дельта”, Бродяга корабельной разновидности и технически Беглый».
Понятно. Аватоид. Аватара корабля, так превосходно замаскированная, что неотличима от человека. Бродяга, к тому же Беглый. Беглыми назывались корабли, которые, нарушив правила Культуры, отправлялись в свободное плавание.
При всем том было известно (или существовали сильные подозрения на сей счет), что некоторые из них называют себя беглецами для прикрытия, а на самом деле преданы Культуре; в таком качестве они могли выполнять задания, от которых основная часть Культуры брезгливо отшатнулась бы. Славным дедушкой, образцовой героической фигурой, настоящим богом таких кораблей был всесистемник «Сонная служба». Сорок лет он самоотверженно демонстрировал экстравагантное безразличие к Культуре, а потом, двадцать с лишним лет тому назад, вдруг проявил исключительную преданность мейнстримной Культуре, очень кстати, в самый нужный момент передав ей тайно изготовленный военный флот. После этого корабль снова исчез.
Джан Серий чуть прищурилась, понимая, что это ее фирменный знак подозрения, недоверия.
«Извините за мои ухищрения. Воздух здесь очищается, чтобы исключить возможность внедрения наноустройств, которые могли бы прочесть подобный контакт между нашими глазами, мебель укрыта пленкой по той же причине. Даже дым, который я выдыхал в баре, содержит добавку, очищающую легкие от таких устройств. Мне удалось приблизиться к вам только после вашего прибытия на борт корабля “Вдохновляющий, слияние, посылка вызова”, и конечно, все из кожи вон лезут, чтобы как-нибудь ненароком не обидеть мортанвельдов. Я счел за лучшее прибегнуть к крайним мерам предосторожности! Я, конечно, понимаю, что вы не можете отвечать мне таким же способом, так что позвольте объяснить, почему я здесь и почему связываюсь с вами таким образом».
Она чуть-чуть приподняла брови.
«Итак, я Беглый, хотя лишь технически; три с половиной тысячи лет я прилежно таскал мелкие корабли по системникам на просторах Большой галактики, состоял на действительной службе во время Идиранской войны и даже не раз отличился, особенно в первые отчаянные годы. После всего этого я решил, что мне полагается длительный отпуск. Возможно, отставка, если уж быть откровенным, хотя я и оставляю за собой право передумать!
Последние восемьсот лет я бродяжничал по галактике, повидал всевозможные цивилизации и народы. Но всегда остается что посмотреть. Галактика обновляется и перестраивается быстрее, чем ты по ней перемещаешься. Так или иначе, я и вправду очарован пустотелами, проявляю особый интерес к Сурсамену и во многом — к вашему Восьмому уровню. Когда до меня дошли слухи о гибели вашего отца — примите мои соболезнования — и прочих печальных событиях, в том числе о смерти вашего брата Фербина, я тут же решил предложить свою помощь сарлам вообще и детям покойного короля в особенности.
Я предположил, что вы вернетесь домой, но при этом приобретенные вами возможности отнимут или ограничат. Я знаю, что вы возвращаетесь без корабля, автономника или другого вспомогательного средства, а потому предлагаю свои услуги.
Не в качестве прислужника или курьера — мортанвельды такого не допустят, — но в качестве друга. На крайний случай. Если вам это нужно. Сурсамен и особенно Восьмой, похоже, стали довольно опасным местом, и путешественнику-одиночке могут понадобиться все друзья, которых удастся вызвать.
Я — то есть корабль — сейчас нахожусь на некотором расстоянии от вас, но иду вровень со звездолетом “Вдохновляющий, слияние, посылка вызова”, оставаясь в разумной близости от этого аватоида, чтобы извлечь его быстро в случае надобности. Однако мое намерение, если коротко, состоит в том, чтобы добраться напрямую до Сурсамена. Этот аватоид или другой — у меня их несколько — будет там. Мы с ним готовы предоставить вам всю необходимую помощь.
Можете не отвечать прямо сейчас. Обдумайте услышанное и на досуге, без спешки примите решение. Когда встретите мой аватоид на Сурсамене, сообщите мне о вашем решении через него. Я ничуть не обижусь, если вы откажетесь. Это ваше право. Однако примите заверения в моем уважении и знайте, уважаемая дама, что я всегда к вашим услугам.
Вскоре я остановлю передачу данных. Думайте, хотите ли вы сделать вид, что я прочел ваши мысли — на случай, если за нами наблюдают.
Сигнал заканчивается на нуле: четыре, три, два, один...»
Джаи Серий сидела, уставившись в глаза молодого человека напротив нее. Милостивый мой землеройный МирБог, думала она, все мои потенциальные любовники оказываются машинами. Ужасно.
С того мгновения, как они уставились друг другу в глаза, прошло всего полминуты. Джан Серий неторопливо откинулась назад, улыбнулась и покачала головой.
— Мне кажется, ваш фокус со мной не действует, сударь.
Квайк улыбнулся.
— Что ж, он действует не со всеми, — сказал он и поднял кубок, который издал высокий приятный звон, — Может быть, в другой раз мне будет позволено попробовать снова.
— Может быть.
Они чокнулись колокольчиками-кубками, сдвоенный звук был на удивление мелодичным. Джан Серий решила не принимать всерьез предложение, сделанное перед тем, как бокалы перестали звенеть.
Разговор продолжался еще какое-то время. Она слушала истории о путешествиях, исследованиях и приключениях. Это оказалось занятно — не пришлось напускать на себя деланое любопытство. Было увлекательно думать о том, какие из случаев правдивы и пережиты самим кораблем (если предположить, что такой корабль действительно существовал), какие пережиты аватоидом при наблюдении со стороны корабля, а какие — выдуманы, чтобы обмануть возможных шпионов: пусть считают, что все это связано с реальным человеком, а не с недокорабельной аватарой в людском обличье.
В ответ Джан Серий поведала что-то о своей жизни на Сурсамене. Потом она ответила на большинство жадных вопросов Квайка, избегая некоторых тем и пытаясь не выдать своей реакции на его предложение.
Но конечно, она откажется от его помощи, от помощи корабля. Если «Человеческий фактор» работает сам по себе, то он либо безнадежно наивен, либо совершенно безумен; ни то ни другое не вызывает доверия. Не исключено, правда, что он работает на ОО либо еще более секретную структуру, и его наивность или безумие поддельны. Это еще тревожнее. А если Квайк и «Человеческий фактор» работают на ОО, то почему Анаплиан перед отлетом с Прасадаля не предупредили о них? Или хотя бы тогда, когда она покидала Культуру, переходя на попечение мортанвельдов.
Что здесь происходило? Она хотела одного: вернуться домой и отдать последний долг умершему отцу и погибшему, по слухам, брату, ненадолго погрузиться в прошлое и, возможно, навсегда проститься с чем-то (непонятно только с чем — наверное, это станет ясно позднее). Она сомневалась, что сумеет помочь Орамену, — но если сумеет, сделает для него что-нибудь без большого напряжения. После этого она оставит Сурсамен, вернется назад в Культуру, а если возьмут — то и в ОО, к работе, которую она любила, несмотря на все разочарования, трудности, боли сердечные.
Зачем вообще кораблю Культуры понадобилось вступать в игру сейчас, когда она возвращалась на Сурсамен? Случай-то был пустячным: сомнительный спор о престолонаследии в ничтожном, пропитанном насилием, недемократичном племени, интересном лишь тем, что обитает на планете относительно редкого и экзотичного типа. Не требуется ли от нее сделать что-то на Сурсамене? Если так, то что именно? Ведь ее не проинструктировали, не дали никакого задания, лишили многих возможностей.
Ее одолевали сильные подозрения, что будет очень глупо высовываться и делать что-то сверх запланированного. Она и без того накликала неприятности на свою голову, оставив миссию на Прасадале и отправившись домой, в сентиментальный отпуск. К чему пополнять список обвинений? Учебный курс ОО содержал массу историй об отделившихся агентах, которые по собственному почину предпринимали чудаческие операции. Обычно их ждал плохой конец.
Лишь несколько историй повествовали об агентах, которые упустили очевидную возможность продуктивно вмешаться в события, не имея инструкций. Как всегда, подчеркивалось, что следует придерживаться плана, но быть готовым к импровизации. (А также слушать своего автономника или другого сопровождающего: предполагалось, что они более уравновешенны, менее эмоциональны, чем ты, и именно поэтому находятся рядом.)
Придерживайся плана, а не просто исполняй приказания. Если тебя просят сделать что-то по плану, то у Культуры принято, чтобы ты принимал хоть участие в его составлении. И если по ходу дела обстоятельства стали другими, надо проявить инициативу и смекалку, изменить план и действовать соответственно. Нельзя слепо исполнять приказы, если обстановка изменилась и они не способствуют достижению цели либо идут вразрез со здравым смыслом или общепринятыми представлениями о порядочности. Иными словами, ответственность с тебя никто не снимает.
Стажерам ОО (особенно выходцам из иных цивилизаций) казалось иногда, что жить легче тем, кто поклялся подчиняться приказам, кому разрешено прямо, без раздумий, идти к цели, а не мучиться этическими проблемами. Но именно это различие в подходах считалось основной причиной, по которой Культура в целом и ОО в частности нравственно превосходят всех остальных. Такие мучения и колебания, как признавали все, являлись лишь небольшой тактической помехой. Куда важнее было чувствовать себя нравственно выше цивилизаций того же уровня.
Поразмыслив, Джан Серий решила держаться плана — то есть оказаться дома, отдать родственный долг, вернуться, снова предложить свои услуги. Все очень просто, разве нет?
Она рассмеялась вместе с Квайком, когда он добрался до конца истории, — Джан Серий слушала ее вполуха. Оба выпили еще спирта из изящных, позвякивающих кубков. Голова приятно кружилась, в ушах позванивали колокольчики, словно находясь в хмельном, заговорщицком содружестве с хрусталем.
— Ну что ж, — сказала она наконец, — пожалуй, мне пора. Интересно было пообщаться.
Квайк встал следом за ней.
— Правда? — спросил он. На лице его внезапно появилось встревоженное, даже обиженное выражение. — Я бы хотел, чтобы вы остались.
— Неужели? — холодно спросила она.
— Вообще-то я надеялся, что вы останетесь, — признался Квайк с нервным смешком. — Я думал, мы неплохо поладили. — Он посмотрел на Джан, стоявшую с недоуменным видом. — Я думал, мы флиртуем.
— Думали? — Ей захотелось закатить глаза. Такое случалось уже не впервые. И видимо, по ее вине.
— Ну да, — сказал Квайк, чуть не смеясь, и показал рукой на внутреннюю дверь. — Моя спальня куда как приличнее этой тесной комнатушки.
Он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой.
— Не сомневаюсь, — сказала Джан.
Меж тем свет в комнате потускнел. Поздновато уже, подумала она.
Еще один разворот? Оценив собственные чувства, она обнаружила, что усталость не заглушила в ней интереса. Квайк подошел к ней и взял ее руку в свои.
— Джан Серий, — тихо сказал он, — кем бы мы ни пытались казаться другим и даже самим себе, мы все же остаемся людьми. Разве нет?
Она нахмурилась.
— Остаемся? — переспросила она.
— Конечно. А быть человеком, хоть в малой мере, — это знать, чего не хватает ближнему, знать, что ему нужно, знать, чего он, наверное, ищет, блуждая в темноте, желая найти подобие совершенства среди чужих людей.
Она заглянула в его томные, прекрасные глаза и увидела в них (если смотреть трезво, то, конечно, в выражении лица, состоянии лицевых мышц) намек на действительное желание, даже на подлинную страсть.
Насколько близким к человеку, с его нелогичностью и несовершенством, должен быть аватоид, чтобы пройти доскональное высокотехнологичное обследование мортанвельдов! Достаточно близким, чтобы обладать обычными недостатками представителя метачеловечества — и всеми его потребностями и желаниями. Кем бы он ни был — искусной аватарой, воссозданной на клеточном уровне, или чуть измененным клоном реального человека, или чем-то еще, — Квайк, казалось, не был лишен и мужских качеств. Заглядывая в его глаза и видя там бесконечное отчаяние, ненасытное желание (за которым угадывалась неизменная готовность к мучительному томлению, неизбежной боли в момент отказа), Анаплиан чувствовала то же, что и бесчисленные поколения женщин на протяжении тысячелетий. Эта его улыбка, эти глаза, эта кожа; и теплый, ласкающий голос...
Пожалуй, истинная культурианка непременно сказала бы «да».
Джан Серий с сожалением вздохнула. Но ведь я все еще (в глубине души, со всеми моими грехами) дочь своего отца. И сарлка.
— Как-нибудь в другой раз.

* * *

Она села на всевидовое кокон-такси: влажный воздух, странный запах. Закрыв глаза, она сканировала общественную информационную систему большого корабля в поисках последних событий. Никаких изменений в расписании: они по-прежнему держали курс на мортанвельдский петлемир Сьаунг-ун, прибытие ожидалось через два с половиной дня.
Она хотела было заглянуть на гуманоидные сайты свиданий/быстрых контактов (на борту было более трехсот тысяч гуманоидов, и наверняка кто-нибудь...), но помешали усталость и какое-то беспокойство.
Она вернулась в собственную каюту, где дважды замаскированный автономник шепотом пожелал ей спокойной ночи.
Она тоже мысленно пожелала ему спокойной ночи, потом легла и закрыла глаза, но заснуть не могла, продолжая с помощью неврального кружева исследовать корабельную базу данных. Она проверила (дистанционно, преодолевая расстояние и систему перевода, порождавшую пяти-шестисекундные задержки) агентов, которых оставила на базе данных Культуры. С некоторым разочарованием — и большим облегчением — она узнала, что разоблачительных крупных планов съемок по Восьмому или другому уровню Сурсамена нет. То, что случилось там, случилось один раз, и больше никто этого не видел.
Она отключилась от интерфейса Культуры. Одна агентская система, обследовавшая местную базу данных, все еще ждала. Оказалось, ее брат Фербин не погиб; он жив, сейчас летит на мортанвельдском трампе и должен прибыть на Сьаунг-ун меньше чем через сутки после нее.
Фербин! Глаза Джан Серий внезапно открылись в приглушенной тишине каюты.

21. МНОГИЕ МИРЫ

С Хубрисом Холсом происходило странное. Его стали интересовать вещи, которые (если он понимал правильно) были не так уж далеки от философии. И поскольку до сих пор Фербин относился к ней недвусмысленно, это было равносильно предательству.
Началось это с игр, в которые они с принцем, чтобы убить время, играли на корабле «Да будет крепость». Там нужно было плавать внутри сферических экранов, соединенных с мозгом корабля. Такие корабли, как понял Холс, были не просто транспортным средством, то есть емкостями со всякой всячиной, а самостоятельными существами, не меньше, чем мерсикоры, лиджи и другие скакуны, а то и больше.
Существовали совсем уж реалистичные версии — игры, в которых участник, будучи в полном сознании, казалось, физически передвигался, разговаривал, ходил, сражался и так далее (хотя вроде бы не мочился и не испражнялся — Холс так и не спросил об этом). Но такие версии пугали и отвращали принца с Холсом, а к тому же неприятно напоминали крепко врезавшиеся в память рассказы Ксайда Хирлиса, там, на охваченной войной, опаленной поверхности Бултмааса.
Корабль порекомендовал наиболее подходящие для них игры. В итоге Фербин и Холс предпочли вымышленные миры, похожие на Сурсамен. То были военные игры, требовавшие знания стратегии и тактики, порой невмешательства, а порой отваги.
Холс испытывал сначала виноватую, а потом нескрываемую радость, когда ему доводилось играть за принцев. Позднее он обнаружил исследования этих игр, аналитические заметки, комментарии, заинтересовался и начал читать или просматривать их.
Именно так он увлекся идеей, согласно которой вся реальность могла быть игрой, и особенно той ее частью, где она соприкасалась с теорией бесконечных миров, утверждавшей: все, что могло произойти, уже произошло или происходит в настоящий момент.
А значит, жизнь очень похожа на игру или на виртуальную реальность, в которых все возможные варианты и результаты уже проиграны, записаны и зарисованы, — словно на гигантской карте, где игра (прежде чем передвинули первую фигуру или сделали первый ход) начиналась в центре, но все решалось по краям этой поразительной доски. В целом план игры выглядел так: наметить путь от Начала вещей в центре, а затем пройти по всем разветвлениям, перекресткам, развилкам до одного из почти бесчисленных Окончаний на периферии.
Тут было и еще одно сравнение (если только Холс не поставил все с ног на голову): «Как в игре, так и в жизни». Да что там: «Как в игре, так и в истории всей Вселенной, не исключая ничего и никого».
Все уже произошло — и всеми возможными способами. И не только все, что уже произошло: все, что лишь должно было произойти, тоже произошло. И не только это; все, что должно было произойти, уже произошло, и притом всеми возможными способами.
И если, скажем, Холс играл с Фербином в карты на деньги, это был некий путь, канал, маршрут в уже описанной, уже случившейся вселенной вероятностей, который вел к полному проигрышу либо Холса, либо Фербина, — включая и вариант с приступом безумия Фербина, когда тот ставил на карту и проигрывал своему слуге все свое состояние и наследство — ха! В этой вселенной порой Холс убивал Фербина после карточной ссоры, а порой Фербин — его. Исчерпывающий набор путей, которые вели ко всем мыслимым и немыслимым (хотя все же возможным) исходам.
На первый взгляд это казалось полным безумием, но по размышлении представлялось не менее неправдоподобным, чем любое другое объяснение существующего порядка вещей, и была здесь некая завершенность, гасившая любые возражения. Если даже допустить, что каждая развилка выбиралась случайно, все заканчивалось благоприятно; вероятные события всегда превосходили числом маловероятные и тем более — невероятные, а потому все происходило согласно ожиданиям, хотя изредка случались и сюрпризы, а еще реже — немыслимые вещи.
Все примерно как в жизни, подсказывал опыт. Холс испытывал странное удовлетворение, некоторое разочарование — и непонятное утешение. Судьба есть судьба, и спорить с ней бесполезно.
Он тут же задумался над тем, как бы ее обхитрить.

СИГНАЛ
+
Кому:  Уталтифулу, нарисцинскому великому замерину на Сурсамене, Катач Солус (предполагаемое местонахождение, просьба переправить адресату)
От:  мортанвельдки Шоум (Мист, Зуевелус, Т’лейш, Гавантильский Прайм, Плайир), генерального директора Мортанвельдской стратегической миссии Третичного Гулианского Столба; Блуждающее управление миссии.
+
Подробности сигнала  [скрытые; тест для расшифровки: О]
+
Дорогой друг, я надеюсь, что вы пребываете в добром здравии и 3044-й Великий Нерест Вечноживой королевы проходит благоприятно для вас и вашей ближайшей семьи, подсепта, септа, клантильи, клана и гнезда. Что до меня, я в порядке.
Прежде всего, не беспокойтесь. Этот сигнал отправлен в соответствии с положениями и условиями мортанвельдско-нарисцинского Соглашения по совместному управлению пустотелами (подраздел «Сурсамен»), Я беспокою вас издалека лишь из желания сообщить вам об одной незначительной подробности, на благо и безопасность любимой нами планеты, врученной нашим заботам.
Итак, мы поместим в наружную оболочку ядра Сурсамена (она же — Машинное пространство или Машинное ядро) высокоразвитый ИР оборонительного характера, сходный с Компрессором категории два, а вместе с ним дюжину малых ведомых сооборонительных сущностей, в соответствии с условиями Мортанвельд-Ксинтийского Соглашения по обеспечению безопасности пустотелов (подраздел «Сурсамен»), с полным оповещением и сотрудничеством сурсаменского ксинтия, возможно, не позднее чем в течение трех — пяти следующих петациклов.
Хотя этого не требуют условия нашего в высшей степени удовлетворительного и взаимовыгодного Соглашения или даже Всеобщего рамочного договора, существующего между двумя нашими высокоблагородными народами, я — восторженная почитательница наших нарисцинских друзей и союзников, желающая также засвидетельствовать свои личные приязнь и уважение (естественно, каждая из вышеназванных причин целиком и полностью является достаточной) и рада сообщить вам, что это незначительное и, несомненно, общепризнанное сущностно безопасное перемещение имущества обусловлено ухудшением отношений между октами/Наследниками (клиентами нарисцинов) и аултридиями. Данные разногласия все еще не устранены, но, к счастью, не выходят за пределы указанного пустотела.
Не желая, разумеется, каким-либо образом предвосхищать меры, которые захотят принять наши высокочтимые и мудрые коллеги-нарисцины, и пребывая в счастливой и блаженной уверенности, что любые принятые нами меры по обеспечению жизнеспособности и безопасности Сурсамена будут лишь незначительным дополнением к тем, что, несомненно, рассмотрят нарисцины, мы исходили из того, что наше бездействие в такой момент может рассматриваться (будучи подвергнуто самому пристальному и тщательному — можно даже сказать, навязчивому! — рассмотрению) как пренебрежение своим долгом и было бы, конечно, неприемлемо для нас в той же мере, что и для вас.
Я знаю — и лично рада это признать, — что усердие и серьезность, с какими приверженный долгу и достойный восхищения нарисцинский народ относится к управлению Сурсаменом (и множеству других пустотелов), так велико, что нарисцины ждут не меньшего прилежания от своих мортанвельдских друзей и коллег. Ваши старания и склонность к предосторожности вошли в поговорку, и мы с радостью переняли у вас эти качества. Примите нашу нескончаемую и постоянную благодарность за такой вдохновляющий и блестящий пример!
Такая незначительная и чисто предупредительная передислокация средств, несомненно, окажется не столь эффективной, если получит ненадлежащую огласку внутри сообщества наших партнеров-эволютов, а потому я прошу вас ограничить распространение этого послания абсолютным минимумом посвященных. Кроме того, лишний раз обращаю особое внимание на необходимость того, чтобы при издании вами приказов о скрытых перемещениях нашего корабля и судов сопровождения и принятии соответствующих мер с известной всем нарисцинской корректностью и педантичностью, никакие сведения об этих приказах и мерах, касающиеся Сурсамена, не вводились в вашу базу данных.
Формальные извещения о таковых действиях будут, конечно, направляться, а данные — фиксироваться соответствующим Мортанвельд-Нарисцинским Примерным советом и верховным командованием, которые проигнорируют (уверена, вы с этим согласитесь) столь незначительную и тактически маловажную деталь, ненужную для информационных матриц превосходного и эффективного Оперативного промежуточного командования нарисцинов на Сурсамене.
Это все — не более того!
Умоляю вас, позвольте мне разделить с вами непреложный факт моей безмерной радости в связи с тем, что подобная ничтожная и маловажная подробность тем не менее дает мне великолепную возможность обратиться к вам, мой добрый и преданный друг!
Радости вам!
+
Ваш навсегда искренний патрон и покорнейший коллега (печать)
Шоум.
+
(Перевод. Оригинал на мортанвельдском.)
+
(Добавлено великим замерином Уталтифулом) Дальний недоплемянник по браку! Прими сигнал. Вот что сообщается нам. По возвращении я с радостью выслушаю в подробностях твою версию событий, которые побудили наших цивилизационных Доминатов осуществить это беспрецедентное вмешательство. Ты сможешь обойтись меньшими объяснениями, обеспечив выполнение требований Шоум. Ты лично несешь ответственность за то, чтобы все было сделано в соответствии с ее просьбой.
Долженствуя,
Уталтифул.
Заместитель действующего замерина Йарьем Гиргетиони (Заместитель действующего замерина всего Сурсамена, Досточтимый Йарьем Гиргетиони, как он сам предпочитал себя называть; добавленная часть не входила в официальную номенклатуру нарисцинов, но Йарьем был убежден, что ее следует включить) не без отвращения и даже с немалым испугом перечитал сигнал, хотя и постарался скрыть последнюю эмоцию в присутствии дежурного лейтенанта, который доставил носитель с сообщением.
Йарьем находился в своем личном плавоблаке, парившем над зеленью и синевой Сдвоенного кратера Сурсамена, восьмеркой лежавшего внизу. Он нежился в обнимающей все тело микромассажной люльке, наблюдая эротические забавы и вкушая изысканные сладости, подносимые не менее привлекательными девами для удовольствия. Прочитав, он кинул этот отвратительный носитель назад дежурному лейтенанту.
— Ладно. Исполняй.
— Ваше превосходительство, здесь сказано, что это для вас лично...
— Именно. И мы лично приказываем тебе, чтобы все здесь написанное было исполнено до последней буквы, или мы лично вышибем тебя из экзоскелета и швырнем в лагуну с хлорной кислотой. Для тебя это в достаточной мере лично?
— Более чем, ваше превосходительство.
— Прелестно. А теперь — убирайся.

* * *

Показавшийся Фербину почти до нелепости громадным петлемир Сьаунг-ун располагался в области космоса, известной как 34-й Висячий Цветочек. Фербин еще мог представить что-нибудь размером с пустотел. Хотя принц и вырос в относительно примитивной цивилизации, согласно галактической иерархии, дикарем он вовсе не был. Может быть, он и не понимал, как действуют корабли Оптим (и даже не был осчастливлен знанием того, как действуют намного более примитивные, с малым спектром возможностей, лифты октов), но знал, что те действуют, и принимал это как данность.
Он знал, что существуют уровни науки и технологии, а также знания и мудрости, намного превышающие те, на которые поднялся он; кроме того, он не принадлежал к категории тех, кто отказывался верить во все, что лежит за пределами их понимания. И тем не менее технологические достижения, использованные мортанвельдами для создания петлемиров (структур такого масштаба, при котором техника и физика становились одним понятием), совершенно сразили его.
Петлемир представлял собой упорядоченный клубок массивных труб внутри гигантских кос, образующих колоссальные канаты, которые сплетались в поразительного размера кабели, что скручивались в почти недоступные воображению петли, и — невзирая на тот факт, что прозрачная внешняя оболочка каждого трубчатого компонента имела многометровую толщину, — все это крутилось, поворачивалось, вращалось с такой легкостью, будто детали имели толщину нитки.
Главные компоненты петлемира представляли собой гигантские трубы, наполненные водой; диаметр их варьировался от десяти метров до многих десятков километров, а диаметр каждой отдельной трубы на всем ее протяжении мог меняться от минимально возможного до максимального. Они соединялись, не касаясь друг друга, в более крупные косы, помещенные в трубы гораздо большего диаметра — до нескольких сотен километров — и тоже наполненные водой. Последние также вращались независимо, располагались внутри еще более крупных цилиндров (тут размеры достигали десятков тысяч километров) и нередко были покрыты тысячекилометровыми рисунками и схемами.
Средний петлемир представлял собой громадную компактную корону, сплетенную из труб внутри труб, внутри труб, внутри труб; кольцевой мир, насчитывающий десятки тысяч лет, миллионы километров в диаметре и обращенный своей поверхностью к местной звезде; все его миллионы километров труб поворачивались и вращались, чтобы обеспечить десятки миллиардов обитавших в петлемире мортанвельдов небольшой, приятной, привычной для них силой тяжести.
Сьаунг-ун не принадлежал к средним петлемирам. Созданный полмиллиона лет назад, он являлся крупнейшим в Мортанвельдском содружестве, а если говорить об эволютах размером от метра до десяти, был одним из самых густонаселенных миров во всей галактике. Диаметр его составлял триста миллионов километров, толщина нигде не была меньше миллиона, проживало там более сорока триллионов душ, и вся эта громада вращалась вокруг небольшой звезды в центре.
Его открытые концевые цилиндры содержали достаточно материи для создания гравитационного колодца, внутри которого за миллионы лет создалась разреженная, но вполне приемлемая атмосфера: пустоты между перекрученными трубами-жилищами заполнились белесоватыми отработанными газами и космической пылью. Мортанвельды могли бы, конечно, очистить пустоты, но не хотели: по общему мнению, те производили приятные световые эффекты.
Корабль «Да будет крепость» высадил их на нарисцинской станции-спутнике размером с небольшую луну — песчинка рядом с океаном. Маленький шаттл доставил к открытой трубе бескрайнего разноцветного мира, на поверхности которого шуршали воздушные потоки, а внутри, в самом центре, неясно мерцала звезда, видимая сквозь переплетение кабелей Сьаунг-уна, на каждом из которых, казалось, вполне можно уместить целую планету.
Фербин подумал, что перед ним эквивалент целой цивилизации, почти галактики, и расположен он внутри того, что в обычной солнечной системе было бы орбитой одной планеты. Сколько бесчисленных жизней проживается внутри этих темных бесконечных кос? Сколько душ родились, жили и умерли в этих чудовищных петлях, никогда и не увидев — а может, и не чувствуя такой потребности — иных миров, запертые навсегда во всеохватывающей бесконечности этого немыслимо громадного обиталища? Какие жизни, судьбы, истории, видимо, разворачивались здесь, в этом кольце вокруг звезды, что вечно вращалось, извивалось, разворачивалось?
Фербина с Холсом доставили суматошный с виду порт — вогнутые и выпуклые прозрачные стены, извивающиеся перемычки, трубы; все это напоминало стеклянный пузырь (приспособленный для дышащих воздухом видов вроде нарисцинов и обитателей Восьмого) в одном громадном, наполненном водой цилиндре. Машина метровой высоты подплыла к ним и сообщила, что ее зовут Нут-3887б, что она — аккредитованный мортанвельдский встречатель, принадлежащий Первому благотворительному фонду помощи иноземным космопроходцам, и что она будет их гидом. Голос машины звучал дружески, раскраска у нее была веселой, но Фербин никогда еще не чувствовал себя так далеко от дома, таким маленьким и незначительным.
«Мы здесь букашки, — думал он, слыша, как Холс болтает с машиной и перепоручает ее заботам их до смешного скудный багаж. — Мы можем исчезнуть в этих дебрях цивилизации и прогресса, и больше нас никто никогда не увидит. Мы можем раствориться здесь навсегда, сжаться, сойти на нет, просто находясь рядом с этим неизмеримо гигантским творением. Что значит жизнь отдельного человека, если может существовать такая необъятность?»
Оптимы оперировали цифрами со многими нулями, измеряли расстояния в световых годах, а народонаселение считали триллионами. Опередившие их сублиматы и старшие народы, частью которых Оптимы, возможно, станут со временем, мыслили не годами или десятилетиями, даже не веками или тысячелетиями, а как минимум миллионами, даже миллиардами лет. Возраст галактики и Вселенной измерялся миллиардами лет — единицы времени, далекие от человеческого понимания, как световой год далек от шага.
«Мы и в самом деле букашки», — подумал Фербин с каким-то ужасом, от которого похолодело его сердце и по всему телу прошла дрожь. Забытые, ничтожные, помещенные ниже самых никчемных уже в силу появления здесь, в ошеломительно необыкновенном месте, — возможно даже, лишь в силу осознания его безмерности.
А потому оба были приятно удивлены тем, что их приветствовал — еще до того, как Холс закончил говорить с машиной, — невысокий, плотного сложения улыбающийся господин с длинными светлыми волосами в мелкие кудряшки, назвавший их по именам на отличнейшем сарлском и обращавшийся к ним как к давним друзьям.

* * *

— Нет-нет, для мортанвельда петлемир — это символ непритязательности, уюта, — сообщил им новый друг, пока они ехали в небольшом трубомобиле по тонкому просвечивающему туннелю внутри одной из жилых труб толщиной в километр. — Как это ни странно! — добавил он.
Звали его Поун Хиппинс, и он тоже, по его словам, был аккредитованным встречателем, хотя и заслужил это отличие совсем недавно. Нут-3887б при появлении Хиппинса очень достоверно для машины изобразил досаду.
— Гнездо, которое плетет мортанвельд, когда хочет привлечь мортанвельдку, напоминает что-то вроде тора из прутьев, — продолжил объяснять Хиппинс, помогая себе руками. — Большой круг.
Они направлялись в другую часть порта — по словам Хиппинса, для «короткого подскока» на звездолете в Гостевой комплекс для гуманоидов. Лететь предстояло вдоль небольшой части громадного кольца. Хиппинс очень рекомендовал им этот комплекс — 512-й Градус Пятого Кабеля, или просто 512/5.
— Строго говоря... — начал было Нут-3887б.
— Для мортанвельдов, — продолжил Хиппинс, не обращая внимания на маленький аппарат и взмахивая руками, чтобы изобразить весь петлемир, — это нечто вроде символа их обручения с космосом. Понимаете? Они приносят брачную клятву в самом космосе, выражая свою связь с галактикой или чем уж там. Довольно романтично. Громада, верно? Такая, что свихнуться можно. Здесь, на этом петлемире, мортанвельдов больше, чем граждан Культуры во всей Вселенной, ого? — Он изобразил изумление за своих подопечных. — Даже вместе с Фракцией мира, Запределыциками, Убежденцами и прочими раскольниками, случайными попутчиками и примкнувшими подголосками, которым просто нравится слово «Культура». Поразительно! Ладно, я прибыл встретить вас.
Хиппинс принял странный вид — то ли дружеский, то ли утешительный, то ли заговорщицкий, то ли еще какой. Холс посмотрел на встречателя, пытаясь раскусить его.
— Я хочу сказать — чтобы защитить вас, друзья, от прессы, корреспондентов всяких, этнографов, в общем, от всех, кто сует нос в чужие дела, — добавил Хиппинс, рыгнул и замолчал.
Фербин воспользовался паузой, чтобы задать вопрос.
— А куда именно мы направляемся?
— В Комплекс, — сказал Хиппинс, скользнув взглядом по Нуту-3887б. — С вами кое-кто хочет встретиться.
И он подмигнул.
— Кое-кто? — переспросил Фербин.
— Пока все. Иначе не выйдет сюрприза.
Принц со слугой переглянулись. Холс нахмурился и демонстративно повернулся к мортанвельдской машине, которая парила чуть в стороне от людей.
— Этот Комплекс, в который мы направляемся... — начал было он.
— Это идеальное место для... — заговорил Хиппинс, но Холс поднял руку — чуть не ткнув ему ладонью в лицо — и сказал:
— Если не возражаете, сударь. Я разговариваю с этой машиной.
— Я только хотел сказать...
— Расскажите нам о нем, — громко сказал Холс, обращаясь к аппарату. — Расскажите нам о Комплексе, куда мы собираемся.
— ...что вы там можете укрыться, и никто вас не потревожит... — продолжил Хиппинс.
— Пятьсот двенадцатый Градус Пятого Кабеля, или пятьсот двенадцать дробь пять, — это транзитно-операционный Комплекс для гуманоидов, — сказала машина, когда Хиппинс наконец замолчал.
Холс нахмурился.
— Операционный? Какие еще операции?
— У становление личности, договоренности о правилах поведения иноземцев, обмен информацией...
— Это еще что — обмен информацией?
Холс однажды помог полицейскому в розыске серебряных столовых приборов, похищенных из окружной управы. Это оказалось куда грубее и болезненнее, чем предполагала «помощь в розыске». И Холс опасался, как бы «обмен информацией» не оказался такой же ложью в красивой словесной упаковке.
— Вас просят закачать все имеющиеся у вас сведения в информационные емкости петлемира, — объяснил Нут-3887б. — Как правило, это делается из филантропических или благотворительных соображений.
Холса это не вполне устроило.
— А это не больно? — спросил он.
— Конечно нет! — сказала машина, и в голосе ее послышалось изумление.
Холс кивнул.
— Продолжайте.
— Комплекс Пятьсот двенадцатый Градус Пятого Кабеля спонсируется Культурой, — сказала им машина.
Фербин и Холс откинулись к спинкам сидений и переглянулись.
— Как раз это я и собирался сообщить! — воскликнул Хиппинс, взмахивая руками, — словно выпустил накопившееся раздражение.

* * *

Они добрались до Комплекса в маленьком округлом корабле, заглотившем машину, в которой они подъехали. Все двадцать минут поездки экран демонстрировал им вид спереди. Хиппинс непрерывно болтал, показывал достопримечательности, особенно известные или искусно выполненные витки кабелей, рисунки на них, интересные корабли, совершающие посадку и стартующие, звездно-атмосферные эффекты и некоторые трущобные постройки, которые официально не являлись частью этого мира, но были сооружены в окружающих Сьаунг-ун коммуникациях, частично находясь под защитой (как физической, так и символической), решетки могучих цилиндров и обволакивающих ее газов.
512-й Градус Пятого Кабеля представлял собой нечто вроде полностью закрытого мини-орбиталища, которому придали максимальное сходство с петлемиром. Комплекс достигал всего восьмисот километров в поперечнике и (пока вы не оказывались внутри него) казался крохотным среди петель и кручений основных цилиндров Сьаунг-уна — маленькое колечко, затерянное среди ажурной громады плетеных суперкабелей, окруженных случайно возникшей атмосферой.
При более пристальном рассмотрении Комплекс слегка напоминал велосипедное колесо; они приземлились в месте расположения втулки. Нут-3887б остался на борту, пожелав всех благ. Длинные светлые волосы Хиппинса курчавым облаком вились вокруг головы, и он, собрав их в пучок, закрепил сзади шпилькой. Их машина переплыла из пузатого корабля в искривленную полую спицу колеса, похожую на тонкую скрученную Башню.
— Вот ведь страсть — видеть все насквозь, да? — сказал Холс, глядя вниз сквозь прозрачный пол машины, стекловидные стенки полой спицы и почти незаметную крышу небольшого жилища внизу.
— Мортанвельды помешаны на прозрачности, — пояснил Хиппинс. — Для Культуры просто немыслимо проявить неуважение и сконструировать свои помещения иначе.
Он фыркнул и покачал головой.
Внутри Комплекс оказался небольшим ленточным миром. Вращающиеся петли ландшафта были испещрены парками, реками, озерами и небольшими холмами, в воздухе сновали хрупкие аппараты. По мере спуска Фербин и Холс ощущали, как растет сила тяжести.
На полпути вниз, приближаясь к тому, что напоминало колонию огромных полупосеребренных стеклянных бусин, выросших на спице наподобие морских кристаллов, машина стала снижать скорость. Перейдя из мглистого солнечного света во мрак, она плавно затормозила в сердцевине пучка серебристых шаров.
— Господа, — сообщил Хиппинс, хлопая в свои пухлые ладошки, — мы прибыли!
Они вошли внутрь, где горел приглушенный свет и пахло чем-то приятным, и направились по коридору, который изгибался и расширялся (сила тяжести здесь была чуть выше привычной, но вполне сносной) в открытое пространство. Здесь, снаружи, бросались в глаза огромные скалы, небольшие ручейки, широкие пруды, над которыми нависали гигантские желто-зеленые растения, сросшиеся кронами. Вверху бесшумно парили серебристые птицы. А еще выше бесшумно вращались — с неизменным, монументальным изяществом, — перекрученные структуры петлемира.
Среди растений, ручейков и прудов виднелись люди самых разных телесных форм и оттенков кожи. Один-два мельком взглянули на новоприбывших и снова отвернулись. Некоторые были совсем голыми, многие — почти голыми. Эти мужчины и женщины находились в прекрасной физической форме (даже обладатели самой экзотической внешности, казалось, пышут здоровьем) и держались настолько расслабленно, что вид их наготы странным образом не шокировал двух сарлов. Все же Фербин и Холс переглянулись. Холс пожал плечами. Мужчина и женщина, единственным облачением которых были драгоценности, улыбаясь, прошли мимо них.
Фербин снова посмотрел на Холса и откашлялся.
— Похоже, тут это позволяется, — сказал он.
— Главное, чтобы так не заставляли ходить всех, ваше высочество, — отозвался Холс.
К ним подплыла небольшая машина в форме ромба с обрезанными углами и обратилась на безукоризненном сардском:
— Принц Фербин, Хубрис Холс, ЧФ Хиппинс, добро пожаловать.
Они вразнобой поздоровались.
Навстречу им шла женщина — стройная, изящная брюнетка, одетая в простое синее платье-рубашку, оставлявшее открытыми только ее руки и голову. Фербин почувствовал, как морщины собираются у него на лбу. Она?! Повзрослела, совсем другая...
Она подошла прямо к нему. Остальные молчали, даже Хиппинс, словно они знали что-то, неведомое принцу. Женщина кивнула и улыбнулась — сдержанно, но по-дружески.
За мгновение до того, как женщина открыла рот, Фербин понял, что это и в самом деле Джан Серий.

22. ВОДОПАД

— Сейчас это самое впечатляющее зрелище, — сказал Джерфин Поатас, показывая тростью на необычное здание, видневшееся в тусклом бронзовом тумане.
Ему пришлось повысить голос, чтобы его услышали за громовой какофонией Водопада. Правда, у Поатаса, подумал Орамен, это выходит с такой легкостью, что он даже не замечает.
Фонтанный дом действительно впечатлял. Они приближались к нему в маленькой дрезине, громыхавшей по одной из узкоколеек, рискованно, даже опасно пролегавших по островкам, песчаным косам, частям обрушившихся зданий и опорам, уходившим в пенные воды. Крыша и бока дрезины были изготовлены из материала, добытого в Безымянном Городе, — вещества наподобие стекла, но гибкого, притом легче и прозрачнее, чем любое стекло, которое видел Орамен вне телескопа или микроскопа. И без малейших изъянов. Орамен провел пальцем по его внутренней поверхности и не ощутил холода, обычно сообщаемого стеклом. Он снова надел перчатку.
Погода стояла прохладная. Вдали в небесах, двигаясь в сторону устья реки, с ревом устремлявшейся прочь от бездны Сульпитина, на горизонт упали гелиодинамики Клиссенс и Натерли — Клиссенс словно продирался вниз, Натерли уже наполовину скрылся — и оставался только гаснущий гелиодинамик Кьезестрааль. Он единственный проливал свет на Хьенг-жар, поднимаясь оттуда, куда заходили Клиссенс и Натерли.
Кьезестрааль излучал слабый, водянистый бело-голубой свет, но почти не давал тепла. Срок жизни гелиодинамика составлял менее полумиллиарда лет, и Кьезестрааль уже сгорел почти целиком. Ему оставалось мерцать еще несколько тысяч лет, после чего он должен был погаснуть и затем упасть, грохнуться с высоты в тысяча четыреста километров, врезаться в атмосферу — в последней краткой, страшной вспышке света и тепла — и удариться о поверхность Девятого где-то на проекции своей орбиты. Если знатоки звезд, катастрофологи, астрологи и ученые не ошибались в своих прогнозах или если бы к их предупреждениям не прислушались, это должно было привести к катастрофическим разрушениям и гибели миллионов людей.
Даже если на пути мертвой звезды никого не оказывалось, ее падение, особенно на уровень с преимущественно твердой поверхностью, было чистым апокалипсисом. Земля превращалась в прах и огонь, куски породы размером с гору разлетались подобно шрапнели, порождая новые жуткие сотрясения. Возникали ряды уменьшающихся в размерах кратеров, выбросов, обломков, все становилось пустыней — в центре прожженной до голи, до самой кости планеты — и облаками пыли и газа. Наступали годы долгих, суровых зим, страшных ливней, погибших урожаев и пылевых бурь с их завываниями. Сама планета звенела от таких ударов. Правда, человек, находившийся под сводом более низкого уровня, мог и не заметить катастрофы — так прочна была структура пустотела. Но машины на всех уровнях, от ядра до поверхности, регистрировали удар и несколько дней слышали звон — словно ударяли в громадный колокол. Говорили, что МирБог скорбит о падении звезды.
К счастью, катастрофы такого рода были редкостью, последняя произошла на Сурсамене миллионы лет назад. Очевидно, они являлись частью нормальной жизни модифицированного пустотела. Так заявляли окты, аултридии и другие последыши. Разрушения ведут к очередному творению, заверяли они, порождая новую породу, ландшафты и минералы. А звезды можно было заменять — размещать и возжигать новые, хотя окты и аултридии, похоже, не владели нужными технологиями, полагаясь в таких делах на Оптим.
Такая судьба ждала Кьезестрааль и ту часть Девятого, на которую упадет эта звезда. Но пока, словно огромная волна, которая затягивает в себя воду, чтобы потом со всей яростью обрушить ее на берег, звезда излучала хилый, слабый свет. Вдоль всего Сульпитина и не только, включая большие внутренние моря и оба конца реки, ощущалась частичная зима: сначала охлаждался воздух, а потом — земля и вода, которые отдавали свое тепло обволакивающему мраку. Вскоре должно было начаться замерзание Сульпитина, когда замирал даже безмерный, бесконечный хаос Водопада. Это казалось невероятным, невозможным. Так думал Орамен, глядя на неожиданно возникающие картины бешеного танца воды и волн, ощущая вихревые потоки ветра от Водопада, наблюдая, как картечь брызг создает непроницаемую стену. Однако это происходило в прошлом и, несомненно, должно было случиться опять.
Дрезина замедляла ход, грохоча по эстакаде над узкой песчаной косой. В косу вдавались бухты и излучины; бьющиеся, бурлящие воды готовы были в любую минуту изменить направление и смыть в небытие косу, столбы, узкие неровные рельсы. Порыв ветра сотряс дрезину, на мгновение рассеяв туман и брызги.
Фонтанный дом теперь парил над ними, извергая дугообразные водные струи, которые, превращаясь в брызги и капли, падали вокруг бесконечным дождем, уже начавшим молотить по крыше дрезины и сотрясать ее. Стонал ветер, проникая сквозь щели. Орамен почувствовал, как холодный сквозняк обдувает лицо. Неужели, подумал он, этот вал и завеса воды вокруг дрезины превратятся в снег, когда придет зима, но еще до того, как замерзнет Водопад? Он попытался представить это. Сколь великолепным будет вид!
На Восьмом такие частичные зимы были почти неизвестны. Свод на этом уровне был почти совсем ровным, а потому звезды, будь то гелиостатики и гелиодинамики, свободно лили свой свет во все стороны вплоть до горизонта. Здесь, на Девятом, по причинам, известным одной только Вуали, вследствие проделанных ею гидрофизических расчетов свод (а местами и поверхность) был во многих местах пересечен громадными лепестками, лопастями и каналами, благодаря которым пустотел действовал в соответствии с таинственной первоначальной целью его создателей.
Эти элементы обычно тянулись на километры или десятки километров от свода или поверхности, а нередко уходили за горизонт; было известно, что некоторые полосы на потолке опоясывают полпланеты.
А потому свет звезд здесь, на Девятом, нередко был более локализованным, то есть яркие л учи освещали только одну полосу ландшафта, а соседняя находилась в тени, получая лишь отраженный от сияющего неба свет. Кое-какие неблагодатные области (обычно — участки между двумя высокими лопастями) никогда не видели прямого солнечного света и были совершенно бесплодными.
Дрезина остановилась, пыхтя и выпуская клубы пара, — весь ее корпус задрожал, а тормоза отчаянно заскрежетали — в нескольких метрах от видавшего виды отбойника. Вода молотила, лупила по крыше и боковинам дрезины, раскачивая ее, словно взбесившуюся люльку. Из-под колес валил пар.
Орамен посмотрел вниз и увидел здоровенное полуразрушенное здание со шпилем. Материал, употребленный на постройку — или, по меньшей мере, на облицовку, — очень напоминал тот, что пошел на стенки и крышу дрезины. Железнодорожные пути покоились на мостках, вделанных в стену здания и более надежных на вид, чем столбы проложенной через реку эстакады.
В нескольких метрах за отбойником край сооружения обвалился, открыв вид на котел бурлящего тумана и брызг глубиной не меньше чем полсотни метров, между полуразрушенным зданием и все еще целым Фонтанным домом. В основании котла — в те редкие мгновения, когда облака пара рассеивались и позволяли что-то увидеть, — бушевали гигантские волны с шапками бурой пены.
Со стороны склона к рельсам примыкала платформа из металла и дерева, на которую обрушивались потоки жесткой до твердости воды из Фонтанного дома. На платформе стояли какие-то машины — но как можно было работать под этим оглушающим, всесокрушающим потоком? Кромки платформы кое-где обламывались, видимо под напором падающей воды.
— Это строительная платформа для работы внутри здания, что под нами, — сказал Поатас. — Но потом обрушилась выработка или туннель выше по течению. И постройка перед нами превратилась в Фонтанный дом.
Поатас сидел рядом с Ораменом, за спиной машиниста. Дальше расположились Дроффо, конюший принца, и его слуга Негюст Пуибив. Когда Негюст шевелил длинными ногами, Орамен чувствовал, как костлявые колени парня упираются в него сквозь тонкую спинку сиденья. Позади разместились Воллирд и Баэрт. Этих рыцарей, выделенных тилом Лоэспом для личной охраны принца, отрекомендовали как опытных и умелых бойцов. Но Орамен находил их неприветливыми, в их присутствии ему становилось не по себе. Он пользовался любым предлогом, чтобы отделаться от них, и с удовольствием поступил бы так и сейчас. Но в дрезине имелось свободное место, а Поатас хотел максимально загрузить ее для лучшего сцепления с рельсами.
— Такое впечатление, что платформе грозит опасность, ее может смыть! — прокричал — пожалуй, чересчур громко — принц Поатасу.
— Несомненно, — согласился маленький горбун. — Но можно надеяться, что это произойдет не сегодня и не завтра. А пока с нее открывается наилучший вид на Фонтанный дом.
И он ткнул тростью в сторону здания, стоявшего в ореоле брызг.
— Дух захватывает, — кивнув, согласился Орамен и посмотрел на дом в бронзовом отсвете предзакатной мглы.
Струи и волны воды падали на крышу дрезины. Внезапно ее сотряс особенно тяжелый удар по почти невидимой крыше, защищавшей пассажиров. Возникло ощущение, что сейчас вода сбросит дрезину на платформу без ограждения, что ревущий поток понесет ее дальше и, конечно, они разобьются вдребезги далеко внизу.
— Хер Божий! — вырвалось у Непоста. — Прошу прощения, ваше высочество, — сразу же пробормотал он.
Орамен улыбнулся и махнул рукой — мол, прощаю. Еще одна волна почти твердой воды ударила по дрезине, и под сиденьями что-то затрещало.
— Чире, — сказал Поатас, дотрагиваясь тростью до плеча машиниста, — пожалуй, нужно двигаться обратно.
Орамен поднял руку.
— Я бы попробовал постоять немного снаружи.
Глаза Поатаса округлились.
— Только и получится, что попробовать, ваше высочество. Вас смоет и унесет — и пикнуть не успеете.
— И к тому же, ваше высочество, вы промокнете до нитки, — заметил Негюст.
Орамен улыбнулся и посмотрел на бурные вихревые потоки.
— Но я всего на одну-две секунды, я хочу почувствовать эту неимоверную силу, эту могучую энергию.
Он вздрогнул от предвкушения.
— По этой логике, ваше высочество, — громко проговорил Дроффо прямо в ухо Орамену, подавшись вперед, — кто-нибудь захочет почувствовать силу и энергию артиллерийского снаряда, подставив голову к стволу, когда канонир дергает за шнур. Осмелюсь предположить, что это ощущение ненадолго сохранится в его голове.
Орамен усмехнулся, оглянувшись на Дроффо, потом снова повернулся к Поатасу.
— Мой отец предупреждал всех своих детей, что когда-нибудь даже королям придется склониться перед чужой волей. Пожалуй, я уже должен готовиться к этому. Уступаю мнению своего парламента, присутствующего здесь. — Он повел ладонью от Поатаса в сторону машиниста, который, повернув голову, смотрел на них. — Чире — так вас, кажется, зовут?
— Да, ваше высочество.
— Прошу вас, делайте, как говорит господин Поатас. И давайте уже отступим немного.
Чире посмотрел на Поатаса. Тот кивнул. Дрезина клацнула шестернями и медленно, с пыхтением, тронулась обратно, испуская облака пара и запах горячего масла.
Дроффо повернулся к Воллирду и Баэрту.
— Вы в порядке, господа?
— Никогда не чувствовал себя лучше, — ответил Воллирд.
Баэрт просто ухмыльнулся.
— Вы все время помалкивали, — сказал Дроффо. — Вам не стало плохо?
— Ну, для этого нужна качка посильнее, — сказал Воллирд с фальшивой улыбкой. — А вот если меня как следует достать, тогда мне станет плохо.
— Это понятно, — Дроффо отвернулся от них.
— Ширина Водопада — примерно десять тысяч больших шагов? — спросил принц Поатаса, когда дрезина поехала назад.
Археолог кивнул.
— От берега до берега напрямую. А если брать кривую линию обрыва, нужно добавить еще две тысячи.
— И на тысячу больших шагов воды нет, верно? В тех местах, где островки блокируют поток.
— Примерно на две тысячи, — поправил его Поатас. — Эта цифра постоянно меняется, как и почти все здесь. В каждый конкретный момент времени большой Водопад может включать в себя три или четыре сотни отдельных водопадов.
— Так много? Я читал только о двух сотнях!
Поатас улыбнулся.
— Несколько долгих лет назад так оно и было, — Его улыбка, пожалуй, была немного натянутой, — Молодой принц явно провел некоторые изыскания, но тут книги отходят на задний план, уступая место реальности.
— Конечно! — воскликнул Орамен, и в этот миг ревущий порыв ветра с дождем сотряс дрезину. — Как быстро тут все меняется!
— Да, ваше высочество. Меняется почти все.

* * *

Резиденция мэра в Расселе была разграблена и сожжена во время штурма города. На время восстановления мать Орамена и ее новая семья остановились в прежнем герцогском дворце Хемердже.
Построенная в широкой плодородной долине столица Делдейна выросла по совершенно иному плану, нежели Пурл с его холмами. Здесь были широкие, обсаженные деревьями бульвары, разделявшие сравнительно замкнутые части города: кварталы вилл, дворцов, монастырей, торговых дворов и общественных учреждений. Внутренний город защищали не стены, а двойное кольцо каналов, над которыми нависали шесть Главных сторожевых башен, выше которых нельзя было строить ничего. Цитадель рядом с Большим дворцом была скоплением бочкообразных казарм, обнесенных стеной, — последний рубеж обороны без претензий на роскошь, точно так же, как дворец был королевской резиденцией, совершенно не приспособленной для обороны.
Все районы города были связаны между собой бульварами и — изначально — каналами, а впоследствии железной дорогой. Когда-то, после Восстания купцов, бульвары частично были застроены: между стенами кварталов и новыми зданиями остались только тесные проезды плюс узкие центральные проспекты посередине бывших бульваров. Сменились три поколения, а некоторые аристократы все еще продолжали сетовать.
Герцогский дворец Хемердже представлял собой внушительное, с высокими потолками, массивное здание с темными, плотными деревянными полами, заглушавшими звук шагов. За высокими стенами расположился старинный сад, полный лужаек правильной формы, тенистых деревьев, звонких ручейков, тихих прудов. Еще здесь имелся огород с разнообразными овощами.
Аклин, дама Блиск, мать Орамена, встретила его в холле: увидела, бросилась навстречу, обняла за плечи.
— Орамен! Мой мальчик! Неужели это ты?! Посмотрите на него — как вырос! И как похож на отца! Входи, входи. Мой Масьен был бы рад тебя видеть, но он так занят! Но ты должен прийти к обеду. Завтра или послезавтра. Масьен умирает хочет с тобой познакомиться. Он ведь стал мэром! Мэром! Правда! Этого великого города! Скажи, кто бы мог подумать?
— Мама, — сказал Орамен, обнимая ее, — я так хотел тебя увидеть. Как ты?
— Я хорошо, хорошо. Ой, не дави так сильно, глупенький, платье помнешь, — сказала она, смеясь и обеими руками отталкивая его от себя.
Аклин выглядела старше и полнее, чем ее помнил Орамен. Он подумал, что это неизбежно. Ее лицо, более морщинистое и одутловатое, чем прежде, казалось, сияло. Одета она была так, словно собиралась на бал, хотя и в фартуке поверх платья. Каштановые волосы были причесаны и припудрены по последней моде.
— Я, конечно, еще не оправилась после рождения маленького Мертиса, — сказала она. — Так ужасно! Вы, мужчины, и представить себе не можете. Я велела Масьену больше не прикасаться ко мне! Ну, не всерьез, конечно. А поездка сюда оказалась просто кошмарной, мы добирались целую вечность, но все же добрались! Столько всего интересного, столько всяких дел. Ярмарки, магазины, приемы, балы! Как тут можно предаваться унынию? Ты поешь с нами? Тут такой необычный ритм жизни! Мы по-прежнему обедаем не когда все. Что подумают люди? Мы собирались поужинать в саду — погода такая теплая. Давай с нами.
— С удовольствием, — сказал Орамен, снимая перчатки и передавая их Негюсту вместе с дорожным плащом.
Они прошли по ярко освещенному коридору, темные полы которого поглощали шаги, как толстый ковер. Принц сбавил шаг, чтобы идти рядом с матерью. Слуги выносили откуда-то тяжелые на вид коробки. Они подались назад, пропуская Орамена и Аклин.
— Книги, — сказала Аклин с ноткой отвращения в голосе. — Все совершенно непонятно, если даже захочешь прочесть. Мы сделаем из библиотеки еще одну приемную. Всякое старье попробуем продать, а остальное сожжем. Ты видел тила Лоэспа?
— Я думал, что увижу его, — Орамен заглянул в одну из коробок с книгами. — Но, говорят, он уехал в одну из отдаленных провинций. А связь тут пока еще не налажена.
— Правда, он чудо? Тил Лоэсп — он такой замечательный! Такой храбрый и отважный, такой властный. Я очень впечатлена им! Ты здесь в надежных руках, Орамен, мой маленький принц-регент. Он тебя обожает. Ты остановился в Большом дворце?
— Да. Хотя пока туда прибыл только мой багаж.
— Значит, первым делом — ко мне! Как это мило! Сюда. Иди познакомься со своим маленьким братиком.
Они вышли на террасу, где пахло благовониями.

* * *

Орамен стоял на высокой башне в громадной впадине, образованной Хьенг-жаром, и смотрел на другое крупное сооружение, которое — если верить инженерам и копателям — грозило вот-вот упасть, окончательно подточенное пенными потоками. Большая часть воды ниспадала от стоящего неподалеку Фонтанного дома, и это здание должно было стать уже вторым, чей конец приблизило необычное сооружение. Башня была узкой, кинжаловидной, но считалось, что фундамент ее пока еще достаточно прочен. Маленькие округлые мостки под ногами Орамена были надеты на кончик этого кинжала, словно кольцо. Здание, на которое он смотрел, тоже было высоким и тонким, но широким, как сабля. Кромки его сверкали в слабом серо-голубом свете Кьезестрааля.
Сияние умирающей звезды сейчас было чуть ли не единственным светом: слабая полоска на небесах, тонкая линия, тянувшаяся за горизонт, к Расселю и дальполюсу. За горизонтом, где несколько дней назад исчезли Клиссенс и Натерли, лишь существо с хорошим воображением могло обнаружить следы их присутствия. Несколько человек — видимо, с особенно острым зрением — утверждали, будто все еще наблюдают слабый красный отблеск.
И все же, подумал Орамен, глазам свойственно приспосабливаться, как и человеческому разуму. В слабом свете Кьезестрааля пейзаж был плохо виден, но большинство деталей оставались различимыми. Ему рассказывали, что, когда две звезды — Клиссен и Натерли — одновременно достигали зенита, наступала невыносимая жара, а сияние становилось нестерпимым для большинства людей. Наверное, лучше жить при таком вот приглушенном свете. Орамена пробрала дрожь, и он поднял воротник, защищаясь от колючего ветра, который разгулялся на вершине башни.
Уже выпадал снег, хотя на земле и не задерживался. Вода в реке была холодной, в тихих заводях у берегов вверх по течению образовывался лед. Поступали сообщения, что еще выше, у истоков, начало замерзать Верхнее Сульпинское море — та часть речной системы, которая первой почувствовала уход с небес двух гелиодинамиков.
Воздух теперь редко бывал спокойным даже вдали от Водопада, где немыслимая масса падающей воды не создавала этих сумасшедших постоянных порывов ветра, которые могли вызывать — и вызывали — периферийные торнадо, способные подхватить и унести людей и оборудование, целые участки железнодорожных путей, поезда и вагоны.
Теперь широкая полоса земли, не получая света от Кьезестрааля, медленно охлаждалась, а остальной континент пребывал в межсезонье. Ветра дули почти постоянно и раскручивали шестерни в чудовищном двигателе атмосферы, пытавшейся сбалансировать холодные и теплые потоки. Возникали многодневные шторма и безумные песчаные бури, которые поднимали целые слои песка и пыли, переносили их на сотни километров, зашвыривали в небеса, лишая землю оставшегося скудного света, и замедляли работы на раскопках, где генераторы, силовые линии и прожектора тщились рассеять мрак, а машины останавливались из-за пыли и песка. Более сильные бури наносили в реку столько песка, что потоки Водопада становились — смотря по тому, откуда пришел ураган, — мышастыми, серыми, желтыми, розовыми или кроваво-красными.
Сегодня не было ни песчаной бури, ни даже облаков, иначе день стал бы темным, как ночь. Река все еще перекатывалась через пороги и сваливалась в бездну океаном воды, рев которой сотрясал землю и воздух. Правда, Орамен обратил внимание, что почти перестал замечать этот шум и привык быстро, не думая, так модулировать голос, чтобы другие слышали его. Даже здесь, в маленьком лагере, разбитом на километровом расстоянии от Водопада, слышался рев могучей стихии.
Жилище Орамена, ранее принадлежавшее архипонтину Хьенг-жарской миссии (старшему из монахов, которые предпочли смерть высылке), состояло из нескольких роскошных вагонов, окруженных рядом жестких, но подвижных стен колючей проволоки: их можно было перемещать по песку и тощим кустарникам следом за вагончиками. Вся система ширококолейных путей была проложена вдоль бездны и представляла собой самый организованный и дисциплинированный район подвижного города. По мере того как бездна отступала и Водопад перемещался вверх по течению, прокладывались новые рельсы. Примерно каждые пятьдесят дней официальная часть Колонии, почти все ее вагоны и пути перемещались следом за Водопадом. Оставшаяся, нечиновничья, часть города — торговцы, горняки, рабочие, бармены, банкиры, поставщики, проститутки, медики, проповедники, актеры и охранники — передвигалась следом за бюрократией, но в собственном ритме.
Резиденция Орамена всегда располагалась у канала, который безостановочно прокладывался вдоль берега реки одновременно с путями, опережая отступление Водопада. Канал обеспечивал Колонию водой для питья, бытовых нужд и гидросистем, которые опускали людей и оборудование в пропасть и поднимали обратно, помогали извлекать находки. Изредка по ночам, когда ветер успокаивался, Орамену казалось, что за далеким ревом Водопада слышно слабое журчание канала.
Как быстро привык он к этому удивительному, непостоянному месту! Удивительно, но Орамен скучал по нему все те пять дней, что провел в Расселе, и те четыре, что ушли на дорогу туда и обратно. Это отчасти напоминало эффект от ошеломляющего голоса Водопада. Человек привыкал к нему так быстро, что, покидая это место, ощущал пустоту внутри себя. Кто бы мог подумать?
Орамен прекрасно понимал, почему многие из приехавших осели здесь насовсем, а если и уезжали, то ненадолго, всегда горя желанием вернуться. Он спрашивал себя, не уехать ли, пока не наступило привыкания к Хьенг-жару, как к сильнодействующему наркотику? Но хотелось ли ему уезжать — вот вопрос.
Туман все поднимался к серым небесам. Пары клубились и курились вокруг обнаженных башен Безымянного Города: в большинстве они стояли строго вертикально, утыкаясь в небо шпилями, но многие уже упали. За обреченным зданием-саблей все еще возвышался Фонтанный дом, точно безумное украшение райского сада, и неторопливо разбрасывал вокруг себя лавины воды. Позади него, время от времени различимая сквозь брызги и туман, виднелась темная кромка — граница громадного плато высотой в половину самых высоких зданий. Многие ученые и эксперты по Водопаду полагали, что там находится центр давно погребенного под землей чужого города. Через эту кромку перекатывалась стена воды, опускаясь темно-кремовым занавесом на самое дно пропасти и поднимая еще больше брызг и тумана.
Вдруг что-то бледно-голубое мигнуло за водами, осветив их изнутри. Орамен даже вздрогнул. Взрывы в карьерах обычно были только слышны, но не видны, а если их и удавалось разглядеть в темноте, то вспышка была желтовато-белой, иногда оранжевой — если заряд не разрывался полностью. Потом Орамен понял, что это, видимо, работает бригада металлорезчиков — делдейны открыли способ резания металлов с помощью электрической дуги. Этот процесс как раз и сопровождался призрачными голубоватыми вспышками.
Правда, землекопы и мародеры — а эти ребята даже в лучшие времена, как ни посмотри, были трусоватыми и суеверными — сообщали, что теперь (когда естественный свет поступал только от Кьезестрааля, а основные раскопки велись среди зданий под гигантской площадью, где темнота царила бы при любом свете) наблюдались явления еще более странные и аномальные, чем обычно.
Работать приходилось в двойном мраке, при грубом и ненадежном искусственном свете, в среде, которая могла измениться в любую минуту и различными способами убить всех вокруг, среди призрачных останков зданий почти немыслимой древности. И оставалось лишь удивляться тому, что люди вообще готовы на это, а не тому, что они видят или воображают что-то диковинное. Само это место было диковинным. Орамен слышал лишь о немногих, подобных ему.
Он поднес к глазам тяжелый бинокль и попытался разглядеть людей. Куда бы ни смотреть и когда бы ни смотреть, но если делать это внимательно, оказывалось, что Водопад (такой громадный, такой обезличенный, такой немыслимо несоразмерный с человеческими масштабами) кишит людьми и животными с их кипучей деятельностью. Но на сей раз Орамен тщетно напрягал зрение. Бинокль был из лучших — с громадными, широкими линзами спереди, чтобы поглощать как можно больше света, а потому картинка делалась светлее, но все равно не настолько, чтобы различить отдельные фигуры.
— Вот вы где! Ну, ваше высочество, вы нас своим побегом напугали и огорчили... — На мостках появился Негюст Пуибив со всевозможными сумками и большим зонтом. На секунду он подался назад к дверям. — Он здесь! — прокричал Негюст вниз. — Со мной еще граф Дроффо, — сообщил он Орамену. — К счастью, нет господ В. и Б.
Орамен улыбнулся. Негюст, как и принц, не питал особо теплых чувств к Воллирду и Баэрту.
Принц сказал обоим рыцарям, что в их присутствии нет надобности. Он действительно не понимал, к чему такая усиленная охрана. Здесь, рядом с бездной, главная опасность исходила не от людей, а в те места Колонии, где порой вспыхивали драки, Орамен не заглядывал. И все же мрачные рыцари, если не удавалось от них отделаться, всегда сопровождали принца, уверяя, что в случае несчастья тил Лоэсп им голову оторвет.
Орамен изо всех сил избегал тех, кого находил неприятным, — например, генерала Фойза, отвечавшего за порядок в Колонии и на Водопаде. Фантиль утверждал, что Фойз беззаветно предан тилу Лоэспу. Честный служака, Фойз совсем не производил зловещего впечатления — просто нагонял смертную тоску. Невысокий, близорукий, в очках с толстенными стеклами, он никогда не улыбался и говорил тихим монотонным голосом. В остальном он был ни рыба ни мясо, больше напоминая приказчика в лавке, чем настоящего генерала. Но послужной список Фойза за время последних войн делал ему честь, пусть в том и не числилось славных подвигов. Младшие офицеры были под стать генералу — работящие, но скучные, скорее управленцы, чем отчаянные рубаки. Они упорно составляли планы действия в чрезвычайных ситуациях и ломали голову над тем, как охранять территорию побольше с помощью контингента поменьше. Орамен с радостью предоставлял военных самим себе и старался пореже с ними встречаться.
— Ваше высочество, перестаньте же убегать от нас, — сказал Пуибив, раскрывая над Ораменом большой зонт; да тут настоящий ливень, решил принц. — Каждый раз, теряя вас из виду, ваше высочество, я думаю, что вы свалились с дома или еще что случилось.
— Мне хотелось увидеть это, — сказал Орамен, кивая в сторону высокого и тонкого здания за бурлящими, окутанными туманом водами. — Инженеры говорят, оно может обрушиться в любую минуту.
Негюст вгляделся в здание.
— А в нашу сторону оно не упадет, ваше высочество?
— Судя по всему — нет.
— Надеюсь, ваше высочество.
Еще одна вспышка между зданием-лезвием и Фонтанным домом осветила занавес воды, падающей за постройками вдали.
— Видите это, ваше высочество?
— Да, уже во второй раз.
— Призраки, — взволнованно сказал Негюст. — И есть доказательство.
Орамен поглядел вокруг себя.
— Призраки? — переспросил он, — Точно?
— Точнее не бывает, ваше высочество. Я разговаривал с шабашниками, кротами, взрывателями и всеми остальными. — Орамен знал, что Негюст посещает пользующиеся дурной славой бары, курильни и музыкальные залы в самых нездоровых кварталах, что, впрочем, пока ему не повредило. — Они говорят, что там, под площадью, много чего ужасного, странного, сверхъестественного.
— И что же это? — спросил Орамен. В таких случаях ему всегда хотелось чего-нибудь конкретного.
— Понимаете, ваше высочество, — сказал Негюст, качая головой и втягивая внутрь щеки, — всякие такие ужасные, странные, сверхъестественные вещи, которых лучше не видеть при свете дня. Или даже ночью, — сказал он, подняв голову к темному небу. — Это уж доподлинно.
— Неужели? — Принц кивнул Дроффо, появившемуся из двери. Тот держался подальше от края и поближе к стене — из-за высотобоязни. — Дрофф. Молодец. Твоя очередь прятаться. Считаю до пятидесяти.
— Ваше высочество, — сказал Дроффо с неестественной улыбкой, становясь позади принца. Он был, в общем-то, отличным парнем, с острым чувством юмора, но шутки Орамена редко смешили его.
Орамен облокотился на перила мостков и заглянул вниз.
— Тут не так уж и высоко, Дрофф.
— Мне хватит, принц, — сказал Дроффо и отвернулся, увидев, как Орамен нагибается еще больше. — Напрасно вы это делаете, ваше высочество.
— И я такого же мнения, ваше высочество, — сказал Негюст, переводя взгляд с одного на другого. Порыв ветра чуть не сбил его с ног.
— Негюст, — велел Орамен, — брось ты этот дурацкий зонтик, пока тебя не сдуло отсюда к чертям. Толку от него мало. Брызги все равно летят снизу.
— Сейчас, ваше высочество. — Негюст сложил зонтик. — А вы слышали об этих странных случаях, сударь? — обратился он к Дроффо.
— Странных случаях? — переспросил граф.
Негюст склонился к нему.
— О громадных морских чудовищах, которые плавают в реке выше по течению. Они переворачивают лодки и обрывают якоря. А некоторых и внизу видели — там, где ни одна лодка не пройдет. Духи и призраки, а еще всякие странные существа. И люди, вмороженные в камень или превращенные в горстку праха, что умещается на ладони. А еще есть потерявшие разум — эти никого не узнают, даже родных и любимых: бродят среди руин, пока не сорвутся вниз. А некоторые увидят что-то в руинах или на раскопках и тогда идут к ближайшему электрическому свету и смотрят на него, пока не ослепнут. Или протягивают руки, чтобы ухватить искру, и умирают в судорогах, дыму и огне.
Орамен слышал все эти истории. Он тоже мог бы рассказать об одном необычном случае, но не стал этого делать.
Всего десятью часами ранее его разбудил странный, навязчивый, тихий звук. Орамен повернул отражатель на свечеобразной лампе — света прибавилось — и оглядел вагон в поисках источника пугающего звука. Прежде он ничего подобного не слышал. Это было похоже на зов какой-то металлической птицы.
Он заметил слабый зеленоватый мерцающий свет, но не в спальной части вагона, а в соседней, что служила кабинетом и приемной: дверь была приоткрыта. Ксессис, девушка, с которой принц здесь, в Колонии, встречался чаще, чем с остальными, пошевелилась, но не проснулась. Он выскользнул из кровати, накинул на себя халат и вытащил пистолет из-под валика в изголовье.
Источником света и звука была изящная, тщательно сработанная модель планеты, стоявшая на столе в кабинете. Это была одна из немногих вещей, принадлежавших архипонтину — прежнему владельцу вагона — и сохраненных Ораменом. Принцу так понравилась эта искусно сделанная вещица, что он просто физически не смог выбросить ее, хотя и подозревал, что это предмет чуждого культа, а потому добропорядочному сарлу, верующему в МирБога, не стоит держать у себя такое.
Теперь модель издавала какое-то чужестранное чириканье, а внутри ее пульсировал зеленоватый свет. По чьей-то воле или сама собой она приобрела другую форму: полуоткрытые разрезы каждого уровня пустотела выровнялись, и получилась ощетинившаяся полусфера, в самом центре которой пульсировал зеленый свет. Орамен оглядел кабинет — света от модели было достаточно, — тихонько закрыл дверь в спальню и сел за стол, откинувшись к спинке. Он подумал, а не сунуть ли в центр полусферы пистолетный ствол, но свет мигнул и погас, а вместо него возник неяркий круг меняющихся тонов — Орамен решил, что это какой-то экран. Он нерешительно подался вперед. Раздался мягкий бесполый голос:
— Привет. С кем я говорю? Вы сарл? Принц Орамен, как мне сказали? Верно?
— Кто это говорит? — сказал Орамен. — Кто хочет знать?
— Друг. Точнее, тот, кто может стать другом, если ему позволят.
— У меня было немало друзей. Но не все оказались подлинными друзьями.
— Кто может этим похвастаться? Мы исполнены предубеждений. Мы слишком разделены. Вокруг нас столько барьеров. Я пытаюсь сломать часть их.
— Если вы собираетесь стать моим другом, было бы неплохо узнать ваше имя. По вашему голосу я даже не могу сказать, какого вы пола.
— Называйте меня просто Друг. Моя истинная сущность слишком сложна и только собьет вас с толку. Вы сарлский принц по имени Орамен. Верно?
— Называйте меня Слушатель, — предложил Орамен. — Титулы, имена — они только все запутывают, как мы, кажется, уже выяснили.
— Понятно. Ну что ж, Слушатель, я всемерно желаю вам благополучия, в надежде на понимание и взаимный интерес. Примите мои пожелания и надежды.
Орамен выдержал паузу.
— Спасибо. Благодарю вас.
— Теперь, прояснив это, мы, так сказать, бросили якорь. Я хочу поговорить с вами, чтобы предостеречь.
— Прямо сейчас?
— Да, сейчас. И делаю это. В вашем рытье требуется осторожность.
— Рытье? — переспросил Орамен и нахмурился, глядя на неярко мерцающий экран. Цвета продолжали смещаться и изменяться.
— Ваши раскопки в большом городе. Их нужно вести с осторожностью. Мы смиренно просим о позволении дать совет. Не все, что скрыто от вас, скрыто от нас.
— Я думаю, здесь скрыто слишком многое. Кто вы такой? О каких «нас» идет речь? Если вы хотите давать советы, для начала хотя бы представьтесь.
— Мы — это те, кто хотел бы стать вашими друзьями, Слушатель, — ровно проговорил бесполый голос. — Я обращаюсь к вам, потому что мы считаем вас непредвзятым. Мы полагаем, что вы, Слушатель, в состоянии идти собственным путем, а не повторять чьи-то суждения. Вы свободны в своих действиях, вы способны отказаться от заблуждений и злобной клеветы в адрес тех, кто хочет только помочь, а не препятствовать. Ошибаются принимающие за истину злословие тех, кому близки только собственные корыстные интересы. Иногда тот, кто кажется наиболее зажатым, на самом деле свободнее всех, а тот, кто...
— Подождите-ка. Дайте я попробую догадаться. Вы посланы октами, верно?
— Ха! — произнес голос и сделал паузу. — Это ошибка, мой добрый Слушатель. Вы, несомненно, думаете, что я принадлежу к этой разновидности, поскольку вам кажется, будто я пытаюсь ввести вас в заблуждение. Вполне понятная, но все же ошибка. Нет, их ложь уходит глубоко, к самому ядру, они ловко проделывают это. Мы должны многое здесь распутать.
— Покажи свое лицо, существо, — сказал Орамен. Он все больше проникался уверенностью, что знает, какого рода это создание.
— Иногда мы должны готовить себя для более важных встреч. Подходы следует расчистить, различия сгладить. Грубый, лобовой подход может претерпеть неудачу, тогда как кривая и окольная тропа, хотя и кажется не столь честно-прямолинейной, выводит в конце концов к успеху, взаимопониманию и вознаграждению.
— Покажи свое лицо, — повторил Орамен, — или я буду считать, что ты — чудовище, которое боится это сделать.
— Есть много уровней перевода, Слушатель. Стоит ли утверждать, что нравственное существо обязательно должно иметь лицо? Неужели добро и зло возникают из ротового отверстия? Неужели это правило распространяется на всю великую пустоту вокруг нас? Многие...
— Скажи мне, кто ты такой, или, клянусь, я пущу пулю в эту штуковину!
— Слушатель, я тоже клянусь. Клянусь, что я твой друг. Мы твои друзья. Мы хотим только предупредить тебя об опасности...
— Скажи, что ты не аултридий! — воскликнул Орамен, вскакивая со стула.
— Зачем отрицать свою принадлежность к этой непонятой, оболганной расе? Так жестоко оклеветанной...
Орамен направил пистолет на модель планеты, но потом убрал его. Выстрел напугает Ксессис. Мало того, прибежит Негюст, споткнется, упадет, разбудит или переполошит стражников.
— ...теми, кто похитил саму нашу цель! Слушатель! Принц! Не совершай насилия! Я прошу тебя! Это предваряет то, о чем мы хотим тебя предупредить, символизирует наше беспокойство...
Орамен щелкнул предохранителем, взял пистолет за ствол и рукоятью ударил по самому центру модели. Та разлетелась, рассыпалась искрами, несколько крохотных осколков упали на столешницу. Но неяркий экран все еще продолжал пульсировать, а голос, хотя теперь и стал тише, продолжал бормотать что-то, но теперь неразборчиво. Принц снова сильно ударил по модели. Он не только уничтожал чье-то прекрасное творение, но еще и совершал святотатство — ведь это была модель пустотела! Но еще большим святотатством стало бы общение с аултридием. От одной этой мысли Орамена пробрала дрожь, и он снова ударил пистолетом по все еще светящейся полусфере. Вспышка крохотных искр, облачко дыма — и модель наконец замолчала и погасла. Принц подождал — не прибежит ли Ксессис или Негюст, не послышится ли какой-либо шум, но ничего такого не случилось. Прошло несколько мгновений, и тогда он зажег свечу, нашел мусорное ведро, смел туда остатки модели и залил их водой.
Орамен вернулся в кровать и лег рядом с мирно посапывающей Ксессис. Он лежал без сна, дожидаясь завтрака и вглядываясь в темноту. Господь всемогущий, как все-таки они были правы — делдейнов следовало сокрушить. И он больше не удивлялся массовому самоубийству братии, добровольно отправившейся в бездну. В Колонии ходили слухи, что это не было самоубийством, говорили даже о выживших монахах, которые выплыли далеко внизу по течению и рассказывали о совершенном предательстве, об убийстве. Орамен начал было сомневаться в истории про массовое самоубийство, поведанной тилом Лоэспом, но теперь с сомнениями было покончено.
Чудо, что эти несчастные вообще выбирали жизнь, а не смерть, если все это постоянно хранилось в их подсознании. Союз с аултридиями! Да хотя бы и просто сношения с ними. Ведь аултридии плели грязные заговоры против самого МирБога! Какие сговоры, обманы, тайны связывали архипонтина из Хьенг-жарской миссии с его хозяином-аултридием, вещавшим из уничтоженной модели планеты?
Неужели эта омерзительная раса заправляла делами даже здесь, на Водопаде? Монахи руководили раскопками, выдавали разрешения, обеспечивали охрану. Наверняка они не спускали глаз с главных, официальных раскопок. Неужели миссия и в самом деле контролировалась аултридиями? Что ж, теперь с этим покончено, и аултридии больше не посмеют совать сюда свой нос, пока он, принц Орамен, имеет какое-то влияние на эти дела. Он не знал, кому рассказать о беседе с безымянным — и, конечно же, безликим — аултридием. От одной мысли внутри все переворачивалось. Кому — Поатасу или генералу Фойзу? Поатас вполне может обвинить во всем Орамена и придет в ужас, оттого что сломано устройство связи. А что до Фойза, тот вряд ли вообще что-нибудь поймет.
Нет, он никому ничего не скажет. По крайней мере, пока.
Орамен подумал, не взять ли ему осколки модели планеты с собой к Водопаду и не сбросить ли вниз, но решил, что их может найти один из искателей. В конце концов он попросил Непоста отнести обломки в ближайшую литейню, чтобы их переплавили на его глазах. Литейщики поразились тому, какие высокие температуры понадобились. Несмотря на все старания, остались нерасплавленные комки — часть поднялась на поверхность, часть ушла на дно. Орамен приказал отлить из этого материала дюжину слитков и доставить ему, как только они остынут.
В то утро, отправляясь наблюдать за гибелью здания-лезвия, он бросил несколько слитков в пропасть. Остальные упокоились в выгребной яме.
— Да, все это звучит малоприятно, — покачал головой Дроффо. — Рассказывают всякие дурацкие истории. Работяги набиты ими. Слишком много пьянствуют. Слишком мало знают.
— Нет, сударь, не только это, — сказал ему Негюст. — Против фактов не попрешь.
— Пожалуй, я готов с этим поспорить, — сказал Дроффо.
— И все равно, сударь, факты есть факты. Это само по себе факт.
— А давайте-ка сходим и посмотрим своими глазами, а? — предложил Орамен, переводя взгляд с одного на другого. — Завтра. Поедем по узкоколейке, пригласим работяг и спустимся в люльках под эту большую, страшную, полную призраков площадь. А? Завтра. Значит, договорились.
— Ну что ж, — сказал Дроффо, снова устремляя взгляд в небо, — если вы считаете, что так надо, принц... Но я думаю...
— Прошу прощения, ваше высочество, — сказал Негюст, показывая за спину Орамена. — Оно падает.
— Что? — воскликнул Орамен, оборачиваясь.
Громадное лезвие и в самом деле рушилось. Оно стало закручиваться, чуть повернулось в их сторону, поначалу двигаясь медленно, но постепенно набирая скорость. Верхушка шпиля рассекала туман и облака брызг, закручивая их вокруг своих поверхностей и углов. Здание принялось наклоняться в сторону, противоположную площади и главному участку Водопада, — все быстрее, поворачиваясь еще сильнее, как человек, начавший падать ничком, но потом выставивший вперед плечо. Длинное лезвие пошло вниз, вонзаясь в брызги и песчаный берег, как лопата входит в построенную детишками запруду; за шпилем последовала остальная часть здания, начав разрушаться, когда вся постройка достигла воды. Чудовищные бурые волны поднялись до половины высоты, на которой стоял Орамен со спутниками.
Наконец донесся и шум — жуткий треск, рвущий, скрежещущий звук, который выделялся на фоне рева Водопада. Еще громче был последующий грохот, который прорвался сквозь воздух и, казалось, сотряс здание под их ногами, заглушив на миг голос самого Хьенг-жара. Наполовину рухнувшее сооружение на мгновение замерло и окончательно упало плоской стороной в воду, исчезнув в хаосе бурлящих волн. Пенные воды опять вздыбились.
Орамен смотрел как зачарованный. Сразу же после первого удара волн вода стала уходить вниз, перестраиваться, чтобы обходить новое препятствие, вздуваться за покореженным корпусом рухнувшего здания, закипать по его краям, а пенящиеся волны, танцуя, приняли отступать, сталкиваясь с другими, что продолжали двигаться вперед. Соединенные волны, уже новых очертаний, карабкались вйерх и разламывались, словно на безумном празднике разрушения. Ближайшие песчаные косы, прежде метров на пять возвышавшиеся над самыми высокими волнами, теперь оказались под водой; те, что возвышались метров на десять, медленно подтачивались, по мере того как накатывались бурлящие воды, — им осталось жить всего несколько минут. Посмотрев вниз, Орамен увидел, что фундамент здания, на котором они стоят, почти полностью окружен брызгами и пеной обратного прилива.
Он повернулся к другим. Негюст все глядел туда, где только что стояло здание. Даже Дроффо смотрел чуть ли не с восторгом, отойдя от стены и на время забыв о своем страхе высоты. Орамен еще раз бросил взгляд на воды, бьющиеся у основания башни.
— Господа, — сказал он, — пожалуй, нам лучше поторопиться.

23. «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР»

— Сестра? — сказал Фербин, когда женщина в простом синем платье подошла к нему.
Это и в самом деле была Джан Серий. Фербин не видел сестру пятнадцать сарлских лет, но сразу узнал ее. До чего же она изменилась! Перед ним стояла женщина — не девочка, к тому же мудрая, полностью владеющая собой, сдержанная. Фербин неплохо разбирался в таких вещах, как авторитет и харизма, чтобы уловить. Не маленькая принцесса Джан Серий, а настоящая королева.
— Фербин, — сказала она, кивнув с приветливой улыбкой и остановившись в большом шаге от брата. — Я так рада! Как поживаешь? Все в порядке? Ты изменился.
Он покачал головой.
— Я в порядке, сестра. — К горлу подступил комок. — Сестра! — воскликнул он, бросился ей навстречу, обхватил руками.
Правое плечо Джан Серий оказалось у Фербина под подбородком, а ее руки — на его спине. Обнимая сестру, он словно прикасался к мягкой коже, натянутой на стальную основу, — от нее исходило ощущение удивительной силы, несокрушимости. Джан Серий похлопала его по спине, а другой рукой погладила по голове. Ее подбородок лег на плечо брата.
— Фербин, Фербин, Фербин, — прошептала она.

* * *

— Где мы сейчас? — спросил Фербин.
— В центре двигательной установки, внутри втулки, — объяснил Хиппинс.
После появления Джан Серий его манеры несколько изменились; он стал куда менее импульсивным и болтливым, более собранным и сдержанным.
— Так мы садимся на корабль, сударь? — спросил Холс.
— Нет-нет, это обиталище, — сказал Хиппинс. — Все обиталища Культуры, не считая планет, вот уже почти тысячу лет имеют двигатели. Таким образом, можно их двигать. Если понадобится.
Встретившись, они сразу же направились по одной из труб в центр обиталища-колеса. Они снова плыли — словно в невесомости — по узким, но тихим, мягко освещенным, приятно пахнущим пространствам выступающей втулки.
Еще один коридор, еще ряд откатывающихся, скользящих дверей — и они оказались в месте, где не было окон или экранов, а округлые стены выглядели необычно: цвет их постоянно менялся, как у нефтяной пленки на поверхности воды. Стена выглядела мягкой, но, когда Фербин прикоснулся к ней, оказалась твердой, как металл, хотя и странно теплой. Джан Серий сопровождал небольшой летающий цилиндр — вроде рукояти меча, только без меча. Из этого цилиндра появились пять других — маленьких, не больше, чем сустав Фербинова мизинца. Когда люди вошли в коридор, эти штуковины начали светиться — другого света тут не было.
Та часть коридора, по которой они теперь плыли — он, Холс, Хиппинс и Джан Серий, — имела в длину метров двадцать и заканчивалась тупиком. Фербин увидел, как створки двери, через которую они вошли, сомкнулись и начали наползать на них.
— Внутри двигателя? — переспросил Фербин, кинув взгляд на Джан Серий.
Массивная дверь продолжала наползать на них. В дальнем конце укорачивающейся трубы появилась сверкающая серебряная сфера размером с человеческую голову и замигала.
Джан Серий взяла его за руку.
— Этот двигатель не из тех, что основаны на принципе сжатия, — сказала она брату и кивнула в сторону все наступавшей двери. — Это не поршень. Это часть двигательной установки, которая выдвинулась, чтобы впустить нас сюда, а теперь возвращается на место, чтобы дать нам спокойно побеседовать. Вот эта штука в другом конце, — она показала на пульсирующую серебристую сферу, — удаляет часть воздуха, создавая приемлемое давление. Все для того, чтобы наш разговор не подслушали, — Джан Серий сжала руку брата и оглянулась, — Трудно объяснить, но вот это пространство устроено так, что мортанвельды не могут нас подслушать.
— Двигатель существует в четырех измерениях, — сказал Хиппинс Фербину. — Как пустотел. Закрытый даже для кораблей.
Фербин и Холс обменялись взглядами.
— Я же говорю, трудно объяснить, — повторила Джан Серий.
Стена перестала наступать. Теперь они парили в цилиндрическом помещении диаметром около двух метров и длиной около пяти. Серебристая сфера перестала пульсировать.
— Фербин, господин Холс, — сказала Джан Серий официальным тоном, — вы уже знакомы с господином Хиппинсом. А этот предмет — автономник по имени Турында Ксасс.
Она кивнула в сторону рукояти меча.
— Рад познакомиться, — сказал автономник.
Холс уставился на машину. Что ж, подумал он, это ничуть не загадочнее уже ставших привычными октских и нарисцинских штучек — аппаратов, с которыми приходилось говорить как с людьми.
— Добрый день, — ответил он.
Фербин произвел похожий на кашель звук, который должен был сойти за приветствие.
— Он для меня вроде фамильяра, — объяснила Джан Серий, видя, как изменилось лицо брата.
— Значит, мадам, вы кто-то вроде колдуньи? — спросил Холс.
— Можно сказать и так, господин Холс. Ну вот. — Джан Серий посмотрела на серебристую сферу, которая тут же исчезла, и перевела взгляд на парящий цилиндр. — Мы тщательно отгорожены от всех, и на нас нет приборов, способных рассказать, что здесь происходит. В настоящий момент мы существуем в воздухе, который нас окружает, поэтому давайте кратко. Фербин, — она посмотрела на брата, — покороче. Что привело тебя сюда?

* * *

Серебряная сфера вернулась до того, как Фербин успел закончить. Он старался говорить кратко, но все-таки рассказ занял порядочно времени. Иногда вставлял слово и Холс. Воздух стал спертым и очень теплым. Фербину пришлось расстегнуть на себе пару пуговиц, Холс тоже вспотел. А Хиппинс и Джан Серий, казалось, ничего не чувствовали.
Джан Серий подняла руку, остановив Фербина за несколько секунд до появления сферы. Фербин решил, что его сестра может вызывать эту штуковину по своей воле, но позднее понял, что она просто хорошо чувствует время и знала, когда снова появится серебристый шар. Воздух стал прохладнее и посвежел, после чего сфера опять исчезла. Сестра кивнула, и Фербин закончил свое повествование.
— Судя по последним сообщениям, Орамен жив, — сказала она, когда брат замолчал.
Фербину показалось, что она глядит строго. Мудрая, всезнающая улыбка исчезла с ее лица, челюсти сжались, губы сомкнулись. При известии о том, как ушел из жизни отец, Джан Серий поначалу не сказала ничего — лишь глаза расширились, но потом она сощурилась. Реакция была еле заметной, но все же Фербину показалось, будто он запустил какую-то машину — безжалостную и неостановимую. Да, сестра стала решительной и неустрашимой. Он вспомнил, какой жесткой и сильной она выглядела на ощупь, и порадовался, что Джан Серий на его стороне.
— Так тил Лоэсп и в самом деле сделал это? — спросила она вдруг, пронзительно, в упор глядя на брата.
Фербин почувствовал, что эти чистые, пугающе темные глаза насквозь проницают его душу. Сглотнув слюну, он сказал:
— Да. Клянусь жизнью.
Сестра еще несколько мгновений разглядывала его, потом чуть расслабилась, опустила глаза и кивнула. Посмотрев на рукоять меча — автономника, — она слегка нахмурилась и снова опустила глаза. Джан Серий сидела, скрестив ноги, в своем долгополом синем платье, без всяких усилий, как и одетый в черное Хиппинс, паря в воздухе. Фербин и Холс тоже парили, но чувствовали себя не в своей тарелке, выставляя конечности так, чтобы оттолкнуться, если вдруг ударятся о стенку. Фербину было не по себе в невесомости: он пыхтел так, словно его щеки раскраснелись.
Джан Серий сестра задумалась (так ему показалось), а сам Фербин тем временем изучал ее. В ней чувствовалось неестественное спокойствие, ощущение нечеловеческой уверенности в себе. Наконец сестра подняла глаза.
— Ну что ж, — сказала она, кивая на Хиппинса. — Господин Хиппинс представляет здесь корабль, который сможет довольно быстро доставить нас на Сурсамен.
Фербин и Холс посмотрели на Хиппинса. Тот улыбнулся им, а потом перевел взгляд на Джан Серий.
— К вашим услугами, моя дорогая дама, — сказал он.
«Слишком уж слащаво», — подумал Фербин. Он заранее решил, что этот тип ему не нравится, хотя новые, спокойные манеры Хиппинса располагали куда больше.
— Думаю, остается только принять предложенную помощь, — проговорила Джан Серий. — Наша поездка делается более срочной.
— Счастлив служить вам, — сказал Хиппинс все с той же противной улыбкой.
— Фербин! — Джан Серий подалась к брату. — Господин Холс! Когда я узнала о смерти отца — хотя, конечно, ничего не ведала о ее обстоятельствах, — то решила полететь домой. Но господин Хиппинс сообщил мне новость, касающуюся октов. Из этой новости вытекает, что мой визит должен, что называется, получить официальную санкцию. Один из коллег господина Хиппинса уже встречался со мной и предлагал помощь. Я отвергла это предложение, но, прибыв сюда, обнаружила послание от одного из тех, кого можно назвать моими нанимателями. Меня просят проявить профессиональный интерес к событиям на Сурсамене, а потому мне пришлось передумать. — Она метнула взгляд на Хиппинса, который улыбнулся сначала ей, потом Фербину с Холсом. — Мои наниматели сочли за лучшее послать на корабль репрезентацию моего непосредственного начальника, чтобы помочь в планировании миссии, — добавила она.
Конструкт личности Джерла Батры был внедрен в Разум «Человеческого фактора». Если и это не говорило о том, что корабль является тайным орудием ОО, то какие еще свидетельства были нужны? Конечно, официально ОО все отрицали.
— Вероятно, на Сурсамене что-то не так, — сказала Джан Серий. — Что-то, намного более важное, чем смерть короля Хауска, какой бы ужасной ни казалась нам она. Что-то, связанное с октами. Но что это такое, мы не знаем. — Она кивнула Фербину. — Мы также не знаем, связано ли это с убийством нашего отца. — Она перевела взгляд на Холса. — В любом случае возвращение на Сурсамен для вас обоих крайне рискованно. Путешествовать со мной опаснее, чем без меня, а я не смогу гарантировать вашу безопасность. Точнее, не смогу гарантировать, что ваша безопасность будет для меня делом первоочередным. Теперь я возвращаюсь к своим обязанностям. К своему долгу. Понимаете? Вам не обязательно сопровождать меня. Вы вполне можете остаться здесь. Или же вас отвезут в любую другую часть Культуры. В этом не будет бесчестия.
— Сестра, мы летим с тобой, — заявил Фербин и бросил взгляд на Холса, который решительно кивнул.
Анаплиан тоже кивнула и повернулась к Хиппинсу.
— Когда вы сможете доставить нас на Сурсамен?
— Пять часов шаттлом от Сьянг-уна, а там пересадка. После этого семьдесят восемь часов до остановки над поверхностью Сурсамена.
Джан Серий нахмурилась.
— Где можно сэкономить время?
Хиппинс принял озабоченный вид.
— Нигде. Мы и так пойдем на грани повреждения двигателей. Понадобится техобслуживание.
— Повредите их чуточку сильнее. И закажите техобслуживание посерьезнее.
— Если повредить их чуточку сильнее, то велика опасность полной поломки. Тогда мы застрянем в складке пространства или будем хромать на ускорителе.
— А как насчет экстренного торможения?
— Время полета сократится на пять часов. Но тогда вам не удастся прибыть незаметно. Это все равно что сообщить о своем прибытии с помощью пятен на солнце.
— И все же обдумайте этот вариант. — Джан Серий нахмурилась. — Приведите корабль на рандеву с шаттлом как можно быстрее. Сколько мы выиграем?
— Мы сможем оказаться на корабле на три часа раньше. Но переход на самом корабле удлинится на час — не то направление. Но высокая...
— Сделайте это, пожалуйста. — Джан Серий энергично кивнула.
Серебряная сфера появилась снова. Почти сразу же дверь, которая недавно надвигалась на них, поехала в обратную сторону. Джан Серий спокойно выпрямилась и оглядела троих мужчин.
— Пока мы не окажемся на корабле, больше ни о чем таком ни слова. Ясно? — Все трое кивнули; она резко оттолкнулась и поплыла за уползающей дверью. — Идем.

* * *

У них было ровно десять минут, чтобы собраться. Фербин и Холс нашли место неподалеку в той секции втулки, где сила тяжести была минимальной; окна здесь выходили на громадные, медленно вращающиеся завитки великого петлемира Сьаунг-уна. Тут имелся маленький бар, в котором машины разносили напитки и еду. С ними отправилась штуковина, которую Джан Серий называла автономником, и показала, как здесь все действует. Видя их неуверенность, автономник сделал выбор за них. Они еще не перестали удивляться тому, какой прекрасный вкус у всего, что им было подано, а уже нужно было уходить.

* * *

«Телепортацию могут заметить, экстренное торможение выдаст вас наверняка», — сказал личностный конструкт Джерла Батры.
Слушавшая его Анаплиан смотрела, как на главном экране модуля уменьшаются в размерах сначала микроорбиталь 512-й Градус Пятого Кабеля, а потом и сам Сьаунг-ун. Две структуры уменьшались с абсолютно разными скоростями, хотя маленький двенадцатиместный шаттл «Человеческого фактора» ускорялся по максимально разрешенной мортанвельдами норме. 512-й Градус Пятого Кабеля исчез почти мгновенно — маленький узел громадной машины. Петлемир оставался видимым еще долгое время. Поначалу даже казалось, что он стал больше, — его размеры на экране увеличились, хотя шаттл удалялся с возрастающей скоростью. Но потом весь Сьаунг-ун вместе с центральной звездой стал съеживаться.
«И ладно, — ответила Джан Серий. — Если мы оскорбим наших друзей-мортанвельдов, пускай. Довольно мы с ними нянчились. Мне надоело».
«Вы слишком много берете на себя, Серий Анаплиан, — заметил конструкт, временно размещенный в матрице искусственного интеллекта шаттла. — Вы не вправе обсуждать внешнюю политику Культуры».
Джан Серий устроилась в кресле в хвосте шаттла, откуда ей были видны все пассажиры.
«Я гражданин Культуры, — ответила она. — Я полагала, что это мое право и мой долг».
«Вы ОДНА из множества граждан Культуры».
«В любом случае, Джерл Батра, если верить моему старшему брату, жизни другого моего брата грозит серьезная опасность. Хладнокровный убийца моего отца — потенциальный узурпатор — владычествует сейчас даже не на одном, а на двух уровнях Сурсамена. А большая часть боевого флота октов по неясным пока причинам, видимо, концентрируется вокруг моей родной планеты. Думаю, мне позволено иметь хоть какую-то свободу действий. Теперь к делу. Каковы последние известия о кораблях октов? О тех, что, возможно, направляются к Сурсамену, хотя, возможно, и нет».
«Пока ничего тревожного. Советую уточнить текущую обстановку по прибытии на “Человеческий фактор”».
«Вы не летите с нами?»
«Мое присутствие, даже в форме конструкта, может придать делу слишком официальный характер. Я не лечу с вами».
«Вот как».
Это означало, что конструкт, видимо, будет стерт и из матрицы шаттла — действие, для конструкта равносильное смерти. Похоже, его это не очень огорчало.
«Вы, я полагаю, доверяете “Человеческому фактору”», — транслировала она.
«У нас нет выбора, — объяснил Батра. — Другого не дано».
«Вы по-прежнему отрицаете, что корабль фактически подчинен ОО?»
«Корабль — это то, что он говорит. Но ближе к делу. Беда в том, что у нас в ближайших объемах нет кораблей для выяснения того, что на самом деле делают окты. У мортанвельдов и нарисцинов корабли есть, но они, похоже, ничего не обнаружили. Правда, ничего и не искали».
«Может быть, пора сказать им, что нужно начать поиски?»
«Может быть. Этот вопрос обсуждается».
«Ну конечно. Соберутся Разумы и станут тянуть резину?»
«Да».
«Предложите им тянуть поскорее. И еще одно».
«Да, Джан Серий?»
«Я снова включаю свои системы. По крайней мере, те, что смогу. И попрошу “Человеческий фактор” помочь мне восстановить остальные. Конечно, я предполагаю, что мои действия соответствуют регламенту ОО».
«Вам не приказано делать это», — ответил Батра, словно не замечая сарказма в ее голосе.
«Да, я знаю».
«Лично я считаю, что это абсолютно разумный шаг».
«И я тоже».

* * *

— Ваше высочество, вы что — не заметили? Она ни разу не вздохнула — ни разочка, пока мы там были, разве что когда появлялась блестящая штука. А когда штуки не было, она вообще не дышала. Поразительно. — Холс говорил очень спокойно, понимая, что женщина, о которой он говорит, находится совсем рядом — в хвосте шаттла; Хиппинс сидел перед ними и, казалось, спал. Холс нахмурился. — Вы вправду уверены, что это ваша сестра?
Фербин только помнил, что его удивило спокойствие Джан Серий в странном трубообразном коридоре маленького обиталища-колеса.
— Это моя сестра, можешь не сомневаться, Холс. — Принц оглянулся — почему Джан Серий решила сесть вдали от него? Та с отсутствующим видом кивнула ему; он улыбнулся и снова устроился на сиденье. — В любом случае я должен считать ее своей сестрой. А она — верить мне, что наш отец умер именно так.

* * *

«Да-да, я чувствую, как вы это делаете, — транслировал автономник. Она только что сообщила, что заново вооружается — включает все системы, которые может. — Батру это устраивает?»
«Вполне».
«Интересно, насколько “вооружен” “Человеческий фактор”?» — спросил автономник. Он разместился между шеей Анаплиан и подголовником. Внешний вид его снова изменился: по прибытии на станцию 512-й Градус Пятого Кабеля автономник стал напоминать небольшой цилиндр.
«Думаю, очень неплохо, — транслировала Джан Серий. — Чем больше я об этом размышляю, тем более странным кажется, что корабль называет себя Беглым».
«Меня это тоже поразило, — сказал Турында Ксасс, — Но я решил, что старым кораблям вообще свойственны причуды».
«Да, корабль старый, — согласилась Анаплиан, — Но вряд ли впавший в старческий маразм. Правда, достаточно старый, чтобы заслужить отставку. Это корабль-ветеран. Суперлифтеры в начале Идиранской войны были самыми быстрыми кораблями Культуры и самыми близкими к боевым, хотя и не предназначались для войны. Они держали фронт, и им досталось больше других. Выжили немногие. Так что он вполне достоин звания почетного гражданина. А также эквивалента медалей, пенсии и права на бесплатные путешествия. Он, однако, говорит о себе как о Беглом, а это может означать, что он был обязан сделать что-то и не сделал. Например, разоружиться».
«Гм, — отозвался автономник. — Джерл Батра не пожелал прояснить его статус?»
«Не пожелал».
Анаплиан сощурилась — несколько доступных ей систем, активируемых одной силой мысли, выстроились перед ней и начали самопроверку. Значит, это старая машина ОО. Или что-то в этом роде.
«Думаю, мы должны на это надеяться».
«Должны. Вам есть что добавить?»
«Пока нет. А что?»
«Я вас оставлю, Турында. Мне нужно поговорить с братом».

24. ПАР, ВОДА, ЛЕД, ОГОНЬ

Кипящее море Йакида разочаровало тила Лоэспа. Оно и в самом деле кипело в центре громадного кратера, но особого впечатления не производило, хотя его пары и туманы действительно «подтачивали самый свод небесный» (слова какого-то древнего поэта; тил Лоэсп был рад, что не помнит его имени, — каждый забытый урок становился победой над учителями, вбивавшими знания ему в голову по настоянию отца). Когда ветер не дул в нужную сторону, Кипящее море могло предложить лишь одно: окутать вас плотным облаком тумана. Вряд ли ради такого явления стоило выходить из дома, а тем более тащиться несколько дней по ничем не примечательной местности. Хьенг-жар был куда ошеломительнее и величественнее.
Тил Лоэсп наблюдал Кипящее море с берега, с борта прогулочного катера (на котором плыл сейчас) и с воздуха — сидя на лидже. Во всех этих случаях слишком приближаться к морю не разрешалось, но он подозревал, что даже подлинно опасная близость мало что добавит к ощущениям.
Он привез с собой свиту — свой походный двор — и учредил временную столицу в городе Йакид, где собирался провести около месяца: климат здесь был прохладнее, чем в Расселе. Это позволяло к тому же посетить разные достопримечательности, рассеянные вокруг Йакида, и побыть вдали от Расселя и Хьенг-жара. Вдали от Орамена, если уж говорить откровенно.
Тил Лоэсп перенес свой отъезд из Расселя примерно на день раньше, чтобы избежать встречи с принцем-регентом. Мальчишке следовало понять, кто здесь правит бал. Так поначалу объяснял тил Лоэсп свои действия самому себе, хотя знал, что истинные причины куда сложнее. У него развилось отвращение к мальчишке — молодому человеку — да как угодно. Он просто не хотел его видеть. Он обнаружил, что чувствует себя не в своей тарелке в обществе принца и с трудом выносит его взгляд. Впервые он заметил это в день своего триумфа в Пурле, когда, по идее, ничто не должно было испортить ему настроения. Но это странное явление омрачило праздник.
Это никак не могло объясняться больной совестью или неспособностью притворяться. Тил Лоэсп был уверен, что поступил правильно, — и разве он не путешествовал по свежезавоеванному уровню как истинный король во всем, кроме титула? Затем, он умело врал Хауску на протяжении двадцати лет, плел небылицы о том, как восхищается им, как уважает и чтит его, говорил, что на всю жизнь остается перед ним в долгу, что будет мечом в правой руке короля, и прочее, и прочее. Поэтому, следовало полагать, все объяснялось презрением тила Лоэспа к принцу-регенту. Другого рационального объяснения просто не существовало.
Все это было очень неприятно, и дальше так продолжаться не могло. Отчасти по этой причине он устроил так, чтобы на Хьенг-жаре все решилось во время его отсутствия.
Итак, он был здесь, достаточно далеко от всяких неприятных вещей, и видел своими глазами это их треклятое Кипящее море. Перед ним предстали и другие роскошные виды.
Он так и не понимал до конца, почему сделал это. Но опять же это не могло объясняться только тем, что он не хотел встречаться с принцем-регентом.
И потом, инспекционная поездка по вновь завоеванным территориям не могла принести новому правителю никакого вреда. Напротив, это было способом закрепить свою власть — теперь, когда столица находилась в безопасности и жила в обычном ритме. Делдейнским чиновникам, похоже, было совершенно все равно, кто правит страной — лишь бы кто-то правил, а они решали текущие вопросы от его имени.
Он посетил, конечно, и другие города и немало впечатлился, хотя и старался ничем не выдавать этого. Делдейнские города, как правило, были крупнее, чище и лучше спланированы, чем сарлские; фабрики тоже казались устроенными более разумно. И действительно, делдейны опередили сарлов во многих областях, кроме самых важных — военной мощи и боевой доблести.
И опять же население Девятого (по крайней мере, те, с которыми тил Лоэсп встречался на приемах в герцогской резиденции, завтраках в городских учреждениях, обедах в ратуше), казалось, самым жалким образом изъявляло свою радость по случаю окончания войны и восстановления порядка. Подумать только — ведь тил Лоэсп собирался превратить эту землю в пустыню, наполнить небеса огнем и рыданиями, а сточные воды и реки — кровью! И все только ради того, чтобы очернить имя Хауска. Каким ограниченным, незрелым теперь казалось ему это желание!
Эти люди не знали и не хотели знать никакого Хауска. Недавно они воевали, а сейчас наступил мир. Тила Лоэспа слегка тревожило и в то же время неким извращенным образом воодушевляло сознание того, что делдейны легче приспосабливаются к роли побежденных, чем сарлы — к роли победителей.
Он начал одеваться по-делдейнски, надеясь завоевать популярность у местных жителей. Поначалу он чувствовал себя неловко в свободных, почти женских одеяниях — мешковатых штанах и фраке, — но скоро привык к ним. Гильдия часовщиков подарила ему часы, усеянные огромным числом драгоценных камней, и он стал носить их в кармане, специально врезанном в фрак. В этой земле железных дорог и расписаний такое приобретение было далеко не лишним даже для того, кто может повелевать поездами и паровиками.
Его временный дворец разместился в герцогском особняке Дилсер на берегу моря. Прогулочный катер — колеса шлепали по воде, труба выбрасывала дым и пар — направлялся теперь к увешанной множеством флагов пристани. Вода здесь была лишь тепловатой и немного курилась под небом, с которого ветер согнал облака. Горизонт окольцовывала горная гряда, часть округленных вершин была покрыта снежными шапками. Изящные башни и узкие шпили города виднелись за герцогским домом, лужайки которого теперь усеивали разнообразные шатры и павильоны.
Тил Лоэсп наслаждался выпивкой в прохладе, на свежем воздухе, и старался не думать об Орамене (может, это случится сегодня? Или уже случилось? Насколько удивленным ему следует предстать, когда новость дойдет до него? Как именно все произойдет?). Он обратил свои мысли к сегодняшнему обеду и выбору девушек на ночь.
— Мы показали хорошее время, ваше превосходительство, — сказал капитан катера, подходя к тилу Лоэспу, стоявшему на открытом мостике. Он кивнул стоявшим тут же охранникам регента и его старшим вельможам.
— Благоприятные потоки? — спросил тил Лоэсп.
— Скорее отсутствие подводных кораблей октов, — сказал капитан, облокотился о перила и сдвинул на затылок фуражку. Он был низкорослым, лысым и веселым.
— Обычно они мешают? — спросил тил Лоэсп.
— Они как подвижные песчаные банки, — рассмеялся капитан. — И не торопятся убираться с дороги. На нескольких наших судах остались вмятины. А некоторые потонули. Нет, окты их не таранили, просто двигались под водой и опрокидывали. Несколько человек утонуло. Нет-нет, они это не нарочно. Просто у них неважные штурманы. Такие продвинутые и такие нерасторопные. — Капитан пожал плечами. — Может, им просто все равно.
— Но сейчас они не создают помех для навигации? — спросил тил Лоэсп.
Капитан покачал головой.
— Нет, последние дней двадцать их не видать.
Тил Лоэсп нахмурился, глядя на приближающуюся пристань.
— А зачем они обычно здесь появляются?
— А кто их знает? — весело сказал капитан. — Мы всегда думали, что дело в кипении. На глубине оно, видать, выглядит совсем здорово, если у вас есть аппарат, чтобы спуститься туда. Окты никогда не выходят из своих субмарин, так что мы не можем их спросить. — Капитан кивнул в сторону пристани. — Пора причаливать. Извините меня, ваше превосходительство.
Выкрикивая команды, он пошел назад в рулевую рубку. Катер начал поворачивать, из высокой трубы вылетело облако дыма и пара, но вскоре послышалось обычное неторопливое пыхтение паровой машины.
Пока совершался поворот, тил Лоэсп смотрел на кильватерную струю. Последнее, длинное и рваное, облачко пара из трубы оседлало кремовый барашек на сверкающей волне, погасив ее.
«Дней двадцать», — пробормотал тил Лоэсп себе под нос и подозвал ближайшего адъютанта.
— Сворачивайте лагерь, — приказал он, — Возвращаемся в Рассель.

* * *

Над Хьенг-жаром воцарилась жуткая тишина. В сочетании с темнотой она казалась разновидностью смерти.
Река замерзла по всей своей ширине, последним — срединный рукав. Но вода все еще продолжала падать на Безымянный Город и в бездну, хотя и с гораздо меньшей скоростью: она появлялась из-под ледяных шапок и, окутанная туманом, устремлялась к башням, пандусам, площадям и протокам внизу. Рев Водопада не заглох, но притих — казалось, в соответствии с неярким сиянием, которое проливал медленно двигающийся Кьезестрааль.
Однажды ночью Орамен проснулся с ощущением какой-то беды. Он лежал в темноте, прислушиваясь, и никак не мог понять, что так встревожило его. Его охватил ужас: вдруг тут есть еще какое-нибудь устройство, оставшееся со времен архипонтина, и теперь оно включилось и зовет его? Он прислушивался внимательно, но ничего не услышал, и мигающих огоньков, зеленых или других, тоже не было видно.
Орамен приподнял крышечку над толстой ночной свечой, чтобы осветить спальню. Было холодно, и он закашлялся, — еще одно остаточное явление характерного для Колонии недуга, уложившего его на несколько дней в постель. Дыхание клубилось в воздухе.
Лишь через некоторое время он понял, откуда это ощущение беды. Все объяснялось тишиной. Рев Водопада смолк.
В начале следующей рабочей смены Орамен вышел в вечную — казалось — полутьму вместе с Дроффо, Негюстом и двумя рыцарями. Вокруг двигались обычные толпы людей и животных, готовые к спуску в бездну. Сегодня их было чуть больше, чем вчера, — и так происходило каждый день после приезда Орамена.
Под шарканье, топанье, крики и рев они медленно продвигались к лифтам и лебедкам, растянувшимся на несколько километров по краю пропасти, вдоль отвесного спуска. Армия, атакующая бездну.
В небе не было ни облачка. Пар если и поднимался, то лишь с широких спин животных, тащивших тяжелые телеги и крупные машины. Чунсели, уоксанчи и оссисии; Орамен даже не знал, что эти громадные боевые животные приучены таскать тяжести. Он был рад, что ему не придется делить подъемник с этими массивными, впечатляющими, но страшноватыми созданиями.
Со стороны пропасти открывалось сказочное и тревожное зрелище. Вода больше не падала. Ни одно облачко не скрывало отвесную стену, прорубленную в земле водой. Никаких препятствий — вид был пугающе ясным. Замерзшие шали и занавеси затвердевшей воды окутывали каждый выступ. Рукава в подножье пропасти (каждый из которых в другом месте вполне мог бы называться полноводной рекой) стали извилистыми черными руслами, полуприсыпанными инеем и снежком.
Орамену показалось, что он смотрит на какую-то жуткую бойню, поеденный пейзаж, будто все долго жевалось исполинским монстром, а затем пострадало от его потомства, вознамерившегося прогрызть в гигантском полукруге громадные карьеры. Потом заявились монстры поменьше и тоже погрызли стены, оставшиеся от предыдущих укусов. Укус за укусом, укус за укусом — весь ландшафт был теперь изрыт ямами, а ломти породы унесла вода.
И наконец, во всем этом упорядоченном опустошении, в этом ступенчатом наступлении распоясавшегося хаоса открывался город. Ни один народ, известный Орамену, не владел достаточным мастерством или искусством, чтобы соорудить такое чудо. Масштаб поражал воображение. Это был город стеклянистых черных башен, белых, как кость, шпилей, скрученных обсидиановых пластин, вопиюще изогнутых, покрытых причудливыми узорами построек непонятного назначения — и широчайших перспектив на каньоны, слои и пласты сверкающих, мерцающих зданий, одно за другим, одно за другим, пока они не упирались в вертикальную стену на дальней стороне безмолвного сейчас Водопада, в десяти километрах отсюда.
Вид, открывавшийся перед Ораменом, разрезала площадь. Вид на пространство внизу тоже оказался перекрыт замерзшими стенами воды, которые повисли над краями Водопада неподвижными завесами.
— Теперь они смогут добраться куда угодно, — заметил Дроффо.
Орамен посмотрел туда, где краны, лебедки и лифты уже опускали в бездну целые платформы с людьми, животными и оборудованием. Некоторые уже возвращались назад, высадив очередную партию.
— Да, — сказал он и посмотрел туда, где стояли, опершись на перила и глядя в пропасть, Воллирд и Баэрт.
Даже на них этот вид, казалось, производил впечатление. Воллирд кашлянул — резкий, сухой, сдавленный звук, — потом, собрав харкотину во рту, плюнул вниз.
— Вы здоровы, Воллирд? — окликнул рыцаря Орамен.
— Никогда не чувствовал себя лучше, ваше высочество, — ответил Воллирд, потом откашлялся и плюнул вниз еще раз.
— Ну и ну, до чего же нелегко с этой парочкой, — пробормотал Дроффо.
— Парню нехорошо, — снисходительно сказал Орамен.
— И все равно, — шмыгнул носом Дроффо.
Недавние заморозки отразились на всех. Полевые госпитали были заполнены людьми, которых болезнь свалила с ног, а пустошь на окраине Колонии — часть которой считалась или действительно была самым длинным в мире кладбищем — заполнялась теми, кого болезнь не пощадила.
— Ну да, теперь они могут пробраться в самый центр, — сказал Орамен, глядя на обнажившийся город. — Теперь им ничто не помешает.
— Похоже, именно это они и собираются сделать, — сказал Дроффо.
Орамен кивнул.
— Что бы они там ни искали.
Последняя конференция, проведенная учеными и специалистами по Водопаду, оказалась довольно увлекательной. Орамен никогда не видел их такими оживленными — впрочем, пробыл он на Водопаде недолго и еще не успел толком их узнать. Он спросил у Поатаса, местного старожила, и тот подтвердил: да, ученые исполнены энтузиазма. А чему удивляется молодой принц? Они ведь приблизились к центру Безымянного Города — разве можно оставаться спокойными? Это вершина, цель жизни, апогей. Город теперь с каждым днем будет приближаться к пику своей славы, а дальше — по мере их удаления от центра — постепенно станет терять привлекательность, медленно умирать, умаляться. Но пока — истинное сокровище!
В самом центре города, глубоко под площадью, обнаружились неизвестные прежде структуры. Предпринимались отчаянные попытки исследовать эту темную замерзшую зону, проникнуть в нее. Теперь ученые имели достаточно времени и некоторую уверенность, что земля не поплывет под ногами в любую минуту. Водопад не оживет снова и вода не потечет, смывая все на своем пути, еще сорок дней или даже больше. Удачу нужно было хватать обеими руками и пользоваться ею в полной мере. Тем временем с каждым поездом прибывали все новые пополнения тила Лоэспа, все новые жадные до работы рекруты. Лучшего времени никогда больше не будет. То была высшая, центральная точка в истории раскопок Безымянного Города, даже самого Водопада. Сейчас работе следовало отдавать всю свою энергию и изобретательность.
Что касается Поатаса, то он сдержал слово — переместил свой штаб прямо в пропасть и расположился в части здания глубоко под площадью, вблизи от недавно обнаруженного артефакта, особенно важного, судя по его размерам и центральному расположению. Орамену ясно дали понять, что ему необязательно находиться в сердцевине этой неистовой активности, даже напротив: ход работ замедлится из-за охранников принца, рабочие станут отвлекаться, чтобы поглазеть на него.
Все же Орамен, преисполненный решимости посмотреть на происходящее, успел посетить разные участки работ, еще когда лед только схватывался. Он появлялся без предварительного оповещения, с малочисленной свитой, стараясь не нарушать хода работ. Орамен никому не позволил бы воспрепятствовать ему теперь, когда воды встали и можно было посмотреть на все вблизи. В особенности ему хотелось увидеть новые артефакты; он чувствовал, что Поатас многое скрывает от него, словно последние открытия никак не касались принца. Он не мог и не собирался сносить такое унижение.

* * *

Они собирались лететь на каудах. Животные недовольно ворчали из-за темноты и холода, но погонщики заверили Орамена и его спутников, что кауды накормлены часа два назад, отогреты и теперь вполне готовы к полету. Они запрыгнули в седла, Воллирд выругался, когда его первая попытка не удалась из-за приступа кашля.
С самого приезда Орамен хотел просить о пробном полете — низком, с огибанием рельефа местности, — желая в относительной безопасности вспомнить прежние летные уроки. Но такая просьба унизила бы его, стала бы знаком слабости. Принцу дали самого крупного кауда, и он предложил посадить сзади Непоста, но парень сказал, что его укачивает и может вырвать. Орамен улыбнулся и отпустил его на это утро.
Они стартовали с уступа скалы; Орамен летел впереди. Он забыл, как переворачивается все в животе в первые секунды полета, когда животное не взмывает в воздух, а резко падает вниз.
Кауд распростер крылья и пошел вниз. Холодный ветер щипал неприкрытые части Ораменова лица. Несмотря на шарф, закрывавший рот и нос, и летные очки, он почувствовал, как холод проникает внутрь. Орамен потянул на себя поводья, понял, что те провисают, и почувствовал, как медленно реагирует животное. Кауд немного замедлился, раздраженно поерзав под седоком, словно еще не полностью проснулся. Они продолжали лететь вниз со слишком большой скоростью. Орамен поднял голову и увидел метрах в десяти наверху Дроффо, смотревшего на него. Воллирд и Баэрт были еще выше.
Кауд встряхнулся и забил крыльями, поймав наконец воздушный поток и выровнявшись, затем двинулся к другой стороне пропасти. Орамен увидел, как животное подняло свою большую, удлиненную морду и повело туда-сюда затуманенными глазами, оглядывая своих спутников. Курс кауда чуточку менялся с каждым движением, поскольку его голова действовала наподобие переднего руля, а хвост подергивался — видимо, инстинктивно компенсируя эти изменения. Животное испустило громкий утробный крик и чаще заработало крыльями, медленно поднимаясь до высоты остальных своих сородичей. Несколько минут все летели вместе.
Орамен, не желая упускать случая, смотрел во все глаза, стараясь все увидеть и запечатлеть в памяти; он знал, что увидеть Безымянный Город сверху и так близко — редкая возможность. Потом все устремились вниз, к временной посадочной площадке, оборудованной около обмерзшего ледяными комьями подножия второго Водопада. Тот большой темной стеной нависал над площадью вверху.
Они миновали останки Фонтанного дома — веса льда, скопившегося на поверхности здания, хватило для его обрушения. Дом упал, прежде чем мороз сковал все.

* * *

— Это одна из десяти малых структур, расположенных вокруг большой. Центральную они называют Саркофагом, который, естественно, привлекает больше всего внимания, — сказал бригадир, когда они спускались по пологому туннелю к одному из последних раскопов.
— А что еще известно об этом Саркофаге? — спросил Орамен.
Брофт (лысый, проворный, подтянутый, в хорошо отглаженном комбинезоне с торчащей из кармана ручкой) покачал головой.
— Ничего, ваше высочество. Как и обо всех остальных, насколько я понимаю.
Штольня уходила вниз, в чрево давно обрушившегося здания. Раньше здесь существовал проход, который занесло илом сразу же, как только город оказался погребенным под землей. Вереница мигающих электрических лампочек кое-как освещала путь, и еще двое-трое из рабочих несли забранные сеткой фонари. Фонари оповещали (правда, не всегда) о присутствии отравляющих газов, но и как источники света тоже были кстати. Чем ниже, тем теплее становился воздух.
Орамен и бригадир Брофт шли впереди, а по обе стороны от них — двое с фонарями. Дроффо и небольшая стайка рабочих (некоторые направлялись на свои рабочие места) шли сзади, а замыкали шествие Воллирд и Баэрт; Орамен время от времени слышал приглушенный кашель рыцаря. Пол был ровным, если не считать выступов высотой до колена, торчавших приблизительно через каждые пятнадцать шагов. Эти выступы когда-то были частью стен; здание завалилось «на спину», и теперь принц и его спутники шли по бывшей вертикальной шахте. Через выступы перебирались по специально проложенным крепким доскам. С одной стороны туннеля шли кабели и трубы.
— Это самая глубокая штольня относительно уровня площади, — сказал Брофт, — Мы сейчас обследуем все эти аномальные структуры, выбивающиеся из стратиграфической упорядоченности, пока оставляя почти без внимания прочие объекты и не тратя время на фиксацию их местоположения и последовательности находок. Обычно господин Поатас очень строго подходит к вопросам сохранности, но не сейчас.
Они приближались к той шахте, где обнаружили артефакт. Стены здесь были сырыми, а воздух — теплым. Внизу, под деревянными досками пола, журчала вода. Спереди доносились звуки насосов, действовавших в комплексе с теми, что стояли при входе в штольню. Орамену казалось, что эти машины — совсем как люди с двуручной пилой, что упорядоченно двигают руками, врезая лезвие в мощный ствол.
— Множество теорий, досточтимый принц, касаются этих объектов, в особенности большого, центрального. Лично я склоняюсь...
Орамен слушал его рассеянно. Он вспоминал недавнее ощущение, когда кауд после прыжка с утеса пошел под ним вниз. Его охватил ужас. Сначала он подумал, что забыл, как нужно летать, потом — что животное не до конца проснулось, плотно позавтракало или занемогло. Кауды болели так же, как и люди, а уж болезней в Колонии хватало. У принца даже мелькнула мысль: вдруг животное чем-то опоили?
Может, он преувеличивал? Непонятно. Его посещали самые разные мысли — с того дня, когда погиб Тоув, а Орамен застрелил двух наемников и потом поговорил с Фантилем. Разумеется, кое-кто желал ему смерти. Он был принцем, принцем-регентом, будущим вождем народа, который покорил этот народ. И его смерть, конечно, вполне устроила бы кого-то. Да хоть того же тила Лоэспа. Кто больше всего выигрывал от его смерти? Этот вопрос задал Фантиль. Орамен все еще не мог поверить, что тил Лоэсп желает ему смерти — самый преданный и надежный друг отца! Но в окружении обладателя столь громадной власти могут найтись люди, действующие на свой страх и риск в надежде, что таковы его тайные желания.
А эти ужасные мгновения во дворе таверны, когда погиб Тоув? Для Орамена они приобрели особую горечь. Он вспоминал, как все было; потасовка завязалась вроде бы на пустом месте, Тоув вытащил его оттуда и очень быстро протрезвел. (Ну да, пьяная драка возникает по пустякам, а перспектива участия в ней может вмиг отрезвить человека.) Но потом Тоув пытался вытолкнуть его в двери первым и, казалось, удивился, даже встревожился, когда Орамен вытолкнул первым его. (Он-то хотел позаботиться о друге и лишь потом — о себе, считая, что опасность у них за спиной.) А потом эти его слова: «Не меня» — или что-то в этом роде.
Почему? Почему именно эти слова, из которых следовало (возможно), что нападение ожидалось, но жертвой должен был стать не Тоув, а его спутник? (В несчастного только что всадили нож, взрезавший тело до самого сердца. Стоит ли его подозревать лишь потому, что он не закричал «Помогите, убийство!», или «Ах, ваше высочество, вы убили меня!», или тому подобную мелодраматическую дребедень?)
И доктор Джильюс, который вроде бы покончил с собой.
Но почему доктор Джильюс? А если Джильюс...
Орамен покачал головой. Бригадир Брофт посмотрел на него. Пришлось одобрительно улыбнуться в ответ, чтобы тут же снова вернуться к своим мыслям. Нет, предположения заводили слишком далеко.
Хотя все и закончилось благополучно, Орамен понимал теперь, что сначала должен был опробовать кауда. Глупо, что он этого не сделал. Ну увидит кто-нибудь, что принц не ахти какой летун, — невелик позор. В следующий раз он будет благоразумнее, даже с риском подмочить свою репутацию.
Они вышли на платформу, что располагалась посередине между краем и дном ямы, и посмотрели вниз, на объект всеобщего интереса. Черный как ночь куб со стороной в десять метров наклонно лежал в яме не меньше чем тридцатиметрового диаметра, заполненной грязноватой водой. Вдоль ее стенок были сооружены крепи. Куб, казалось, излучал свет. Он был окружен лесами, на которых копошились люди — многие с какими-то горными инструментами. Все это освещалось голубоватыми и оранжевыми вспышками, раздавались шипение и стук паровых молотков — рабочие разными способами пытались проникнуть внутрь куба (если только в него можно было проникнуть) или хотя бы отколоть кусочек. Невзирая на шум и гвалт, сам объект властно притягивал к себе внимание. Часть пришедших с принцем рабочих забралась в подъемник, укрепленный на платформе, и ждала, когда их спустят вниз.
— Все сопротивляется! — сказал Брофт, покачав головой, и оперся на импровизированные перила.
Насос замолк, и Орамен услышал, как кто-то выругался. Словно в знак солидарности с насосом, ближайшая к ним лампа на стене вырубки мигнула и погасла.
— Никак не удается проникнуть внутрь этих штук, — проговорил Брофт, повернувшись. Он чертыхнулся на погасшую лампу, посмотрел на одного из людей с фонарем и жестом велел ему пойти и посмотреть, что произошло. — Хотя, может быть, стоит извлечь его целиком. Братия оставила бы его гнить здесь — хотя нет, если бы он мог, то уже давно бы сгнил. Но при наших новых и, я бы сказал, более просвещенных правителях, ваше высочество, мы можем предложить этот объект третьим лицам, иными словами... Что?
Человек с фонарем прошептал что-то на ухо бригадиру, который цокнул языком и сам отправился исследовать погасший прибор. Несколько мгновений в вырубке было довольно тихо — самым громким звуком оставался скрип подъемника, спускавшего вниз первую группу рабочих. Даже Воллирд, похоже, перестал кашлять.
Орамен вдруг понял, что уже некоторое время не слышит кашля рыцаря. Его внезапно охватило дурное предчувствие.
— Похоже, — услышал он Брофта, — это провод для взрывных работ, но откуда? Сегодня взрывных работ не планируется. Это просто смешно.
Орамен повернулся и увидел, как бригадир тащит провод, сплетенный с другими проводами, проложенными вдоль стены, между световыми приборами. Провод шел вниз и исчезал под деревянным настилом у них под ногами. Другой его конец уходил в туннель, по которому они только что пришли. Воллирда и Баэрта на платформе не было.
Принца одновременно бросило в жар и в холод. Да нет, это глупость какая-то, не может быть! Реагировать непроизвольно — так, как подсказывал инстинкт, — означало выставить себя в глупом свете. Принц должен вести себя величественно, спокойно, мужественно...
Но с другой стороны, о чем он думал только что? Он сошел с ума? Ведь он же принял решение всего несколько минут назад.
Имей мужество выставить себя в глупом свете...
Орамен развернулся, взял Дроффо за плечо и силой развернул его лицом к штольне.
— Идем, — сказал он, подталкивая Дроффо вперед, и начал протискиваться через группу рабочих, ждавших спуска, — Прошу прощения, прошу прощения, позвольте, прошу прощения, спасибо, прошу прощения, — спокойно говорил он.
— Ваше высочество? — услышал он голос Брофта.
Дроффо неохотно волочил ноги.
— Принц, — сказал он, когда они добрались до входа в штольню. И здесь — ни Воллирда, ни Баэрта.
— Беги, — вполголоса сказал Орамен, — Приказываю — беги. Быстрее. — Он повернулся к людям на платформе и закричал: — БЕГИТЕ! БЕГИТЕ ОТСЮДА!
Подтолкнув ничего не понимающего Дроффо, Орамен опрометью бросился мимо него вверх по штольне. Деревянные доски гулко откликались и сотрясались под ногами. Несколько мгновений спустя он услышал у себя за спиной стук каблуков Дроффо — то ли граф тоже почуял опасность, то ли, увидев бегущего Орамена, решил, что должен быть рядом с принцем.
«Как медленно мы бежим по сравнению со своими мыслями», — подумал Орамен. Вряд ли он мог бежать быстрее — ноги работали как поршни, руки двигались в такт бегу, легкие затягивали воздух, все действовало инстинктивно, и улучшить что-либо силой воли было невозможно. Но он чувствовал себя обманутым из-за того, что бешено работающий мозг никак не может внести свой вклад в усилия мускулов. Конечно, не исключено, что усилия эти напрасны. С точки зрения логики так и должно быть.
Он был слишком доверчивым. Даже наивным. За подобную слабость приходится платить. Иногда слабость сходила с рук, и ты избегал наказания — например, в тот день, когда заплатить пришлось Тоуву во дворе таверны (и возможно, Тоув заплатил справедливо). Но делать это все время невозможно. Такое не удавалось никому. Настал день, когда ему придется заплатить.
Выставить себя в глупом свете. Орамен беспокоился, как бы не выставить себя в глупом свете, слишком бурно реагируя на реальную (а может, и вымышленную) угрозу. Но куда глупее было бы не замечать симптомов, идти по бурному, полному насилия миру с широко раскрытыми глазами наивного, доверчивого ребенка, принимая лицемерие и зло за невинность и порядочность.
«Нужно было дернуть за этот провод, — подумал он, — Попытаться вытащить его. Идиот, эгоистичный идиот. Вместе мы могли бы...»
Взрыв начался грязно-желтым облаком света, за которым почти сразу последовал удар страшной силы — такой, словно боевое животное лягнуло Орамена в спину обеими ногами. Его подбросило вверх, перевернуло в воздухе, швырнуло вдоль по штольне, так что возникло впечатление, будто он падает в уходящую вниз шахту. Долгое мгновение он находился в вертикальном положении, маша руками и ногами, а потом внезапно упал; конечности, плечи, спина, голова, поясница ударились обо все окружающие поверхности в мгновенной какофонии боли, словно его одновременно пнул десяток ног.

* * *

Он моргнул, увидев прямо над собой грубые доски потолка. Его нос был прижат к ним. Наверное, его раздавило. Может, это гроб. В ушах звенело. Где он был до этого? Никак не вспомнить. В голове стоял безумный звон, а в воздухе пахло бедой.
Он перевернулся, застонав, — поломанное, поцарапанное тело протестовало. Теперь он видел настоящий потолок, потому что лежал на спине и под ним был пол. Видимо, это часть дворца, в которой он раньше не бывал. А куда делся Фантиль?
На стене мигали тусклые желтые лампы, подвешенные на провисающих проводах. Провода что-то значили. Он что-то делал с ними. И должен продолжать это делать. Что именно? Он ощутил вкус крови во рту, поднес руку к лицу — что-то липкое; затем скосил взгляд на ладонь, приподняв голову над полом и преодолевая боль в протестующих мышцах. Ладонь была совсем черной. Он оперся о пол, приподнялся и посмотрел вдоль коридора. Там тоже царила чернота. У досок потолка, концы которых отошли или свисали, полз дым, пар или что-то еще, постепенно затмевая удаляющиеся огни.
Кто-то лежал на боку. Похоже, что...
Дроффо. Граф Дроффо. Он-то что здесь делает? Это облако дыма всплывало к потолку прямо над ним. Дроффо лишился части одежды. Вид у него был довольно потрепанный. И еще Дроффо не двигался.
Осознание, память обрушились на него, словно обвалился потолок, — а это, подумал он, как раз и может произойти. Он с трудом поднялся на колени, потом встал на ноги и закашлялся. «Ну, хоть кашлять еще могу, — подумал он, — еще могу». Он слышал кашель внутри головы, но не через уши, в которых по-прежнему стоял звон.
Он поплелся по туннелю к Дроффо. Одежда на нем самом была ничуть не лучше, чем на юном графе, — разодранное тряпье. Приходилось наклонять голову, чтобы не глотать темный дым, все еще плывший по штольне. Он потряс Дроффо, но тот не пошевелился. Лицо графа было бледным, из носа сочилась кровь. Дым опускался все ниже и ниже. Орамен нагнулся, взял Дроффо под мышки и потащил по деревянному настилу.
Выяснилось, что это непросто. Все болело. Даже кашель причинял боль. Хоть бы Дроффо пришел в себя — и поскорее вернулся слух. Дым поднимался снизу тихими, темными клубами и, казалось, снова догонял его. Не лучше ли бросить Дроффо, а самому бежать, спасаться? Если он это сделает и спасется, а Дроффо погибнет, то в этом есть свой резон. Если он это сделает и оба останутся в живых, то такой поступок будет неправильным. Все ведь очень просто. Он решил пока что тащить Дроффо. Потом он взвесит еще раз — не бросить ли юного графа, если видеть и дышать станет совсем невозможно. Спина сильно болела.
Ему показалось, что ноги ощутили какую-то вибрацию, — но подвел звон в ушах. К тому времени, когда он понял, что вибрация может быть шагами, оказалось слишком поздно. «Приходится платить», — успел подумать он.
Потом чья-то грубая ладонь легла ему на нос, рот, подбородок, и он ощутил страшный удар по спине. Возможно, кто-то прокричал затем проклятие.
Он обнаружил, что бросил Дроффо, и вывернулся из рук нападавшего, тем более что хватка того, казалось, ослабла. Повернувшись, он увидел Баэрта — тот стоял с ошеломленным видом, держа в руке сломанный длинный нож. Клинок, распавшийся надвое, лежал на деревянном настиле. «Вот так беспечность», — подумал Орамен, завел руку за спину, через остатки разодранной одежды нащупал пистолет, на который пришелся удар, и вытащил его.
— Вот обо что ты сломал нож! — крикнул он Баэрту, взмахнул пистолетом и выстрелил в рыцаря.
Три раза нажимал он на крючок, даже после того, как Баэрт упал, чтобы уж наверняка, и еще раз — через дернувшееся веко, чтобы уж не оставалось никаких сомнений. У Баэрта ведь тоже был пистолет — рука убитого лежала на его рукояти. Что ж, нужно было с пистолета и начинать. Орамен порадовался звону в ушах — он не слышал звука четырех выстрелов в тесном пространстве. Это наверняка было бы больно.
Он вернулся к Дроффо, который уже шевелился.
— Постарайся встать, Дрофф! — прокричал Орамен и поднял парня, засунув ему руку под мышку.
Теперь они шли бок о бок и видели, что там впереди, теперь эти сучьи убийцы с длинными ножами уже не застанут их врасплох. Дроффо, казалось, силился что-то сказать, но Орамен пока еще ничего не слышал. Туннель впереди выглядел длинным и полным какого-то тумана — но только тумана.
Наконец в туннеле показались люди, и он не стал в них стрелять: обычные рабочие и несколько охранников. Они помогли Орамену и Дроффо выйти наружу.
Они сели, а потом легли в маленьком лагере у входа в штольню. В темноте подземелья виднелось множество огоньков. Орамену показалось, что он слышит (приглушенно, словно в ушах стояла вода) чей-то быстро удаляющийся топот.

* * *

— Ах вы бедный, ваше высочество! Посмотрите только на себя! Ах, какой вы несчастный, ваше высочество! Настоящая промокательная бумага! — Негюст Пуибив помогал сиделке Орамена одевать принца. Он был потрясен количеством синяков и царапин на теле своего хозяина. — Прямо защитная окраска, ваше высочество, клянусь. Я видел такие грузовики и всякие военные штуки — но ваша бедная кожа расписана куда красочнее!
— Не красочнее, чем твои сравнения, Негюст, — сказал Орамен, застонав от боли, когда сиделка подняла его руку, а слуга натянул на нее рукав нижней рубашки.
В ушах все еще звенело. Слышал Орамен теперь довольно неплохо, но звон, хотя и стал тише, до конца не исчез, и доктора не обещали, что он пройдет целиком. Видимо, единственное серьезное повреждение — можно сказать, легко отделался. У Дроффо была сломана рука и порвана перепонка в одном ухе, которым он больше не слышал. Доктора считали, что рука у него срастется; в больницах Колонии был накоплен большой опыт лечения разнообразных травм.
Орамен почти все время находился среди врачей. В какой-то момент он думал, что группа сарлских врачей начнет выяснять отношения на кулаках со своими делдейнскими коллегами. Те и другие никак не могли прийти к общему мнению: что делать с обширными синяками и царапинами? Интересно, думал Орамен, может, они просто хотят на законном основании утверждать, что лечили самого принца?
Приехал генерал Фойз и вежливо пожелал принцу выздоровления. Правда, у Орамена создалось отчетливое впечатление, что генерал смотрит на него как на вышедшее из строя и подлежащее списанию снаряжение. Поатас послал ему записку со словами сочувствия, к счастью, сообщая, что занят важными и срочными делами — в немалой степени связанными с очисткой частично обрушившейся выработки.
Орамен отпустил сиделку — чопорную женщину средних лет, грозную на вид — и тогда уже со стонами и гримасами позволил Негюсту одеть себя. Когда с этим было почти покончено, Орамен, в официальном облачении, готовый к своему первому публичному появлению через три дня после взрыва, вытащил свой церемониальный меч и попросил Непоста обследовать его кончик, держа его на уровне глаз слуги, почти касаясь его носа. От этого усилия рука Орамена застонала от боли.
Негюст был само недоумение. К тому же он выглядел немного комично, когда скосил глаза на кончик меча в такой близости от своего лица.
— Чего я ищу, ваше высочество?
— Вот об этом я тебя и спрашиваю, Негюст, — тихо сказал Орамен. — Чего ты ищешь?
— Ваше высочество?
Негюст с крайне недоуменным видом начал поднимать правую руку, чтобы прикоснуться к кончику меча.
— Оставь его! — резко сказал Орамен. Негюст опустил руку. — Тебя в самом деле так сильно укачивает в воздухе?
— Ваше высочество?
На лбу Непоста собрались морщины, словно то был не лоб, а вспаханное поле. «Такие глубокие, — подумал Орамен, — завязнуть можно».
— Ты очень вовремя отсутствовал, парень, когда все мои близкие были обречены на смерть.
— Ваше высочество? — снова сказал Негюст с таким лицом, будто собирался заплакать.
— Прекрати твердить «ваше высочество», — мягко сказал Орамен, — или, клянусь, я воткну меч в один из твоих идиотских глаз.
— Ваше высочество, да я недавно харчей накидал при одном только виде этой летающей твари! Клянусь вам! Спросите кого угодно! Я не желаю вам зла, ваше высочество! Вы не можете меня подозревать, не можете, ваше высочество! — Негюст был потрясен, ошарашен. — О господи! — слабым голосом произнес он и осел, соскользнул по стене, тяжело ударившись задом о пол вагона, колени его разошлись в разные стороны; Орамен опустил кончик меча, чтобы тот по-прежнему почти упирался в нос парня, — Ах, ваше высочество! — Негюст закрыл лицо руками и зарыдал. — Ах, ваше высочество, убейте меня, если вам так хочется. Лучше уж умереть, чтобы доказать мою невиновность, чем жить без вас свободным человеком, но быть обвиненным, пусть даже всего лишь в вашем сердце. Ногу за волосок. Я поклялся в этом господину Фантилю, когда он говорил мне, что я должен защищать вас до последнего дыхания и быть вашим самым преданным слугой. Да я предпочту отдать руку или ногу, чтобы с вас не упал ни один волосок!
Принц с решительным и безучастным выражением, сквозь звон в ушах, слушал лепет Негюста, приглушенный из-за ладоней на лице, и глядел на рыдающего слугу. Наконец Орамен сунул меч в ножны — это движение тоже отдалось болью, хотя и терпимой, — потом наклонился, взял Негюста за руку, влажную и горячую от слез, потянул вверх, поднимая парня на ноги, и улыбнулся ему. От рыданий лицо Негюста покраснело, глаза распухли. Он вытер нос рукавом и громко шмыгнул, а когда моргнул, крохотные капельки влаги упали с век.
— Успокойся, Негюст, — сказал Орамен, легонько похлопывая его по плечу. — Ты — моя защита и моя совесть в этом деле. Я отравлен слишком поздно открывшимся заговором против меня. Мне сделали запоздалую прививку против предательства, и у меня случилось осложнение — приступ подозрительности: каждое лицо рядом со мной внушает мне сомнения, а в каждой руке, даже протянутой с намерением помочь, мерещится нож. Но вот тебе моя рука. Прими извинения. Я был несправедлив к тебе — считай, что тем самым ты тоже пострадал от взрыва. Мы заражаем самых близких нам людей, когда они заботятся о нас, при этом не желая им зла.
Негюст проглотил слюну, снова шмыгнул носом, вытер ладонь о штаны и взял протянутую Ораменом руку.
— Ваше высочество, я клянусь...
— Помолчи, Негюст. Больше ничего не надо говорить. Побалуй меня тишиной. Поверь, она мне очень нужна. — Он повел плечами, чувствуя, как все кости противятся этому движению, и сжал зубы. — Скажи, как я выгляжу.
Негюст шмыгнул носом. Робкая улыбка озарила его лицо.
— Очень хорошо, ваше высочество. Просто шикарно, я бы сказал.
— Тогда идем. Настало время показать мое бедное лицо людям.

* * *

После взрыва Воллирд тоже бросился было в штольню, сжимая карабин, но потом вернулся. Его окликнул кто-то из местного начальства, и Воллирд, застрелив его, пустился в подплощадную темноту, преследуемый руководителем взрывных работ на раскопках. Впрочем, возможно, рыцарь взял его в заложники — сообщения расходились. Позднее взрывника нашли неподалеку, тоже застреленного.
В живых после взрыва и пожара в конце штольни (сильно пострадавшей и частично обрушившейся) остались немногие. Раскопки вокруг черного куба — который счастливым образом, похоже, остался цел — пришлось надолго отложить. Поатас, казалось, винил во всем Орамена.

* * *

Орамен собрал двор в самом большом из шатров, позвав всех, о ком вспомнил. Был здесь и ворчащий Поатас, раздраженный из-за вынужденного отсутствия на раскопках. Но он получил распоряжение прибыть вместе с остальными и явно считал, что неразумно противиться приказу принца, только что избежавшего гибели.
— Прошу понять, что я не обвиняю тила Лоэспа, — сказал Орамен в конце своей речи. — Я обвиняю тех, кто имеет доступ к его ушам и полагает, что знает о его тайных желаниях. Если Мертис тил Лоэсп и виновен в чем-то, то лишь в том, что не сумел разглядеть в своем окружении людей, не столь достойных и не столь преданных власти закона и всеобщему благу, как он сам. На меня велась самая подлая охота, и мне пришлось убить не одного, а трех человек, только чтобы защитить свою жизнь. Благодаря везению или провидению я избежал участи, которую прочили мне эти негодяи, но вместо меня пострадали непричастные ни к чему люди.
Орамен помолчал, опустив взгляд, дважды тяжело вздохнул и прикусил губу, прежде чем снова поднять глаза. Если присутствующие решат, что он с трудом подавляет рыдания, — что ж, пускай.
— Не прошло и сезона, как я потерял своего лучшего друга в Пурле, при свете дня. Всего четыре дня назад здесь, в темноте шахты, погибло пятьдесят добрых людей. Я прошу прощения у их теней и у выживших за то, что позволил своей молодой доверчивости ослепить меня и не разглядел ненависти, которая мне угрожала.
Орамен возвысил голос. Он чувствовал усталость и боль, в ушах по-прежнему звенело, но он был исполнен решимости не подавать виду.
— Все, что я могу предложить им взамен прощения, на которое надеюсь, — это поклясться, что отныне буду начеку и не стану подвергать опасности окружающих. — Орамен замолчал и оглядел собравшихся. Генерал Фойз и прочие начальствующие лица, назначенные тилом Лоэспом, были обеспокоены происходящим. — И поэтому я прошу всех вас сделаться моими часовыми. Я официально учреждаю стражу из самых надежных ветеранов, присутствующих здесь, чтобы они добросовестно защищали меня и таким образом обеспечили законное преемство власти. Но я прошу всех вас делать что-нибудь посильное для обеспечения моей безопасности и достижения нашей цели. Кроме того, я отправил гонца к фельдмаршалу Уэрреберу, чтобы сообщить о покушении на меня, с просьбой проявить всегдашнюю преданность и выслать сюда отряд отборных войск для защиты всех нас... Вы заняты важнейшей работой. Я поздно прибыл к месту этого великого начинания, но оно стало частью меня, так же как частью вас. И я прекрасно понимаю, что это за привилегия — оказаться здесь в тот момент, когда раскопки приближаются к своему зениту. Я и не думаю учить вас работать. Джерфин Поатас лучше меня знает, что делать; вы лучше всех знаете, как это делать. Я только прошу вас — проявляйте бдительность, ради нашего блага. Клянусь МирБогом, мы здесь делаем великое дело, какого больше никогда не будет в истории Сурсамена!
Он наклонил голову, словно в знак приветствия, а потом, когда не успел еще сесть и когда в глотках присутствующих еще только начал формироваться далекий намек на звук — пока неопределимый, — Негюст Пуибив, сидевший сбоку от возвышения, вскочил на ноги и заорал во все горло:
— Спаси МирБог нашего доброго принца-регента Орамена!
— Да здравствует принц-регент Орамен! — закричали нестройно и громогласно все или почти все.
Орамен в лучшем случае ждал негромких, скупых проявлений уважения, а в худшем — раздраженной тревоги и враждебного недоумения. Поэтому он был искренне удивлен. Пришлось снова глотать слезы.
Он остался стоять и первым увидел, как в шатер вбежал гонец, неуверенно остановился — на мгновение явно обескураженный шумом, — потом собрался с духом и бросился к Поатасу, который наклонил голову, выслушивая послание, что было не так-то просто за непрестанными радостными криками. Наконец он заковылял со своей палкой к возвышению. Охранники в первом ряду — ветераны сарлской армии — встали на его пути, но потом оглянулись на Орамена. Тот кивнул Поатасу и сам пошел навстречу ему, чтобы узнать новость. Вскоре принц зашагал обратно, воздев обе руки.
— Господа, все к своим делам! Объект под площадью, объект, которому мы отдаем всю нашу энергию, артефакт, пролежавший там, вероятно, миллионы лет, проявил признаки жизни! Я приказываю, я прошу вас: за работу!

25. УРОВНИ

«Человеческий фактор» начал свою жизнь как довольно узкий трехмерный корабль дельтавидной формы, похожий на изящно заостренную пирамиду. Будучи преобразован в суперлифтер — тот же буксир, но с благородным названием, — он приобрел некоторую брутальность. Триста метров в длину, прямоугольного сечения, с плоскими боками — от прежней изящной формы почти ничего не осталось.
Корабль не был озабочен эстетическими соображениями как тогда, так и теперь. Лепестки его полевого комплекса — вроде многослойных кружев на вечернем платье — придавали кораблю некоторую красоту, если задаться целью ее обнаружить, а наружная поверхность корпуса могла менять цвет или фактуру и нести любой рисунок.
Но все это не имело отношения к делу; внесенные модификации сделали корабль мощным, сделали его быстрым. И случилось это еще до его приглашения в Особые Обстоятельства.
Он промчался по гиперпространству в сторону звезды Мезерифина под чуть ли не прямым углом атаки, отклонившись только для того, чтобы свести опасность обнаружения к минимуму. Сняв людей и собственного аватоида с шаттла без всяких происшествий, он совершил головокружительный разворот и направился назад к Сурсамену в малоприятном режиме — скорость превышала максимально разрешенную. Он чувствовал, как в двигателях накапливаются неисправности, — так спортсмен чувствует развивающуюся судорогу или трещинку в голени. Но при этом корабль знал, что доставит небольшой груз людей на Сурсамен с максимальной — не переходя грани разумного — быстротой.
После переговоров с Анаплиан они сошлись на том, что двигатели корабля будут работать с однопроцентным риском полного разрушения, что на час приблизит расчетное время прибытия. Правда, и такая пропорция — один к ста двадцати восьми — казалась кораблю слишком высокой. Поэтому он солгал, несколько преуменьшив свои рабочие параметры: экономия времени была реальной, но вероятность разрушения — меньше, чем один к ста пятидесяти. Когда ты, будучи древним модифицированным кораблем, сам проводишь собственную одноразовую настройку, в этом есть свои плюсы.
В одной из двух тесноватых гостиных — все, что допускали скромные размеры корабля, — аватоид Хиппинс рассказывал агенту ОО Анаплиан об ограничениях, которые кораблю придется соблюдать на Сурсамене. Но он все еще очень надеялся, что обойдется без посадки.
— Это гиперсфера. Вернее, ряд из шестнадцати гиперсфер, — объяснял Хиппинс. — Четырехмерное пространство. Мне войти в него не проще, чем обычному кораблю, не рассчитанному на переход в гиперсферы. Я даже не могу снять дополнительную тягу с Решетки, потому что меня отключат и от нее. Вы разве не знали? — недоуменно спросил аватоид. — В этом и состоит преимущество пустотелов: так генерируется тепло, так достигается непрозрачность.
— Я знаю, что пустотелы четырехмерны, — сказала, нахмурившись, Анаплиан.
Она узнала об этом много времени спустя после отъезда с Сурсамена. Но даже если бы это стало ей известно еще на Сурсамене, что с того? Факт, не имеющий последствий. Если ты жил на пустотеле, то принимал его таким, каким он тебе представлялся, — это же касалось жизни на твердой планете, или внутри аквамира, или на газовом гиганте. Пустотелы имели очень глубокий и обширный четырехмерный компонент, и разница осознавалась лишь после объяснений, что такое четырехмерность и что она дает: доступ в гиперпространство в двух удобных направлениях; контакт с энергетическими Решетками, разделяющими вселенные, чтобы корабли могли пользоваться своими расчудесными свойствами; волшебная легкость перемещения предметов в гиперпространство и обратно в трехмерный мир через твердое тело любой толщины.
К таким способностям быстро привыкаешь. В некотором смысле, чем более необъяснимыми и сверхъестественными казались эти явления до наступления полной ясности, тем меньше ты задумывался о них впоследствии. Сначала ты отвергал саму эту возможность — что за нелепица! — а потом принимал все без рассуждений, так как от серьезных размышлений на эти темы могла съехать крыша.
— Но вот чего я не понимала: того, что четырехмерность закрывает их для кораблей, — сказала Анаплиан.
— Не закрывает, — сказал Хиппинс. — Я могу проникнуть внутрь легко, как и любое трехмерное тело такого размера. Но я не способен двигаться в дополнительном четвертом измерении, к которому я привычен и для которого создан. И не могу использовать главные двигатели.
— Так вы предпочитаете остаться на орбите?
— Именно.
— А как насчет телепортации?
— Та же проблема. Снаружи я могу телепортироваться в открытые окончания Башен. Это возможно и в зоне прямой видимости в пределах одного уровня, если мне удастся попасть внутрь. Но больше ничего. И конечно, оказавшись внутри, я не смогу телепортироваться назад.
— Но телепортировать предметы на малые расстояния вы можете?
— Да.
Анаплиан нахмурилась.
— А если бы вы все же попытались телепортироваться в четырехмерное пространство?
— Произойдет нечто вроде взрыва антивещества.
— Правда?
— Абсолютная. Такое делать не рекомендуется. Не хочется погубить пустотел.
— Ну, его не так-то просто погубить.
— Учитывая его четырехмерную структуру — не так уж трудно. Инструкция по управлению пустотелами гласит, что внутри их можно, не нарушая гарантии, использовать термоядерное оружие, пока вы не затрагиваете вторичную структуру. В любом случае внутренние звезды представляют собой термоядерные бомбы с некоторым количеством экзотической материи, и самые старые из них вот уже многие миллионы лет пытаются прожечь свод своего уровня. Так или иначе, оружие с содержанием антивещества внутри пустотелов запрещено, а телепортация в неверном месте будет иметь практически тот же эффект. Если вдруг мне придется телепортироваться, я буду делать это очень-очень осторожно.
— Антивещество запрещено полностью? — обеспокоенно спросила Анаплиан. — Большая часть высокотехнологичных устройств, с которыми я работаю, использует реакторы и аккумуляторы на антивеществе. — Она скорчила гримасу и поскребла спину и шею. — Даже у меня в голове.
— Теоретически если это не оружие, то не запрещено. Но на практике... Я бы не стал это афишировать.
— Хорошо, — Анаплиан вздохнула. — Ваши поля будут работать?
— Да. На внутренней энергии. А потому не полностью.
— И если возникнет нужда, вы сможете спуститься.
— Смогу, — подтвердил корабль устами Хиппинса, голос которого звучал страдальчески. — Я готовлюсь переконфигурировать двигатель и прочие устройства под массу реакции.
— Массу реакции? — скептически переспросила Джан Серий.
— Чтобы использовать в крайне устарелом термоядерном приводе, который я тоже сооружаю, — сказал Хиппинс, смущенно вздохнув. Он и сам казался переконфигурированным, с каждым днем становясь длиннее и стройнее.
— Боже мой, — сказала Анаплиан, услышав грусть в его голосе.
— Да, — произнес аватоид корабля с явным отвращением. — Я готовлюсь превратиться в ракету.

* * *

— Ваше высочество, про вас рассказывают ужасные вещи... Правда, говорят о вас все реже и реже.
— Спасибо, Холс. Меня, однако, совершенно не волнует, насколько пострадает моя репутация стараниями без пяти минут узурпатора тила Лоэспа, — солгал Фербин. — Для меня важна лишь судьба нашего дома и моего брата.
— И все же, ваше высочество... — Холс глядел на парившую перед ним картинку. Фербин сидел рядом, разглядывая другую голограмму. Холс покачал головой. — Вас изобразили настоящим пройдохой. — Он присвистнул, глядя на что-то на экране. — Вот теперь я точно знаю, что вы никогда этого не делали.
— Холс, — резко сказал Фербин. — мой брат жив, а тил Лоэсп безнаказанно путешествует себе по Девятому! Делдейны полностью сокрушены, армия частично расформирована, Безымянный Город обнажился больше чем наполовину, и, как сообщается, вокруг Сурсамена собираются окты. Это куда как важнее, ты согласен?
— Конечно, согласен, ваше высочество.
— Вот и читай об этом, а не изучай слухи, распространяемые врагами.
— Как скажете, ваше высочество.
Они поглощали материалы о Сурсамене и Восьмом (а теперь и Девятом) на октских, нарисцинских и мортанвельдских каналах новостей: комментарии людей, искусственных разумов и неких организаций Культуры, видимо неофициальных, но тем не менее уважаемых. Все это с похвальной лаконичностью и четкостью было переведено на сарлский. Фербин не знал, чувствовать ли себя польщенным, оттого что им уделяют столько внимания, или оскорбленным, оттого что за ними шпионят. Он тщетно искал (вернее, попросил корабль поискать — с нулевым эффектом) записи того, что случилось с отцом, как советовал Ксайд Хирлис. Джан Серий сказала, что таких записей, похоже, нет, но Фербин все же пожелал проверить.
— Все это в высшей степени интересно, — согласился Фербин, распрямляясь в своем чрезмерно удобном стуле. Они сидели во второй гостиной — путешествие продолжалось уже в течение одного короткого сна и половины дня. — Интересно, каковы последние сведения о кораблях октов?
Тут Фербин замер, ибо случайно наткнулся на очередной злобный шарж, утрировавший его похождения.
— Что вы хотите узнать? — раздался внезапно голос корабля.
Холс даже вскочил. Фербин взял себя в руки.
— Корабли октов, — сказал он. — Они действительно там, вокруг Сурсамена?
— Нам это неизвестно, — признался корабль.
— А мортанвельдам сообщили, что окты, возможно, стягивают туда свои силы?
— Было решено сообщить им об этом вскоре после нашего прибытия.
— Ясно, — Фербин понимающе кивнул.
— И как скоро? — спросил Холс.
Корабль помедлил, словно задумавшись.
— Практически сразу же, — сказал он.
— Одновременно с прибытием? — спросил Холс.
— Не совсем.

* * *

— Он умер как воин, и в этом смысле умер хорошо.
Фербин покачал головой.
— Он умер как последний бродяга, Джан Серий, — сказал Фербин. — Как умирали предатели в старину, сломленный и искалеченный, беспомощный в руках негодяев. Он не пожелал бы себе той кончины, что я наблюдал, можешь поверить.
Сестра на несколько мгновений опустила голову.
После первой плотной еды на «Человеческом факторе» они остались вдвоем в гостиной поменьше, устроившись на диванчике в форме синусоиды. Джан Серий снова подняла взгляд.
— И это был сам тил Лоэсп? Я имею в виду...
— Он сделал это своими руками, сестра, — Фербин заглянул в ее глаза. — Он изгнал жизнь из тела отца и доставил ему все мыслимые нравственные страдания — наверное, думал, что физической боли недостаточно. Тил Лоэсп сказал ему, что устроит кровавую баню от его имени и прямо сейчас, на поле боя, и после покорения делдейнов. А потом заявил, что отец совершил это вопреки его, тила Лоэспа, советам, — только ради того, чтобы очернить имя отца! Он глумился над отцом в эти последние мгновения. Сказал, что ставки в игре всегда были крупнее, чем думал отец... Словно тот не превосходил всех дальновидностью!
Джан Серий на мгновение нахмурилась.
— И что, по-твоему, он имел в виду? — спросила она. — Когда говорил, что ставки всегда были крупнее?
Фербин раздраженно хмыкнул.
— По-моему, он хотел унизить нашего отца, говорил, что приходит в голову, чтобы сделать ему больно.
Джан Серий хмыкнула.
Фербин пододвинулся к сестре.
— Он бы хотел, чтобы мы отомстили за него, Джан Серий. Я в этом уверен.
— Я тоже.
— У меня нет никаких иллюзий, сестра. Я знаю, что из нас двоих ты сильнее. Но ты сможешь это сделать? Захочешь?
— Что? Убить Мертиса тила Лоэспа?
Фербин вцепился в ее руку.
— Да!
— Нет. — Она покачала головой, вытащила свою руку из его. — Я могу его найти, пленить, доставить, но отправление правосудия — не моя прерогатива. Пусть он испытает на себе унизительные судебные процедуры и презрение со стороны тех, кем когда-то командовал. Потом ты сможешь навечно бросить его в тюрьму или убить, если у нас на родине это по-прежнему принято, но не мне уничтожать его. Таково положение дел, и я буду действовать на этом уровне только от своего имени. Те приказы, что я получила, не имеют к тилу Лоэспу никакого отношения. — Она протянула руку и сжала пальцы брата. — Хауск был сперва королем, а потом уже отцом. Он не был с нами намеренно жесток и, я уверена, по-своему нас любил, но думал он прежде всего о другом. Он не одобрил бы то, что личную вражду и жажду мести ты ставишь выше нужд государства, которое он сделал великим. И он ждал, что его сыновья будут приумножать это величие.
— Ты попытаешься меня остановить, если я решу убить тила Лоэспа? — с горечью спросил Фербин.
Джан Серий похлопала его по руке.
— Только при помощи слов. Но начну я прямо сейчас. Не старайся умертвить его, чтобы улучшить свое настроение. Пусть его судьба, какой бы она ни была, поможет улучшить твое королевство.
— Я никогда не хотел, чтобы это королевство было моим, — сказал Фербин, отвернувшись и глубоко вздохнув.
Анаплиан смотрела на него, изучая его телосложение, выражение лица: как сильно и как мало он изменился! Конечно, Фербин выглядел более зрелым, чем пятнадцать лет назад, но изменился он не так, как она предполагала, — и возможно, лишь совсем недавно, после убийства отца. Он казался более серьезным, менее занятым собой, менее эгоистичным: бывшие удовольствия и устремления отошли на второй план. У Анаплиан создалось впечатление, особенно после короткого разговора с Хубрисом, что в противном случае Холс никогда бы не последовал за Фербином в такую даль, проявляя такую преданность. Что не изменилось, так это его нежелание быть королем.
Интересно, подумала Анаплиан, а сильно ли, на его взгляд, изменилась она? Но потом поняла, что тут нельзя провести параллелей. Все ее воспоминания о детстве и ранней юности оставались при ней, она в общем была похожа на ту девочку, что некогда покинула Сурсамен, и в разговоре могла напоминать себя прежнюю. Но во всех прочих отношениях она стала совсем другим человеком.
С помощью своего неврального кружева Анаплиан прослушала диалог между системами «Человеческого фактора», быстро оценила объем пространства перед мчащимся кораблем, ознакомилась с последними сурсаменскими, а потом и остальными новостями, обменялась виртуальным рукопожатием с Турындой Ксассом, помалкивавшим в ее каюте, и принялась внимательно изучать брата — прослушала его сердце, измерила проводимость кожи, кровяное давление, усредненную внутреннюю температуру и ее распределение, оценила состояние чуть напряженных, туговатых мускулов. Фербин скрежетал зубами, хотя, скорее всего, безотчетно.
Надо было вывести Фербина из мрачного — по всем признакам — настроения, хотя Анаплиан и не была уверена, что расположена к этому. Она секретировала веселин — и стала расположена.

* * *

— А генеральный директор Шоум все еще на Сурсамене? — спросила Анаплиан.
— Нет, — ответил Хиппинс. — Убыла сорок с небольшим дней назад. Продолжает инспекцию мортанвельдских владений и протекторатов в Малом Столбе.
— Но мы сможем связаться с ней, когда окажемся там?
— Несомненно. Сейчас она летит на корабле Раздвоенный категории четыре «При первом свидании с Джириит» между Азулиусом Четвертым и Грахи и должна прибыть на Грахи через четырнадцать часов после нашей остановки на Сурсамене. Без экстренного торможения, — насмешливо добавил Хиппинс.
За последний день аватоид изменился еще сильнее и теперь играл мускулами. Он все еще казался малорослым по сравнению с сарлами, но выглядел более поджарым и спортивным, чем несколькими днями ранее, когда сарлы впервые увидели его. Даже его светлые волосы были подстрижены по-деловому, как у Джан Серий.
Центральный голографический дисплей, у которого они сидели, развернулся, показывая местоположение корабля Шоум, потом неторопливо повернулся назад; Холс вспомнил дисплей на отвратительной планете Бултмаас и лицо Ксайда Хирлиса, подсвеченное снизу. Дисплей плохо передавал цвета — все звезды были белыми. Сурсамен оказался чуть помаргивающей красной точкой неподалеку от своей звезды — Мезерифины. «Человеческий фактор» был мерцающей синеватой точкой, совсем крошечной, за которой тянулся затухающий кильватерный след. С помощью цветового кода показывалось и местонахождение других больших кораблей, если оно было известно. Корабли мортанвельдов имели зеленую окраску. Синим были обозначены корабли октов; вокруг Сурсамена наблюдался синеватый ореол, говоривший о возможном присутствии октских кораблей.
Джан Серий посмотрела на Фербина.
— Думаешь, Шоум облегчит твое попадание на Восьмой, если у нас возникнут какие-то проблемы с нарисцинами или октами?
— Она вошла в наше тяжелое положение, — ответил Фербин. — Именно она устроила нам встречу с Хирлисом, хоть из этого ничего и не вышло. — В голосе Фербина послышалось нескрываемое презрение. — Шоум назвала мои поиски справедливости «романтическими», насколько помню. — Принц посмотрел на сестру и покачал головой. — Пожалуй, она проявила к нам сочувствие, но, вполне вероятно, мимолетное. Тут трудно быть уверенным.
Джан Серий пожала плечами.
— Все же надо держать это в уме, — сказала она.
— Проблем возникнуть не должно, — вступил в разговор Хиппинс. — Если повезет, то системы октов мы легко обойдем, а у нарисцинов это не вызовет беспокойства. Я смогу забросить вас прямо в башню. Может быть, даже в лифт.
— Но это если повезет, как вы говорите, — заметила Анаплиан. — А что, если удача не будет нам улыбаться? — Она вопросительно посмотрела на Хиппинса. — Орамен по-прежнему на Водопаде?
— По последним сведениям — да, — ответил корабль через свой аватоид. — Хотя этой информации не менее восьми дней. Из-за разборок октов с аултридиями связь между уровнями стала ненадежной.
— И насколько серьезны эти... э-э... разборки? — спросила Анаплиан.
— Настолько серьезны, что еще чуть-чуть — и нарисцины вынуждены будут вмешаться. — Аватоид помолчал. — Меня слегка удивляет, что этого еще не произошло.
Анаплиан нахмурилась...
— До стрельбы дошло?
— Нет, — сказал Хиппинс. — Они не должны стрелять внутри башен или вблизи вторичных структур. Разногласия в основном касаются контроля за башнями, использования блокирующих лифтов и дистанционной переконфигурации схем управления дверями.
— Это нам поможет или наоборот?
— Может получиться и так и так. Пока трудно сказать.
Джан Серий выпрямилась в своем кресле.
— Ну что ж, — сказала она. — План следующий: мы вчетвером спускаемся на поверхность Сурсамена. Мы должны попытаться и пройти через все уровни, прежде чем они опомнятся, сообразят, что мы попали в систему Мезерифины слишком быстро, и начнут доискиваться, какой корабль нас туда доставил. — Она кивнула Хиппинсу. — «Человеческий фактор» полагает, что может спустить и внедрить нас в нарисцинскую систему служебных передвижений так, что никто этого не заметит, но нас все равно зафиксируют как аномальный объект. Чтобы предотвратить это, нужно попытаться установить контроль над всей нарисцинской матрицей искусственного разума на Сурсамене. Такой шаг могут счесть началом военных действий. А потому мы должны как можно скорее попасть на уровень Хьенг-жара. На Водопаде, надеюсь, мы найдем Орамена и сообщим о грозящей ему опасности, если он еще не знает о ней. А если получится, сообщим по пути. Мы сделаем все возможное, чтобы его спасти, или хотя бы постараемся чуть больше его обезопасить. Потом можно заняться тилом Лоэспом.
— «Заняться?» — переспросил корабль устами Хиппинса.
Анаплиан спокойно посмотрела на аватоида.
— Заняться — то есть задержать. Взять в плен. Захватить или обеспечить его арест, пока законный суд не решит его судьбу.
— Королевского помилования ожидать не стоит, — ледяным тоном проговорил Фербин.
— А корабль тем временем, — продолжила Джан Серий, — попытается проникнуть в замыслы октов. Нужно проверить, действительно ли все эти отсутствующие корабли собрались вокруг Сурсамена. Хотя, конечно, к тому времени мортанвельды и нарисцины окажутся в курсе наших подозрений касательно октских кораблей и, несомненно, начнут формулировать собственные ответы. Остается надеяться, что эти ответы не будут противоречить решениям «Человеческого фактора». А может, и будут, — Анаплиан посмотрела на Фербина с Холсом. — Если окты в самом деле собрали там боевой кулак, не исключено, что нам с Хиппинсом придется оставить вас одних после первого сообщения об этом. Мне очень жаль, брат, но именно так обстоит дело. Будем надеяться, что этого не случится, но если что — мы оснастим вас всем, чем сумеем.
— Чем же? — спросил Фербин, переводя взгляд с Анаплиан на Хиппинса.
— Знанием, — ответила Джан Серий.
— Это лучшее оружие, — сказал корабль.

* * *

Они материализовались в пустом лифте октов. Двери его только что захлопнулись, и захлопнулись неожиданно для полудремлющего мозга диспетчерского пункта, управлявшего движением по башне. Потом мозг проверил и обнаружил, что закрытие двери вовсе не было неожиданным — соответствующие инструкции, как оказалось, поступили некоторое время назад. Значит, все в порядке. Прошло всего несколько мгновений — и никаких воспоминаний или записей о том, что недавнее закрытие дверей было воспринято поначалу как неожиданное, не осталось. Что ж, даже к лучшему.
Лифт был одним из более чем двадцати подобных устройств, прикрепленных к громадной карусели, висевшей прямо над жерлом башни Пандил-фоа, диаметром в тысячу четыреста метров. Карусель предназначалась для подачи нужного лифта — наподобие патрона в громадном револьвере — в одну из вторичных труб, ведущих к основной башне, которая обеспечивала спуск на любой уровень.
Компьютер диспетчерского пункта, исполнивший ряд команд, был полностью (хотя и ошибочно) уверен, что все его действия получили необходимое разрешение, что карусель в девяноста метрах под ним надлежащим образом переместила лифт из внешнего кольца во внутреннее и кабина оказалась над одной из труб. Кабина была опущена, подготовлена, а потом перехвачена двумя гигантскими, замысловатой конструкции шайбами. Жидкости были спущены и откачаны, вращающиеся шлюзы открыты и закрыты, а кабина скрытно спустилась и повисла в вакууме прямо над темной шахтой глубиной в тысячу четыреста километров и практически пустой. Кабина сообщила, что готова к спуску. Машина диспетчерского пункта дала разрешение. Кабина ослабила сцепление со стенками труб и начала падать под воздействием одной лишь гравитации Сурсамена.
Как Анаплиан и предупреждала Фербина с Холсом, эта часть плана исполнилась без сучка без задоринки. Кратер Оэртен на поверхности Сурсамена окружал воронкообразное устье башни Пандил-фоа и был отделен от него только вторичной структурой. Корабль без всякого труда (сперва проверив несколько тысяч раз свои координаты и осуществив тестовое телепортирование нескольких сотен микроскопических пылинок) поместил их прямо в лифт. Вмешаться в работу компьютерных матриц октов (они едва ли заслуживали названия ИР) для Разума «Человеческого фактора» было плевым делом.

* * *

Они избрали скрытный способ подхода и прибыли к Сурсамену получасом ранее, без всякого шума и (насколько им было известно) незаметно для всех. Приближаясь к планете, «Человеческий фактор» несколько дней моделировал и репетировал тактику с использованием уже имевшихся у него детальных знаний о системах октов и нарисцинов. Теперь он был уверен, что сможет опустить пассажиров прямо в лифт, не высаживая на поверхности. Так и произошло.
Джан Серий все это время наскоро обучала Фербина и Холса некоторым оборонительным и наступательным технологиям Культуры — до того уровня, который, по ее мнению, они могли освоить. Считалось, что наиболее изощренные боевые системы Культуры скорее могли убить неумелого пользователя, чем того, против кого они применялись. Но и оборонительные системы, неспособные вас убить (ведь именно это они и должны были предотвращать), могли напугать до полусмерти, поскольку в случае опасности реагировали быстро и с видимой жесткостью.
Двое сарлов быстро привыкли к своим стандартно-черным скафандрам, гладким, оснащенным огромным числом устройств, приборов и подсистем — о некоторых Фербину и Холсу даже знать было не положено. Лицевая часть разделялась на две — верхнюю и нижнюю, которые по умолчанию были прозрачными, что позволяло наблюдать за выражением лица.
— А если начнется зуд? — спросил Холс у Хиппинса. — У меня начался зуд, когда я надел мортанвельдский скафандр для плавания — нам тогда показывали один из их кораблей. И это было просто невыносимо.
Они стояли на палубе ангара. Там было тесно даже по масштабам ангара, но более обширного пространства на корабле не имелось.
— Никакого зуда не будет, — сказал аватоид. — Скафандр при внутреннем контакте гасит подобные ощущения. Вы будете чувствовать прикосновение, температуру и всякое такое, но не до болевого уровня. Скафандр частично демпфирует зуд и частично защищает от повреждений первого уровня.
— Как умно, — проронил Фербин.
— Это очень умные скафандры, — улыбаясь, сказал Хиппинс.
— Я не слишком уверен, что мне нравится быть спеленатым, сударь, — сказал Холс.
Хиппинс пожал плечами.
— В таком скафандре вы становитесь новой, гибридной сущностью. Полный контроль над своим телом утрачивается, точнее сказать, полная незащищенность, но зато возрастают ваша боеспособность и выживаемость.
Анаплиан с задумчивым видом стояла рядом. Фербин и Холс оказались усердными и внимательными учениками. Правда, Фербин постоянно брюзжал, что-то ему мешало, но что именно — ни он, ни его сестра так и не смогли определить. Наконец корабль предложил оснастить его еще одним видом оружия или таким же, как у его слуги, только более мощным. Проблема решилась. Анаплиан попросила Фербина взять одно из двух гиперскоростных кинетических ружей, обнаруженных на оружейном складе корабля, — то, что поменьше. Сама она взяла ружье побольше. После этого никаких трений не возникало.
На Джан Серий качество скафандров произвело сильное впечатление.
— Очень продвинутые, — сказала она, нахмурившись.
Хиппинс засиял.
— Спасибо.
— Мне кажется, — медленно произнесла Анаплиан, сканируя скафандры при помощи своих вновь обретенных способностей, — корабль должен был иметь эти скафандры на борту. А если он сделал их сам из ничего, то должен обладать доступом к самым изощренным и — позволю заметить — строжайше засекреченным технологиям, известным лишь небольшому, особому подразделению Культуры. И вы знаете, что имя ему — «Особые Обстоятельства».
— Неужели? — весело проговорил Хиппинс. — Как интересно.

* * *

Они плавали над полом кабины. Когда та пошла вниз, вода стала уходить в емкости под полом. Прошло несколько минут — и они уже были в сухом, хотя все еще пахнущем сыростью, почти полусферическом пространстве диаметром пятнадцать метров. Фербин и Холс откинули нижние и верхние лицевые части шлемов.
— Ну вот мы и дома, ваше высочество, — радостно сказал Холс. Он оглядел стены лифта. — Хотя пока и не совсем.
Джан Серий и Хиппинс не стали поднимать козырьки. Одеты они были, как и сарлы, в темные обтягивающие скафандры, каждый из которых, как вполне серьезно заявила Джан Серий, был в несколько раз разумнее, чем вся компьютерная матрица октов на Сурсамене. Кроме странных шишечек и выступов, у каждого из скафандров были небольшие обтекаемые грудные и спинные мешки, а на спине скафандров Хиппинса и Джан Серий — вытянутые трубчатые выступы, которые могли превращаться в нечто удлиненное, темное и стреляющее, хотя язык не поворачивался назвать это ружьями. У Фербина и Холса были штуковины размером с полружья (назывались они ЭОКР и стреляли светом) и до смешного маленькие пистолеты. Фербин надеялся получить что-нибудь более впечатляющее, и его утешили довольно крупным гиперскоростным ружьем.
Скафандры к тому же имели встроенные оборонительные и наступательные системы, явно слишком сложные, чтобы вверять управление ими обычным людям. Фербина это несколько обескуражило, но ему сказали, что делается это ради его же блага. Впрочем, и эти слова не показались ему слишком утешительными.
— В том маловероятном случае, если произойдет серьезный огневой контакт и скафандры решат, что вам угрожает опасность, — сказала Джан Серий двум сарлам, — они возьмут управление на себя. Человеческая реакция отстает от действий высокотехнологичных устройств, а потому прицеливаться, стрелять и уклоняться от огня за вас будут скафандры. — Увидев разочарование на их лицах, Анаплиан пожала плечами. — Так и во всех войнах — месяцы ужасной скуки, разбавленные мгновениями сплошного ужаса. Эти мгновения иногда длятся тысячные доли секунды, и схватка заканчивается прежде, чем ты соображаешь, что она началась.
Холс посмотрел на Фербина и вздохнул.
— Добро пожаловать в будущее, ваше высочество.
Близкий знакомый Джан Серий, автономник Турында Ксасс, был телепортирован вместе со всеми, закрепленный на бедре ее скафандра, — еще одна ромбовидная выпуклость. Сразу же после телепортации он отделился от Анаплиан и парил над всеми, а теперь, когда вода сошла, вроде бы обследовал влажные стены лифта. Холс, прищурившись, внимательно наблюдал за маленькой машиной, поворачивая вслед за ней голову.
Автономник опустился перед ним.
— Могу я что-нибудь для вас сделать, господин Холс? — спросил он.
— Я давно хотел спросить, как штуки вроде вас умудряются парить в воздухе.
— Ну, это совсем легко, — сказал автономник, снова взмывая вверх.
Холс пожал плечами и принялся жевать маленький листик крайла — он упросил «Человеческий фактор» изготовить для него это лакомство.
Джан Серий сидела, скрестив ноги и закрыв глаза, посередине кабины. В обтягивающем черном скафандре — открыто было только лицо — она удивительно напоминала ребенка, несмотря на вполне женственные формы, отмеченные даже Фербином.
— Моя сестра спит? — тихо спросил принц у Хиппинса.
Аватоид, чья фигура стала плотно сбитой, мощной, улыбнулся.
— Просто проверяет системы лифта. Я это уже сделал, но лишний раз не повредит.
— Значит, мы успешно продвигаемся к цели? — спросил Фербин.
Он обратил внимание, что аватоид опустил головную часть своего скафандра, которая теперь свисала на спину наподобие воротника. Фербин сделал то же самое.
— Да, пока успешно.
— Вы все еще корабль или функционируете самостоятельно?
— На время спуска вы можете через меня обращаться непосредственно к кораблю, — сказал Хиппинс.
Джан Серий уже открыла глаза и смотрела на аватоида.
— Они здесь, да? — спросила она.
Хиппинс задумчиво кивнул.
— Отсутствующие корабли октов. Да. Три были обнаружены сразу — они выстроились над вершиной ближайшей ко мне открытой башни. Есть сильные подозрения, что остальные тоже здесь или на пути сюда.
— Но мы продолжаем спуск, — нахмурилась Джан Серий.
Хиппинс кивнул.
— Они здесь, и все. Пока больше ничего не изменилось. Я сейчас передаю сигнал. Полагаю, что мортанвельды и нарисцины очень скоро будут в курсе диспозиции октов. — Он оглядел своих спутников. — Мы продолжаем спуск.

* * *

Спуск продолжился до середины первой секции башни в семи тысячах километров от поверхности, когда лифт замедлился и остановился. Скафандры снова плотно прикрывали всех, автономник опять закрепился на бедре Анаплиан. Воздух из кабины лифта выкачали, дверь беззвучно распахнулась, последний клочок атмосферы рассеялся в вакууме, и все последовали за ним по широкому коридору — громадные тени шествовали впереди. Когда двери кабины закрылись, нормальный свет перестал поступать заблокированно, осталось только призрачное свечение, испускаемое холодными стенами и поверхностями вокруг них. С этого момента корабль больше не контролировал Хиппинса, и аватоид был снова властен над собой, как обычный человек. Фербин все ждал, что либо тот споткнется, либо изменится выражение его лица, но не дождался.
Два ряда плотных двойных дверей последовательно открылись. За ними оказался большой полукруглый проем, выходивший на овальный балкон шириной метров в сорок. Вернулся жесткий, холодный свет и выхватил из темноты несколько небольших удлиненных аппаратов, расположенных в люльках на полу платформы.
Ни стен, ни перил. Взгляд не встречал никаких препятствий на семьсот километров вперед — в темное ничто. Вверху висели крохотные немигающие яркие звезды.
Первый уровень представлял собой ясли семяпарусников. Семяпарусники были одним из самых древних биологических видов в галактике. Одни специалисты говорили, что он существует шесть, а другие — десять миллиардов лет. Не существовало единого мнения и в другом вопросе: развились семяпарусники естественным путем или же были созданы более древней цивилизацией. То ли обладающие самосознанием, то ли нет, они принадлежали к числу величайших бродяг цивилизации, что мигрировали по всей линзе на протяжении миллиардов, триллионов лет: лавировали, неслись, мчались на своих парусах от звезды до звезды, движимые одним лишь солнечным светом.
Объявились и хищники, желающие полакомиться семяпарусниками, интеллектуально ничуть не более развитые, чем их жертвы. Но помимо их, семяпарусников эксплуатировали, преследовали и убивали существа куда более разумные. Хотя находились и другие — те, кто им следовал, поклонялся, был им благодарен. Нынешние времена были благоприятны для семяпарусников — они считались частью большой естественной галактоэкологической системы и полезными существами, а потому цивилизационное сообщество питало признательность к тем, кто им симпатизировал. В данном случае они находились под покровительством нарисцинов, и первый, или водный, уровень пустотелов выделялся под ясли, в которых эти существа могли расти и процветать на стадии вакуумного развития под относительно мягким светом гелиостатиков и гелиодинамиков, прежде чем магнитные корнекатушки зашвыривали их наверх.
Но и после этого семяпарусники нуждались в помощи. Чтобы не дать им удариться о потолок, их собирали в специальные уловители и переносили к одной из немногих открытых башен, откуда вбрасывали в их суровую родную среду — открытый космос.
Фербин и Холс стояли в нескольких метрах от резко обрывающегося края и смотрели вдаль, а Джан Серий и Хиппинс занялись двумя маленькими аппаратами, стоявшими в люльках на широком балконе. Холс протянул руку Фербину, и принц ухватился за нее. Они соблюдали эфирное молчание, но, когда скафандры соприкасались, можно было говорить без риска обнаружения.
— Ничего особенного, правда, ваше высочество?
— Одни звезды, — согласился Фербин.
Они стояли, уставясь в пустоту.
Джан Серий и Хиппинс помахали им, закончив возиться с аппаратами. Над устройствами возвышались темные фонари — изогнутые, словно вырезанные из морских раковин. Фербину и Холсу жестами показали, что нужно садиться. Аппараты были рассчитаны на шестерых нарисцинов, а не двух людей, но скафандры обеспечили максимум комфорта, приняв форму сиденья. За пультом одного из устройств была Джан Серий, другого — Хиппинс. Аппараты бесшумно поднялись над балконом и ринулись прямо в темноту, ускоряясь поначалу с такой скоростью, что у Фербина перехватило дыхание.
Джан Серий прикоснулась пальцем к его колену.
— Ты в порядке, Фербин? — спросила она.
— В полном, спасибо.
— Пока что все идет неплохо, брат. Мы действуем согласно плану.
— Рад это слышать.
Два маленьких аппарата мчались над темной местностью далеко внизу, закладывая плавные виражи вокруг башен. Через полчаса, оставив позади двенадцатую часть уровня, они сбросили скорость и высоту, приближаясь к основанию одной из башен. Фербин был готов выбраться наружу, но аппараты зависли в метре над голой поверхностью перед большим темным эллипсом, начерченным на рифленом основании башни. Некоторое время они сидели молча, потом Фербин прикоснулся к плечу Джан Серий и спросил, чего они ждут. Та, не поворачиваясь, подняла руку ладонью к нему, и в этот момент темный эллипс отошел в сторону, открыв вход в еще более темный туннель. Два аппарата осторожно вплыли внутрь.

* * *

— Этот участок местами опасен, — сказала Джан Серий брату, снова коснувшись его скафандра, когда аппараты устремились вниз по одной из малых труб внутри башни. — Корабль будет глушить все системы на поверхности, чтобы нас не засекли, но с него нельзя отрегулировать все. Те матрицы, что расположены дальше внизу, и даже матрицы отдельных лифтов, возможно, своими крохотными мозгами примут решение послать что-нибудь вверх или сюда, вниз. — Она помолчала, — Но пока все в порядке.
На двух следующих уровнях они без проблем перелетели от одной башни к другой. Первый из этих уровней был территорией вакуумных баскеров, местом обитания нескольких различных типовидов, которые, как и семяпарусники, напрямую поглощали солнечную энергию. В отличие от семяпарусников, они были вполне довольны местом своего обитания и всю жизнь проводили там, а не шлялись по галактике. Смотреть и тут было особенно не на что — разве что на сверкание редких звезд. Еще один перелет в темноте, еще одна башня — и они оказались на абсолютно черном и совершенно пустом вакуумном уровне под баскерами.
— Как ты, брат, по-прежнему в порядке? — спросила Джан Серий.
Ее прикосновение странным образом успокаивало его в непроницаемой темноте и почти полной тишине.
— Скучновато, а так ничего.
— Пообщайся со скафандром. Пусть поиграет тебе музыку или покажет что-нибудь.
Фербин прошептал несколько слов, обращаясь к скафандру, и тут же в его ушах зазвучала успокаивающая музыка.
Наконец они оказались на балконе башни еще одного промежуточного уровня, очень похожего на самый первый, и оставили свои аппараты рядом с люльками, в которых уже стояли несколько машин. Пройдя один коридор, миновав несколько дверей и множество каких-то нечетких очертаний, они оказались у изогнутой стены лифта. Джан Серий и Хиппинс принялись осторожно прикладывать ладони к широкой стене в разных местах, словно искали что-то. Потом Джан Серий подняла руку. Хиппинс отошел от стены. Через мгновение то же сделала Анаплиан, а еще немного спустя в стене появилась дверь, которая поехала вверх. Из проема хлынул мягкий сиреневатый свет, затопивший их сначала по щиколотки, потом по икры, по пояс, по грудь и наконец добравшийся до лиц под шлемами. Тогда они увидели, что перед ними кабина лифта, наполненная чем-то вроде чуть сгущенного сверкающего облака лилового цвета. Они вошли внутрь.
Это было все равно что пройти в комнату, наполненную спертым воздухом, через завесу из патоки. Шлем скафандра обеспечивал видимость: слегка сгущенное облако и вездесущий сиреневатый свет не позволяли видеть невооруженным взглядом дальше своего носа. Джан Серий жестами велела всем встать рядом и положить руки друг другу на плечи.
— Радуйтесь, что вы не чувствуете запаха, — сказала она двум сарлам. — Это лифт аултридиев.
Холс остолбенел.
Фербин чуть не упал в обморок.

* * *

Спуск был протяженным, хотя и относительно быстрым. Лифт спустился по башне мимо уровня кумулоформ, где несколько месяцев назад Фербина и Холса везла по бесконечному океану Удлиненная версия 5 — Зурд; мимо следующего уровня, где пелагические дельтоиды и авианы парили в воздухе над мелким океаном, усеянным солнечными островками; мимо следующего, где кучковались наядные щупальца, прижатые к потолку газом, таким же, как в верхних слоях атмосферы газового гиганта; мимо следующего, где везикуляры — монтианские мегакиты — плавали в богатом минералами метановом океане, немного не доходившем до свода.
Они пролетели и через Восьмой.
Джан Серий показала, что нужно сесть на пол, хотя сама осталась стоять. Ногами или руками, но скафандры по-прежнему соприкасались.
— А вот теперь мы и в самом деле пролетаем мимо дома, ваше высочество, — сказал Холс Фербину, когда Джан Серий сообщила об этом.
Фербин услышал его голос сквозь очень громкую, однако успокаивающую музыку, которую все наигрывал скафандр. Он еще раньше закрыл глаза, но по-прежнему видел невыразимое сиреневатое сияние и тогда попросил скафандр заблокировать этот свет. Фербина передергивало от отвращения при одной мысли о мерзком сиреневатом веществе аултридиев, которое настырно налипало на них, пропитывая омерзительным запахом. Холсу он ничего не ответил.
Они продолжали спуск — Восьмой, мелькнув, остался позади. Аултридианский аппарат даже не стал замедляться, пока не достиг верхнего уровня атмосферы, окутывающей бывшие земли делдейнов.
Продолжая тормозить, кабина пролетела мимо свода Девятого и остановилась лишь под вязью. Затем она наклонилась и задрожала. Джан Серий, касаясь одной рукой пятна на стене лифта около дверей, управляла действиями аппарата. Ноги ее были чуть согнуты в коленях, а тело с легкостью, выдававшей многолетнюю напряженную тренировку, принимало нужную позу в зависимости от движений кабины. Наконец та, перестав трястись, поехала в сторону и вверх, постепенно выравниваясь.
— Мы теперь перемещаемся по вязи, — объяснил Хиппинс Фербину и Холсу.
— Один из аултридианских лифтов засек нарушения, — безмятежно сообщила Джан Серий.
— Вы имеете в виду наше появление, мадам? — спросил Холс.
— Ммм-гм.
— Они преследуют нас, — подтвердил Хиппинс.
— Что? — взвизгнул Фербин, представив, как аултридии захватывают его в плен и вытаскивают из скафандра.
— Это мера предосторожности, — спокойным голосом сказал Хиппинс. — Они попытаются преградить нам путь где-нибудь впереди, когда у нас будет не столь широкий выбор. Но мы к тому времени окажемся вне их досягаемости. Так что не волнуйтесь.
— Как скажете, сударь, — проговорил Холс с долей беспокойства.
— Такое все время случается, — заверил их Хиппинс. — У лифтов достаточно умные мозги — их не так-то просто провести. Иногда они принимают самостоятельные решения. А порой в них заходят люди и отправляются в неразрешенные путешествия. Существуют особые системы безопасности, которые предотвращают столкновения, а потому, если лифт двигается без разрешения, это еще не катастрофа. Скорее досадная неприятность.
— Вот как? — язвительно сказал Фербин. — Вы уже стали специалистом по нашим домашним делам, да?
— Конечно, — весело ответил Хиппинс. — У нас с кораблем есть лучшие оригинальные спецификации, планы вторичных структур, аккумулированные морфологические карты, полные модели гео-, гидро-, аэро-, биосистем, с самыми полными и актуальными обновлениями. Сейчас я знаю о Сурсамене больше нарисцинов, а они знают почти все.
— И что же это такое, неведомое им? — полюбопытствовал Холс.
— Некоторые подробности, которые не сообщили окты и аултридии, — Хиппинс рассмеялся. — Когда-нибудь они тоже дознаются, но потом. А я уже знаю.
— Например? — спросил Фербин.
— Возьмем то место, куда мы направляемся, — сказал Хиппинс. — Окты проявляют непомерный интерес к Водопаду. Аултридиям он тоже интересен. Высокая степень совпадения. Интригующе. — Голос аватоида звучал недоуменно и восхищенно. — Разве не занятно, как вы думаете? Октские корабли собираются вокруг Сурсамена, а внутри Сурсамена внимание октов сосредотачивается на Хьенг-жаре. Гм. Очень интересно.
У Фербина создалось впечатление, что это существо (то ли бесчувственная аватара богоподобного суперзвездолета одной из Оптим, то ли что-то другое) говорит с самим собой.
— Вот что, господин Хиппинс, — подал голос Холс, — а помочиться в эту штуку можно?
— Да за милую душу! — воскликнул Хиппинс, словно отвечая на тост. — Все используется — ничто не пропадает. Бога ради.
Фербин закатил глаза, хотя и был рад, что Холс этого, вероятно, не видит.
— Это очень кстати...

* * *

— Мы прибыли, — сказала Джан Серий.
Фербин уже успел заснуть. Скафандр, казалось, уменьшил громкость музыки, но, когда Фербин проснулся, снова увеличил ее. Фербин попросил скафандр убрать музыку. Они все еще были окружены жутким лиловым сиянием.
— Хорошая штурманская работа, — сказал Хиппинс.
— Спасибо, — поблагодарила Джан Серий.
— Так что — прыжок?
— Похоже, что так, — согласилась Анаплиан. — Брат, господин Холс, мы не смогли приземлиться там, где хотели. Слишком большое число аултридианских лифтов пытаются блокировать нас, и слишком много дверей закрыто. — Она бросила взгляд на Хиппинса, стоявшего с непроницаемым лицом; аватоид, казалось, утратил доброе расположение духа. — И есть тревожное обстоятельство: в этой части мира действует нечто, способное нарушать протоколы и манипулировать инструкциями в системе данных. — Джан Серий ухмыльнулась, вероятно, пытаясь всех приободрить. — Поэтому мы переместились в другую башню, поднялись по ней, а потом спустились в вязь и оказались в тупике. Мы находимся на уровне надпалубки, и выходов тут нет.
— В тупике? — переспросил Фербин. Неужели они никогда не освободятся от мерзкой лиловатой грязи?
— Да. А потому придется прыгать.
— Прыгать?
— Нам сюда, — сказала, поворачиваясь, Джан Серий.
Дверь кабины поднялась, за ней оказалась темнота. Все встали на ноги, протолкнулись через густоватый занавес к выходу — и внезапно освободились от вязкого лилового вещества. Фербин посмотрел на свои руки, грудь и ноги, предполагая, что эта дрянь налипла на скафандр, но, к счастью, от нее не осталось следа. Он сомневался, что удастся так же легко отделаться от пресловутого запаха.
Они стояли на узкой платформе, освещенной только лиловым сиянием за их спинами; стена наверху изгибалась, повторяя форму лифтовой шахты. Джан Серий посмотрела на свое бедро. Автономник отсоединился и воспарил туда, где дверь уходила в корпус кабины.
Турында Ксасс медленно ввинчивался в корпус, словно то было не твердое тело, а лиловая масса, оставляя за собой длинные висячие ленты, которые закручивались и падали вниз. Автономник (вокруг него пульсировали розовые складки света) закончил работу, остановился посередине между корпусом кабины и стеной камеры и замер в воздухе. Раздался пугающий треск, и часть корпуса вокруг отверстия ввалилась внутрь на длину ладони, словно в него вдавилась метровая невидимая сфера. Противоположная стена тоже издала треск, за которым последовал хлопок.
— Пусть попытаются закрыть это, — изрек Турында Ксасс не без удовольствия.
Джан Серий кивнула.
— Сюда.
Они прошли через дверку в заблокированный конец канала, по которому двигалась кабина, — двадцатиметровую полость. В центре ее располагалась еще одна круглая дверка, к которой вели необычные ступени, больше похожие на перила. Поднявшись туда, они оказались внутри сферы диаметром около трех метров. Стоять в углублении всем четверым было не так-то просто. Джан Серий закрыла дверь, через которую они вошли, и указала на такую же прямо напротив.
— Эта дверь ведет наружу. Прыгаем через нее. По очереди. Я первая, Хиппинс — последний.
— Этот прыжок, мадам... — начал было Холс.
— Мы находимся в тысяче четырехстах километрах над делдейнской провинцией Сулл, — сообщила Анаплиан, — Мы будем свободно падать почти в чистом вакууме, без антигравитации. Пролетев примерно тысячу километров, мы войдем в атмосферу. После чего — управляемое планирование к Хьенг-жару, опять же без антигравитации, чтобы нас не засекли. — Она посмотрела на Фербина с Холсом. — Делать вам ничего не нужно — обо всем позаботится скафандр. А вы просто наслаждайтесь видом. Связь по-прежнему запрещена, но всегда можно поговорить со скафандром, если захочется узнать, что происходит прямо сейчас. Все ясно? Вперед.
Когда сестра распахнула круглую дверь, Фербин подумал, что «Все ясно?» и «Вперед» вообще-то не разделялись ни малейшей паузой, и никто не мог вставить даже полслова.
Снаружи было темно, но, если взглянуть вниз, просматривались громадные полосы, разделенные в центре темно-серой, почти черной лентой. Звезд, скрытых лопастями и структурами свода, видно не было. Джан Серий присела на пороге, держась одной рукой за верхнюю кромку открывающейся внутрь двери. Повернувшись к Фербину, она дотронулась до него другой рукой.
— Ты идешь сразу же за мной. Понял, брат? Без задержек.
— Да, конечно, — Фербин чувствовал, как колотится его сердце.
Джан Серий на миг задержала на нем взгляд.
— Или можешь расслабиться, и скафандр все сделает за тебя. Я имею в виду, заберется сюда и спрыгнет. А ты закроешь глаза...
— Я все сделаю сам, будь спокойна, — Фербин старался говорить смелее и увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.
Анаплиан сжала его плечо.
— Тогда встретимся внизу.
Она прыгнула.
Фербин вскарабкался туда, где только что сидела сестра, чувствуя, как Холс подталкивает его снизу, потом проглотил слюну при виде невообразимой бездны. Наконец он закрыл глаза, оттолкнулся ногами и руками и, сложившись, полетел вниз.
Когда он поднял веки, все крутилось перед ним: свет-тьма, свет-тьма, свет... потом медленнее, еще медленнее... Скафандр тихонько застрекотал, разгибая его конечности. Стук сердца отдавался в голове колокольным звоном. Еще через несколько мгновений он падал спиной вниз, раскинув руки и ноги, чуть ли не с облегчением. Взгляду открывались плохо различимая вязь и лопасти, свисавшие со свода. Фербин попытался разглядеть, откуда он спрыгнул, но ничего не увидел. Далеко вверху, кажется, мелькнула еще одна падающая точка, но наверняка сказать было нельзя.
— Могу я повернуться и посмотреть вниз? — спросил он у скафандра.
— Да. Рекомендуется принять такое положение при входе в атмосферу, — отозвался скафандр своим чуть хрипловатым бесполым голосом. — Можно также транслировать вид внизу прямо вам в глаза, тогда положение тела менять не нужно.
— А это лучше?
— Да.
— Давайте так.
Вид резко сменился: Фербин теперь падал на далекую землю, а не удалялся от свода. На мгновение он потерял ориентацию в пространстве — голова закружилась, — но вскоре приспособился. Он поискал глазами Джан Серий, падающую где-то под ним, но безуспешно.
— А вы видите мою сестру? — спросил он.
— Она, вероятно, находится в этом объеме, — сказал скафандр, начертив красный кружок в поле зрения Фербина. — Камуфляж, — добавил он.
— И сколько мы уже пролетели?
— Шесть километров.
— Всего? И сколько на это ушло времени?
— Пятьдесят секунд. За следующие пятьдесят секунд мы спустимся еще на двадцать километров. Пока что мы ускоряемся. И это продолжится до входа в атмосферу.
— А когда вход?
— Минут через десять.
Фербин погрузился в молчание, созерцая перевернутый вид. Он попытался найти бездну Хьенг-жара, потом — реку Сульпитин и, наконец, попробовал сообразить, где тут Верхнее и Нижнее Сульпитинские моря. «Неужели замерзли?» — подумал он. Говорили, что так и будет, но поверить было трудно.
Постепенно вырисовывались новые подробности. Что это там — одно из морей? Слишком уж маленькое. А это — другое? Слишком маленькое, слишком близко к первому. Мрак внизу заполнял все большую и большую часть поля зрения, а яркие, залитые светом поля по краям уходили за его пределы.
Убедившись, что под ним действительно два моря, Фербин начал осознавать, как высоко они находились в момент прыжка, какими ничтожными кажутся два огромных моря и могучая река с такой немыслимой высоты и насколько велик мир, в котором он прожил всю свою жизнь.
Земля надвигалась на него. Как же они остановятся?
Скафандр начал расти, все его части, кроме той, через которую смотрел Фербин, стали покрываться пузырями. Пузыри разрастались, некоторые делились и раздувались в свою очередь. Получалось ажурное плетение, нечто вроде почти прозрачных крылышек насекомого или хрупкого остова древесного листика — кружева из сокопроводящих жилок.
Вход в верхний слой атмосферы дал о себе знать понемногу нараставшим ощущением веса, который стал давить на спину. У Фербина закружилась голова; казалось (он видел землю, хотя опускался спиной к ней), будто скорость падения увеличивается. Через скафандр донесся слабый, точно шепоток, звук, он становился все громче, пока не перешел в рев.
Фербин ждал, что сейчас появится красное, желтое и белое мерцание, которое, как он слышал, сопутствовало прохождению через атмосферу, но ничего такого не увидел. Пузыри втянулись обратно в ткань костюма; теперь из предплечий, боков и бедер скафандра начали расти серповидные крылья и тонкие кили. Поза Фербина изменялась помимо его воли — руки оказались выставлены вперед, словно он собирался нырнуть в реку. Ноги были вытянуты и, казалось, чем-то соединялись между собой.
Земля стала гораздо ближе — Фербин различал тоненькие нити рек и другие намеки на элементы пейзажа среди черных и бледно-серых сумерек. Но поверхность не мчалась ему навстречу, а скользила под ним. Тяжесть больше не давила на спину. Фербин слышал шелест воздуха вокруг себя.
Он летел.

* * *

Анаплиан замедлила скорость полета, поравнялась с Хиппинсом, прикоснулась к нему и сказала:
— Вы разобрались, что вмешивается в работу местной системы данных?
Хиппинс отслеживал нарушения в комплексе данных этого уровня и анализировал информацию, собранную ими ранее в аултридианском лифте.
— Не совсем, — признался аватоид. Голос его звучал смущенно и вместе с тем озабоченно, — Источник помех почти неуловим и ни на что не похож. Это нечто совершенно необычное. Фактически непознаваемое — пока что. Мне нужен весь Разум корабля, чтобы разобраться в этой белиберде.
Анаплиан помолчала.
— Что за херня тут творится? — тихо спросила она.
У Хиппинса и на это не нашлось ответа. Анаплиан отпустила его и полетела вперед.

* * *

Фербин и скафандр резко нырнули вниз и теперь летели на такой высоте, что видны были отдельные валуны, кусты и низенькие ветвистые деревья — у всех имелись узкие дельтовидные отростки такого же бледно-серого цвета, словно странные тени. Видны были и бледные впадины оврагов и расселин, словно заполненные мягким светящимся туманом.
— Это снег? — спросил Фербин.
— Да, — ответил скафандр.
Что-то легонько сжало его щиколотку.
— Ты в порядке, Фербин? — раздался голос Джан Серий.
— Да, — Он начал поворачиваться, чтобы посмотреть на нее, но голос сестры остановил его.
— Незачем, брат. Все равно ты меня не увидишь.
— Ах вот как. Значит, ты позади меня?
— Сейчас — да. Последние две минуты я летела перед тобой. Мы летим ромбом, ты в правом углу. Турында Ксасс опережает нас где-то на километр.
— Вот как.
— Слушай меня, брат. В трубе, незадолго перед прыжком, мы приняли повторяющиеся сигналы новостной службы октов — речь шла о Водопаде и Орамене. Говорилось, что он жив и здоров, но девять дней назад на его жизнь покушались. Взрыв на раскопках и/или попытка заколоть его ножом. Возможно, это уже не первое покушение. Орамен осознает грозящую опасность и, вероятно, обвинил во всем окружение тила Лоэспа, если не его самого.
— Но он в порядке?
— Немного пострадал, но в порядке: Тил Лоэсп, в свою очередь, обвиняет Орамена в нетерпении, в попытках отобрать власть у законно назначенного регента до своего совершеннолетия. Он возвращается из путешествия по уровню и отдал приказ верным ему силам собраться недалеко от Водопада, вверх по течению. И Орамен, и тил Лоэсп связывались с главнокомандующим Уэрребером, но тот пока не принял ничью сторону. Сейчас Уэрребер на Восьмом, даже по воздуху путь займет не меньше десяти дней. Его наземные силы задержатся еще на несколько недель.
Фербин почувствовал холодок внутри.
— Значит, мы не опоздали, — сказал он, стараясь, чтобы в его голосе звучала надежда.
— Не знаю. Это еще не все. Сообщается, что проявил признаки жизни какой-то артефакт, отрытый в Безымянном Городе. И все внимание обращено к нему. Но это случилось пять дней назад. Затем — никаких известий. Новостная служба работает, но сигналов с Водопада или из Колонии — вообще из этой области — нет. Информационные сети там заблокированы и пребывают в состоянии хаоса. Это странно и тревожно. Кроме того, мы принимаем необычные, аномальные сигналы из самого Безымянного Города.
— Это плохо?
Джан Серий помедлила с ответом. Уже только это вызвало у Фербина беспокойство.
— Не исключено. — Она сменила тему. — Мы приземлимся в предместье, вниз по течению от города, минут через двадцать. Если до этого времени понадобится что-то мне сообщить, скажи скафандру. Хорошо?
— Хорошо.
— Не волнуйся. Скоро увидимся.
Джан Серий хлопнула его по щиколотке. Фербин предположил, что сестра возвращается на передний край ромба, но не видел, чтобы она опередила его.
Не теряя скорости, все четверо взмыли над небольшим холмом, и Фербин понял, что они не просто планируют, а двигаются под воздействием некоей силы. Он велел скафандр дать вид сзади и увидел себя так, будто на затылке имелись глаза. Между его раздвинутыми ногами была мембрана, а над щиколотками торчали короткие, но довольно толстые цилиндры. Дальше изображение смазывалось.
Фербин снова стал смотреть вперед. Они летели над чем-то вроде дороги, над старыми железнодорожными путями и пересохшим каналом. Потом земля вдруг отступила, и он увидел плоский, обледеневший пейзаж в двух сотнях метрах под собой — укутанная мраком бесплодная земля, изрезанная широкими, замерзшими водотоками, тонкими извилистыми каналами, удлиненными насыпями и холмами из песка и снега. В этой узкой заснеженной и обледеневшей долине там и сям возвышались бесформенные осколки, обломки — всевозможный строительный мусор и зубчатые руины то ли рухнувших зданий, то ли затонувших кораблей. Все это наперекосяк торчало из неровной, замерзшей земли, поломанное и заброшенное.
Они устремились к центру этого нового для них, безжалостного края, сжатого с обеих сторон отвесными и далекими утесами. Обломков внизу становилось все больше и больше — схваченных льдом, стиснутых замерзшими наносами песка и ила, укрытых снегом. Добравшись до Безымянного Города, путешественники увидели, что с утесов слева от них в небо устремляется множество тонких дымков. К утесам прилепились кружева лестниц и открытых решеток лифтовых шахт, видные при небольшом увеличении. Полная неподвижность — только дымки лениво ползли к тихим, безветренным небесам.
Перед ними возник город; до его высоких шпилей и башен оставалось еще несколько километров. Они пролетели окраины, беспорядочно застроенные низкими домишками, и начали сбрасывать скорость. Скафандр освобождал Фербина из своих тесных объятий, отпуская его руки и ноги.
Еще несколько мгновений, и Фербин почувствовал, что переворачивается, скорость еще упала, он еще немного опустился, ноги подогнулись так, чтобы можно было ходить. Они направлялись к небольшому открытому пространству. Фербин понял, что низенькие здания на самом деле гораздо выше, поскольку нижние этажи погребены под илом и льдом.
В воздухе нарисовались силуэты его сестры, Холса и Хиппинса — неясные, неотчетливые формы метрах в десяти друг от друга. Они приземлились на небольшой обледеневшей площадке, и наконец — пусть это случилось в незнакомом месте, на чужом уровне, где почти не светило солнце, пусть подошвы надежно отделяли его от всего, что внизу, — ноги Фербина снова коснулись родной земли.

26. САРКОФАГ

Объект, который называли теперь Саркофагом, находился почти в центральной точке Безымянного Города. Он располагался глубоко под площадью, внутри здания, мощного, высокого и впечатляющего, как едва ли не все в этом древнем, долгое время погребенном под землей городе. К сердцу города теперь шла новая железнодорожная ветка; инженеры воспользовались морозом и проложили путь там, где не могли проложить прежде, — над замерзшими пространствами реки, которая в мгновение ока снесла бы любые мостки или опоры, если бы здесь по-прежнему несся поток, перебросила бы их через песчаные и глинистые отмели, которые двигались, исчезали и появлялись в другом месте за одну смену, когда на порогах ревела вода.
От конечной станции с ее столпотворением — освещенного угольными лампами подземного зала с пассажирооборотом, которому позавидовал бы вокзал крупного города, — хорошо утоптанная дорожка вела мимо свистящих, ревущих, урчащих машин, штабелей труб, катушек с проводами. Здесь, по проезду двадцатиметровой ширины, толпой брели и вьючные животные, и боевые, используемые в качестве тягловой силы, ехали паровые и масляные тягачи, узкоколейные вагоны. Но прежде всего тут шли бесконечные бригады, группы, смены, отряды, команды, наряды рабочих, поденщиков, инженеров, охранников, специалистов и профессионалов в самых разных областях.
Подойдя к громадному круглому перекрестку на возвышении, к которому сходились десятки старых пандусов и дорожек Безымянного Города, битком забитая магистраль расходилась в разные стороны. Конвейерные ремни, узкоколейки и воздушные линии убегали вдаль вместе с дорогами; все они были освещены слабыми масляными лампами, шипящими газовыми фонарями и мигающими электрическими. Самый занятой проезд, вдоль которого тянулись кабели, ленты конвейеров и линии фуникулеров — крутые рельсовые пути с неровными ступеньками посредине, — вел через водоем по помосту из толстых досок к большому зданию-луковице, вместилищу Саркофага.
Через длинный парадный вход гигантских размеров, шириной метров в сто и высотой в сорок, по бокам которого парили десятки изваяний пустотелов в разрезе, и еще более высокий портал в виде огромной пасти двигался поток людей, машин, животных и материалов.
Когда Орамен и остальные, кто был в большом шатре, спустились в центр города и раскопок, поток уже замедлился и превратился в ручеек. Главные усилия сейчас были сосредоточены на раскопках десяти артефактов поменьше, сходных с тем, на который приходил посмотреть Орамен в день покушения. У главного черного куба тоже кипела работа — недавно отрытая вокруг него камера частично обрушилась.
Центральная камера, где находился Саркофаг, напоминала ту, что уже видел Орамен, — только была гораздо больше. В результате раскопок внутри здания образовалась огромная полость — оттуда вывезли грязь, ил, песок и всевозможные обломки, накопившиеся за бессчетные столетия. И выяснилось, что тут всегда располагалась центральная арена, около сотни метров в поперечнике, а вовсе не импровизированная пустота, отвоеванная, вырванная у малых помещений и пространств.
В центре арены, освещенный угольными лампами и облепленный лесами — а потому исполосованный решеткой теней, — виднелся сам Саркофаг, светло-серый куб со стороной в двадцать метров и слегка закругленными углами и кромками. Двадцать дней, пока велись раскопки, вокруг артефакта царил управляемый хаос — потоки машин и людей, движение, регулируемое криками, стук, искры, рев животных, выбросы и взрывы пара и выхлопных дымов. Но теперь, когда Орамен наконец созерцал Саркофаг, в камере царили тишина и спокойствие. Атмосфера среди собравшихся была почтительной, хотя — если только Орамен не воображал это — слегка напряженной.
— Отсюда он не кажется слишком живым, — сказал Орамен.
Он стоял с Поатасом и охраной у главного входа в центральную камеру — в широком проеме, десятью метрами выше дна ямы. В центре ее на округлом пятиметровом постаменте покоился Саркофаг.
— А вы подойдите поближе, — посоветовал Поатас.
Орамен улыбнулся ему.
— Именно это мы и собираемся сделать, господин Поатас.
Они направились к Саркофагу. Орамену он показался во многом менее внушительным, чем тот, первый куб, черный как смоль. Камера была гораздо больше, и обстановка казалась менее гнетущей (отчасти, конечно, из-за отсутствия суеты), а сам предмет, будучи намного больше, представлялся не таким серьезным — просто потому, что был спокойно-серым, а не беспросветно-черным, как тот, пугавший и притягивавший Орамена. Так или иначе, артефакт был крупным и казался еще более впечатляющим оттого, что Орамен видел его снизу, а не сверху.
Орамен не знал, в какой мере испытывает последствия недавних травм. Он мог бы провести еще один день в кровати, что и советовали врачи, но опасался потерять доверие людей, особенно бывших солдат Колонии. Он должен был встать и показаться им, а кроме того, когда пришло известие о подаваемых Саркофагом признаках жизни, принцу не оставалось иного выбора, как сопровождать Поатаса с помощниками в главное место раскопок. Орамен тяжело дышал, синяки его ныли, сердце побаливало, а в ушах все звенело. Иногда ему, точно старику, приходилось напрягаться, чтобы расслышать собеседника, но он изо всех сил старался выглядеть здоровым, приветливым и беззаботным.
Когда Орамен приблизился к Саркофагу, ему показалось, что тот излучает ауру абсолютной непроницаемости — устоявшейся, флегматичной, почти сокрушительной сдержанности и бесстрастности, что он подлинно пребывает вне времени, словно был свидетелем недоступных человеческому разуму веков и эпох, но одновременно принадлежит скорее будущему, чем прошлому.
Орамен заверил свою наскоро набранную стражу — грозных вояк озабоченного вида, не отходивших от принца, — что с ним ничего не случится на лесах, что там, наверху, одного-двух охранников вполне хватит. Дубриль, седоволосый, мрачный одноглазый ветеран многих кампаний Хауска, похоже, выдвинутый солдатами в предводители, сказал, что будет сопровождать Орамена и возьмет с собой еще двоих.
— Зачем? — спросил Поатас, пока охранники договаривались между собой. — Здесь вам ничто не грозит.
— Точно так же я думал три дня назад, Поатас, — улыбаясь, сказал Орамен. — Я тогда собирался осмотреть другой объект. — Он медленно стер улыбку с лица и понизил голос: — И постарайтесь запомнить, Поатас, что обращаться ко мне следует «ваше высочество», как в присутствии других, так и наедине. — Улыбка вернулась к нему. — Есть порядок, и его надо соблюдать.
Вид у Поатаса вдруг стал такой, словно он обнаружил у себя в брюках замерзшие фекалии. Археолог подтянулся, кивнул и испустил какой-то приглушенный звук. Трость заходила в его руке, словно он оперся на нее сильнее обычного.
— Да, ваше высочество. Конечно.
Когда охранники договорились, Орамен показал на громадный серый куб.
— Ну что, начнем?
Они поднялись по лесам. В центре одной из сторон куба работало около десятка людей в аккуратной белой форме, скрытых для наружного наблюдателя за серой материей, обтягивавшей леса. Здесь стояло множество разнообразных, хрупких, таинственных машин и инструментов, настолько сложных, что их не могли создать сарлы или делдейны. Устройства соединялись между собой разноцветными проводами и шлангами — даже они выглядели необыкновенными, нездешними.
— Откуда это здесь? — спросил Орамен, показывая на необычное оборудование.
— От октов, — радостно ответил Поатас. — Ваше высочество, — добавил он, и лицо его свела чуть заметная судорога. Он зашел между Ораменом и остальными. Дубриль встал за спину Орамену — видимо, чтобы удержать его в том маловероятном случае, если Поатас надумает столкнуть принца-регента с мостков. Ученый нахмурился, но продолжил; голос его упал чуть не до шепота.
— Окты снова проявили интерес к нашим работам и, узнав о находке столь высокотехнологичных объектов, пожелали оказать нам помощь. Ваше высочество.
Орамен нахмурился.
— Можно предположить, что они получили одобрение от своих нарисцинских менторов.
— Предполагать можно что угодно, ваше высочество, — тихо ответил Поатас. — Окты, насколько мне известно от торгующих с ними коммерсантов, готовы оказать еще большую помощь, если мы позволим. Ваше высочество.
— А сейчас они помогают? — спросил Орамен.
— Делдейны, когда руководили раскопками, от такой помощи отказывались. Как и на Восьмом, права октов здесь ограничены теми, кто заправляет на уровне, а делдейны по наущению монахов из миссии отвергали все предложения, ссылаясь на национальную гордость и свое сверхбуквальное прочтение Устава обитания, посредством которого некоторые, видимо, желают ограничить себя и свой народ в естественном стремлении к прогрессу, как техническому, так и нравственному, в правах, которыми, несомненно, владеют все...
— Хватит, Поатас, хватит, — негромко сказал Орамен, легонько похлопав Поатаса по плечу.
Сутулый седой человек, чьи голос и внешний вид на протяжении единственного, произнесенного на одном дыхании и незавершенного предложения достигли крайней, маниакальной лихорадочности, замолчал, обиженно и ошеломленно глядя на принца.
— Итак, Поатас, — Орамен возвысил голос, чтобы слышали все, — покажите, что же привело наше собраньице к такому неожиданному завершению.
— Конечно, ваше высочество, — прошептал археолог и заковылял по мосткам, громко стуча по доскам тростью. Он подошел к группе специалистов и заговорил с ними.
— Ваше высочество, если позволите, — обратился к Орамену один из одетых в белую форму людей — среднего возраста, бледный, нервного вида; в нем чувствовалось внутреннее возбуждение, избыток энергии.
Он показал, куда должен встать Орамен — перед квадратом на Саркофаге, который казался чуточку светлее остальной поверхности.
— Ваше высочество, позвольте представить вам старшего специалиста Лератия.
Еще один человек поклонился Орамену — более корпулентный, но тоже бледный. Одеяние на нем выглядело лучше и было скроено свободнее, чем у его коллег.
— Для меня это большая честь, ваше высочество, — сказал Лератий. — Однако должен вас предупредить, что эффект... в некотором роде чтение мыслей, а потом видения всякого... — Он улыбнулся. — Впрочем, вы должны почувствовать это сами. Я не могу вам сказать, что в точности произойдет, — все испытавшие это сообщают разное... хотя есть кое-что неизменное. С моей стороны было бы неверно предварять ваши ощущения. Если вы запомните и потом изъявите готовность поделиться ими с нашим регистратором, я буду вам крайне благодарен. Пожалуйста, подойдите сюда — фокус, похоже, располагается приблизительно в этом месте.
Орамен сделал шаг в квадрат, нарисованный на досках. Один из специалистов подошел к нему с чем-то вроде плоской шкатулочки, но Лератий властным взмахом руки приказал ему остановиться.
— Роста у принца-регента достаточно, — пробормотал он и, убедившись, что ноги Орамена находятся в квадрате, сказал: — Прошу вас, ваше высочество, просто постойте здесь некоторое время, если не возражаете, — Старший специалист вытащил большие карманные часы и посмотрел на циферблат, — Процесс обычно начинается примерно через полминуты. Если позволите, ваше высочество, я засеку время.
Орамен кивнул, недоуменно глядя на светло-серый квадрат перед собой.
Несколько мгновений ничего не происходило. Вообще ничего. Принц стал задаваться вопросом, не изощренная ли это шутка — либо новая хитроумная попытка убить его? В этом месте он был хорошей мишенью. Может, на него уже направлено ружье убийцы, который знает, куда стрелять сквозь серую материю на лесах?
Это началось как слабое головокружение. На мгновение Орамен чуть не потерял равновесие, но потом само головокружение каким-то образом выровняло его, скомпенсировав собственный негативный эффект. Он почувствовал странное ощущение невесомости и одновременно беззаботности, а несколько секунд вообще не понимал, где находится, сколько сейчас времени, как долго он пробыл в этом месте. Но потом сознание полностью вернулось, хотя в голове стоял шум. На него хлынула мешанина из всего, что он когда-либо слышал, чувствовал, видел или знал.
Он словно стоял в залитой солнцем комнате и наблюдал за красочным шествием, что в подробностях отражало всю его жизнь — та проносилась перед ним за считаные мгновения, но можно было видеть и различить отдельные вспышки и фрагменты этой давно копившейся и почти забытой жизни.
Вскоре это кончилось — так быстро!
Потом тоска. Тоска по утраченной матери, короне и всему королевству; жажда быть любимым всеми и увидеть давно уехавшую сестру, скорбь по умершему брату, неизбывная любовь и уважение к погибшему отцу, согласие с ним...
Он вышел из квадрата, разрушая чары.
Вздохнув два-три раза, он повернулся, посмотрел на Лератия и чуть погодя сказал:
— Можете сообщить вашему технику-регистратору, что я испытал ощущение утраты и тоски, выраженное через личные воспоминания. — Он оглядел других людей на лесах — все взгляды были устремлены на него; мелькнули одна-две натянутые улыбки. Орамен кивнул Лератию. — Интересный опыт. Я так понимаю, другие испытывали примерно то же самое?
— Утрата и тоска, — подтвердил Лератий. — Да, именно эти эмоции.
— И это дает вам основания относить его к разновидности живых существ? — спросил Орамен, нахмурившись и разглядывая серую поверхность куба.
— Оно что-то делает, ваше высочество, — сказал Поатас. — Способность что-то делать после столь долгого погребения невероятна. Ни один другой артефакт, обнаруженный в ходе раскопок, не демонстрировал таких способностей.
— Возможно, он действует как водяное колесо или ветряная мельница, если бы их откопали из ила или песка, — заметил Орамен.
— Мы полагаем, тут кроется нечто большее, ваше высочество, — заявил Лератий.
— Что же вы намерены делать дальше?
Лератий с Поатасом переглянулись.
— Мы считаем, ваше высочество, — сказал Лератий, — что объект пытается наладить связь с нами, но пока что способен делать это лишь посредством обобщенных идей, сильнее всего затрагивающих человеческую душу. В том числе идей утраты и тоски. Мы полагаем, наладить более осмысленный контакт можно простым способом — научить его говорить.
— Что? Начать общаться с ним, как мать с младенцем?
— Умей объект слышать и говорить, ваше высочество, — сказал Лератий, — он уже, наверное, попытался бы завязать разговор с нами. Сто с лишним рабочих, инженеров, техников, других специалистов говорили рядом с ним задолго до обнаружения этого странного свойства, которое вы только что испытали на себе.
— Так что же в итоге? — спросил Орамен.
Лератий откашлялся.
— Проблема, стоящая перед нами, ваше высочество, уникальна в нашей истории, но не в истории других цивилизаций. С ней сталкивались разные народы, на протяжении миллиардов лет находя бессчетное число подобных реликвий и артефактов. Существуют проверенные и в высшей степени эффективные методы, используемые Оптимами. Пользуясь ими, можно установить контакт с объектами вроде этого.
— Вот как, — сказал Орамен, переводя взгляд с Лератия на Поатаса. — И мы можем получить доступ к подобным методам?
— Можем, ваше высочество, — сказал Поатас. — Нам могут предоставить машину-коммуникатор.
— Машина-коммуникатор? — переспросил Орамен.
— Мы договорились с октами, что они доставят сюда оборудование и будут управлять им, ваше высочество, — сказал Лератий. — Но конечно, — быстро добавил он, — под нашим строжайшим и неусыпным наблюдением. Все будет отмечаться, фиксироваться, заноситься в таблицы и архивироваться. Не исключено, что в дальнейшем мы будем применять эти методы самостоятельно. Таким образом, мы получаем двойную выгоду. Как минимум.
— Мы оба, — начал Поатас, глядя на Лератия, — полагаем, что это имеет крайне важное значение...
— Но опять же возникает вопрос, — прервал его Орамен, — не запрещена ли такая передача технологии, такая помощь?
Принц посмотрел сначала на одного, потом на другого, а те смущенно поглядывали друг на друга. Лератий снова откашлялся.
— Окты заявляют, ваше высочество, что если они станут управлять прибором, то — поскольку фактически прибор будет взаимодействовать с тем, что уже принадлежит им, — это не запрещено.
— Вот так. — Поатас с вызовом задрал нос.
— Они заявляют претензии на эту штуку? — спросил Орамен, глядя на куб. Это было что-то новенькое.
— Формально — нет, ваше высочество, — ответил Лератий. — Окты признают наш приоритет в находке. Однако они считают, что когда-то этот объект мог принадлежать им по праву первородства, а потому проявляют к нему особенный и глубокий интерес.
Орамен оглянулся.
— Я здесь не вижу ни одного окта. Откуда вам все это известно?
— Они связывались с нами через специального эмиссара по имени Савид, ваше высочество, — сказал Поатас. — Он несколько раз появлялся в этой камере и консультировал нас.
— Мне об этом не доложили, — заметил Орамен.
— Вы были ранены, лежали в постели, ваше высочество, — сказал Поатас, опустив на мгновение глаза на доски у себя под ногами.
— Значит, это случилось совсем недавно. Понятно, — сказал Орамен; Поатас и Лератий одновременно улыбнулись ему. Принц одарил их ответной улыбкой. — Господа, если вы считаете, что нам следует согласиться на помощь октов, пусть будет так. Пусть они доставляют сюда свои замечательные технологии, свои машины-коммуникаторы. Но вы должны сделать все возможное, чтобы узнать, как работают эти аппараты. Договорились?
У его собеседников вид был одновременно удивленный и довольный.
— Конечно, ваше высочество! — воскликнул Лератий.
— Да, ваше высочество! — сказал Поатас, наклоняя голову.

* * *

Остальную часть дня Орамен провел, создавая механизмы маленького государства, — или, по крайней мере, следил затем, как это делают другие. Помимо всего прочего, они возрождали распущенную армию, превращая недавних солдат, успевших стать землекопами, обратно в солдат. Нехватки в людях не было — была нехватка оружия. Большая его часть вернулась на склады в Пурле. А это означало, что придется выкручиваться с наличными запасами. Положение вскоре должно было улучшиться: некоторые мастерские Колонии уже переходили на производство оружия, хотя высокого качества ждать не приходилось.
Все это Орамен поручил в основном средним и младшим офицерам и руководителям. С самого начала он попытался собрать всех высших чинов, назначенных в Колонию тилом Лоэспом, включая и генерала Фойза, и отправил в Рассель — якобы для разъяснения своих действий. На самом деле он просто хотел избавиться от людей, которым больше не мог доверять. Некоторые из новых советников предупреждали, что он отсылает в стан врага знающих людей, которые ясно представляют себе все сильные и слабые стороны создаваемой армии. Но Орамен считал эти доводы недостаточными, чтобы оставить генералов, а арестовывать или интернировать их он не хотел.
Фойз и другие хотя и неохотно, но все же убыли на поезде. Через полчаса отправился второй поезд, полный солдат, лояльных Орамену, и огромного количества взрывчатки; военные получили приказ заминировать все мосты между Водопадом и Расселем и охранять их, по возможности не вступая в боевое соприкосновение.
Орамен отложил, насколько то было прилично, все встречи и удалился в свой вагон, чувствуя острую потребность вздремнуть. Доктора все еще рекомендовали ему провести в постели несколько дней, но он не соглашался, не мог согласиться. Он поспал часок, а потом навестил Дроффо, который выздоравливал в главном санитарном поезде.
— Быстро вы развернулись, — сказал Дроффо, все еще забинтованный и не до конца пришедший в себя. Многочисленные порезы на его лице были прочищены и заживали на воздухе, хотя на одной щеке пришлось наложить пару швов. — Фойз уехал без шума? — Он покачал головой, и на лице его появилась гримаса боли. — Наверное, помчался строить козни вместе с Лоэспом.
— Думаешь, они перейдут в наступление? — спросил Орамен, сидя на раскладном кресле рядом с кроватью Дроффо в отдельной палате.
— Не знаю, принц. Есть известия от тила Лоэспа?
— Никаких. Он сейчас не в Расселе и, может, еще ничего не знает.
— Я бы трижды подумал, прежде чем отправляться на встречу с ним, это уж точно.
— Думаешь, он лично стоит за всем этим?
— А кто же еще?
— Ну, мне казалось... может, его окружение.
— Например? — спросил Дроффо.
— Блейе, Тохонло и им подобные?
Дроффо покачал головой.
— У них на это не хватило бы мозгов.
Орамен не мог больше вспомнить никого по имени, кроме генерала Фойза. Уж конечно, не Уэрребер. Относительно Часка он не был уверен, но с другой стороны, экзалтин не имел никакого влияния в окружении тила Лоэспа, будучи величиной малозначительной. Орамен привык видеть тила Лоэспа в окружении других людей — офицеров и чиновников, — но среди них не было (о чем и говорил Дроффо) постоянных, хорошо узнаваемых персон. Функционеры, лакеи, подручные — но никаких настоящих друзей или доверенных лиц, известных Орамену. Или он про них ничего не знал, или их не существовало. Орамен пожал плечами.
— Но тил Лоэсп? — сказал он, нахмурившись. — Не могу себе представить...
— Воллирд и Баэрт были его людьми, Орамен.
— Я знаю.
— Есть что-нибудь о Воллирде?
— Никаких. Пока не нашли. Еще один призрак, витающий над раскопками.
— И Тоува Ломму приставил к вам тил Лоэсп, разве нет?
— Тоув был моим старым другом, — возразил принц.
— Но он был обязан тилу Лоэспу своим выдвижением. Будьте осторожны.
— Я осторожен. Хотя и с опозданием.
— А эта штука — Саркофаг — действительно такая, как о ней говорят?
— Похоже, она общается. Окты хотят разговорить ее, — сказал Орамен. — У них есть машина-коммуникатор. Оптимы используют ее для беседы с такими вот диковинками.
— Может быть, это оракул. — Дроффо улыбнулся одной стороной лица; швы натянулись, и он скорчился от боли, — Спросите у него, что будет дальше.

* * *

А дальше было вот что: две смены спустя, а фактически на следующий день, тил Лоэсп прислал телеграмму из Расселя, сообщая, что, вероятно, произошло страшное недоразумение. Воллирд и Баэрт, видимо, сами стали жертвами заговора, а некие неизвестные лица злонамеренно плетут козни, чтобы подлым образом вбить клин между регентом и принцем-регентом. Тил Лоэсп предлагал встретиться в Расселе, чтобы обсудить текущее положение, заверить друг друга во взаимной любви и уважении, а также устроить все так, чтобы исключить поспешные действия или необоснованные, полуприкрытые обвинения.
Орамен посовещался с Дроффо, Дубрилем и пятью-шестью младшими офицерами — новыми советниками принца, которые выдвинулись благодаря собственным солдатам, а не тилу Лоэспу. После этого он предложил тилу Лоэспу встретиться здесь, на Водопаде, причем регент должен был явиться с эскортом из легковооруженных воинов, числом не более дюжины.
Ответа на это предложение пока не пришло.
Потом в середине того, что большинство людей называют ночью, пришло известие: Саркофаг говорит, и окты в немалом количестве появились в камере вокруг него. Они прибыли на субмаринах, отыскав или проложив каналы в реке Сульпитин, которая еще не успела окончательно встать. Возникло некоторое сомнение — захватили окты камеру силой или нет (работа определенно продолжалась), но прибыли они во множестве и потребовали свидания с тилом Лоэспом или с главным на раскопках.
— Я думал, они собираются управлять здесь машиной, обучающей языкам, — сказал Орамен, натягивая одежду и морщась с каждым движением ноги или руки. Негюст подал принцу мундир и помог надеть его.
Дроффо, который уже начал ходить, хотя еще и не выздоровел, перехватил гонца с сообщением и теперь одной рукой протягивал Орамену пояс под церемониальный меч. Другая его рука была сломана и покоилась в лубке.
— А вдруг этот камень, заговорив, сказал что-то непотребное? — предположил он.
— Он мог бы выбрать для этого более потребное время, вот что я думаю, — сказал Орамен, беря пояс.

* * *

«О МирБог», — сказал про себя Орамен, увидев, что творится вокруг Саркофага. Они с Дроффо остановились одновременно. Непост, шедший сзади — он был исполнен решимости повсюду следовать за хозяином и разделить его судьбу, чтобы не навлекать на себя подозрений в трусости или измене, — не сориентировался вовремя и наткнулся на них.
— Прошу прощения, — сказал он и тут в пространстве между принцем и Дроффо увидел камеру. — Забодай меня комар, — выдохнул он.
В камере были сотни и сотни октов. Синие тела их блестели в свете фонарей, тысячи красных конечностей сверкали, словно полированные. Они полностью окружили Саркофаг, устроились на расчищенном полу камеры концентрическими кругами, словно охваченные глубоким благоговением, даже преклонением. Окты, казалось, пребывали в неподвижности и легко сошли бы за мертвых, если бы не расположились с такой симметричной точностью. На всех были одинаковые облегающие костюмы — Орамен видел такой наряд на после Киу. Он ощутил тот же самый странный запах, что и несколько месяцев назад, когда узнал о смерти отца. Принц вспомнил свою встречу с послом, вспомнил запах: тогда он был слабым, теперь — ударял в нос.
Вокруг Орамена сгрудилась, стараясь окружить его со всех сторон, его личная охрана под командой Дубриля. «Они окружили меня, — подумал Орамен, — а окты окружили эту штуку. Зачем?» Присутствие такого большого числа этих необычных существ отвлекало его охранников, которые нервно поглядывали на октов, тесным кольцом смыкаясь вокруг принца.
По камере и лесам, как и прежде, двигались специалисты в белом, похоже ничуть не смущенные присутствием октов. Платформа, на которой стоял Орамен в прошлый раз, вступая в контакт с Саркофагом, больше не была прикрыта материей и просматривалась снаружи. Там находились окты и несколько облаченных в белое людей. Орамену показалось, что он узнал Лератия и Поатаса.
Один из охранников шепнул что-то Дубрилю, который тут же отдал честь Орамену и сказал:
— Ваше высочество, окты появились совсем недавно, их корабли находятся где-то за льдами Водопада. Они растопили лед, чтобы пробиться сюда. Сюда окты пробрались частью по туннелю, частью — сквозь отверстия в стенах. Охрана не знает, что делать. Мы и не предполагали, что придется защищать вас от этого. Окты вроде бы не вооружены, так что, думаю, мы все еще хозяева положения. Но они отказываются двигаться с места.
— Спасибо, Дубриль, — сказал Орамен. Поатас энергично махал ему с лесов, — Идем посмотрим, что там делается.

* * *

— Орамен-муж, принц, — сказал один из октов, когда Орамен поднялся на мостки. Голос его напоминал шелест сухих листьев. — Снова. Как встречи встречаются во времени и пространстве. Как наши предки, благословенная Мантия, которых не стало, но были для нас всегда и теперь снова безусловно есть, так и мы встретились еще раз. Вы так не думаете?
— Посол Киу? — спросил Орамен.
Посол и еще один окт висели в воздухе перед светлым квадратом на поверхности серого куба. Рядом стояли Поатас и Лератий с нескрываемым восторгом на лицах. Орамену показалось, будто они сгорают от желания что-то сообщить.
— Я имею счастье, — сказал посол Окта в Пурле. — И его представляю вам: Савидиус Савид, чрезвычайный странствующий посол Окта на Сурсамене.
Другой окт чуть повернулся в сторону Орамена.
— Орамен-муж, принц Хауск, Пурла, — сказал он.
Орамен кивнул. Дубриль и три других охранника расположились по углам платформы, на которой стало тесно.
— Рад с вами познакомиться, посол Савидиус Савид. Добро пожаловать, друзья, — поздоровался Орамен. — Позвольте узнать, что вас привело сюда? — Он повернулся и посмотрел на сотни блестящих октов, кругами рассевшихся у Саркофага. — И в таком количестве?
— Величие, принц, — сказал Киу, пододвигаясь поближе к Орамену. Дубриль попытался было вклиниться между октом и своим хозяином, но Орамен поднял руку. — Величие, не знающее себе равных!
— Случай такой важности, что мы перед этим ничтожны! — сказал другой окт. — Эти все наши товарищи, нас двух. Мы ничто, ничтожные свидетели, недостойные прислужники, абсолютно недостаточные! И все же.
— Заслуживаем или нет, но мы здесь, — сказал Киу. — Необъяснимая привилегия это для всех присутствующих. Мы бесконечно благодарны вам. Вы сделали нас вашими вечными должниками. До самого конца времен миллионы, нет, миллиарды октов не расплатятся за нашу возможность быть свидетелями.
— Быть свидетелями? — тихо переспросил Орамен, снисходительно улыбаясь и переводя взгляд с одного окта на другого. — Свидетелями чего? Того, что Саркофаг заговорил?
— Да, он заговорил, ваше высочество! — сказал Поатас, делая шаг вперед и поднятой тростью указывая на бледно-серое пятно на поверхности объекта. Потом он сделал движение в сторону одного из аппаратов, стоящих на высокой тележке. — Этот прибор просто спроецировал сквозь эфир образы, звуки и последовательности невидимых волновых фронтов на поверхность того, что мы назвали Саркофагом, — и тот заговорил. На сарлском, делдейнском, октском, на нескольких языках Оптим. Поначалу это были одни повторы, и мы несколько разочаровались, решив, что он всего лишь записывает, а потом выдает запись, что у него нет разума, но потом... потом, принц, он заговорил собственным голосом! — Поатас повернулся к бледно-серому квадрату и поклонился. — Снизойдите до нас вновь, ваша милость. Здесь присутствует первейший из нас, принц королевского дома, которому подчинены два уровня, он здесь главный.
— Увидеть? — произнес голос, шедший из серого квадрата. Он был похож на протяжный вздох, будто с каждым слогом что-то выталкивалось, выдавливалось.
— Идите, идите, ваше высочество! — сказал Поатас, показывая Орамену, что нужно выйти вперед, — Он хочет вас увидеть. Сюда, ваше высочество. Как и тогда, в фокус.
Орамен остался на месте.
— Просто для того, чтобы он меня увидел? Зачем опять в фокус?
Орамена беспокоило, что теперь, обретя голос, камень снова может захотеть читать мысли.
— Ты — принц? — без выражения проговорил голос.
Орамен вышел вперед так, чтобы расположиться напротив серого пятна, если это было своего рода окно, но не встал в фокусную точку, как сделал в прошлый раз.
— Да, — сказал он. — Меня зовут Орамен. Я сын покойного короля Хауска.
— Ты не доверяешь мне, принц?
— Это слишком сильно сказано, — ответил Орамен. — Ты меня удивляешь. Ты, верно, нечто весьма примечательное и странное, если после столь длительного погребения остался в живых. Как тебя называть?
— Мы так быстро приходим к раскаянию. Мое имя, как и многое другое, утеряно для меня. Я стараюсь отыскать его. Вместе со всем остальным.
— И как ты это собираешься сделать? — спросил Орамен.
— Есть другие части. Части меня, принадлежности. Разбросаны. Если их соединить, то, возможно, я снова стану цельным. Это все, что важно для меня теперь, все, по чему я тоскую, по чему томлюсь.
Вперед вышел Лератий.
— Мы полагаем, ваше высочество, что некоторые из кубов меньшего размера — хранилища памяти этого существа. Возможно, в них заключены и другие его способности.
— Видите ли, ваше высочество, их необходимо было расположить поблизости, но не вместе с этим существом, — добавил Поатас, — Чтобы хотя бы часть выжила наверняка.
— Все эти кубы? — переспросил Орамен.
— Думаю, не все, хотя не могу знать наверняка, — сказал голос-вздох. — Может быть, три-четыре.
— Остальные могут иметь чисто символический характер, — добавил Поатас.
— И кто же ты? — спросил Орамен у Саркофага.
— Кто я, принц?
— К какому народу ты принадлежишь? К какому виду?
— Мой милый принц, я — Мантия. Я то, что вы иногда, насколько я понимаю, называете Вуаль.
— Наш предок жив! — воскликнул Савидиус Савид. — Вуаль, те, кто сотворил нас и все пустотелы, в одном существе возвращаются к нам, чтобы благословить нас, благословить всех, но благословить нас, октов, — истинных наследников, что теперь невозможно отрицать!

* * *

Мертис тил Лоэсп бродил по Императорским палатам, пытаясь скрыться от стаи советчиков и высших армейских командиров, которые следовали за ним по пятам, каждый со своим предложением. Он снова облачился в сарлские одежды, надел кольчугу, плащ и пояс для меча, отказавшись от изящных гражданских одеяний делдейнов, но чувствовал себя не в своей тарелке и казался себе чуть ли не смешным. Ведь вроде бы наступила Новая эпоха — считалось, что со сражениями и ссорами покончено. Неужели ему придется снова пустить в ход оружие из-за недоразумения, из-за двух тупых неумех? Почему никто, кроме него, не умеет толком делать свое дело?
— Он все еще молодой человек, почти совсем ребенок. Он не может быть серьезной проблемой, ваше превосходительство. Мы должны найти того, кто имеет на него влияние и, таким образом, направляет его действия. Это ключ к решению.
— Вы должны только настоять, чтобы он прибыл к вам, ваше превосходительство. Он приедет. Молодые обычно яростно сопротивляются, по крайней мере на словах, но потом, заявив о себе, проявив, на их взгляд, достаточно независимости, — тогда, несмотря на природную необузданность, они прозревают и проникаются более зрелыми взглядами. Повторите ваше приглашение в виде приказа. Приведите юношу в чувство. А когда он столкнется в Расселе с вашей непререкаемой властью и неоспоримой доброй волей, все разрешится удовлетворительно.
— Его гордость тоже уязвлена, ваше превосходительство. Нетерпение, присущее юности. Он знает, что со временем станет королем, но в таком возрасте мы нередко не хотим мириться с ожиданием. Поэтому следует найти компромисс. Встретьтесь с ним посередине — между Рассел ем и Водопадом, на краю области, где сейчас начинается тень. Пусть это станет зарей добрых отношений между вами.
— Поезжайте к нему, ваше превосходительство, продемонстрируйте выдержку сильного. Не берите с собой никого. Пусть армия станет лагерем неподалеку, но к нему вы должны прийти один, просто и смиренно, как тот, на чьей стороне справедливость и право.
— Это его детские капризы, ваше превосходительство. Накажите его. Принцев, как и всех детей, нужно приводить к послушанию. Даже больше, так как им всегда потворствуют, а потому необходимо постоянно вмешиваться, чтобы сохранить баланс между снисходительностью и строгостью. Поспешите на Хьенг-жар, развернув армию в боевой порядок, — он не посмеет выступить против вас, а если вдруг решится, то люди поумнее ему отсоветуют. Демонстрация силы улаживает такие дела, ваше величество, — глупые планы и фантазии тут же рассеиваются как дым. Сделайте это — и ваши проблемы исчезнут.
— У них есть люди, но нет оружия, ваше превосходительство. А у вас есть и то и другое. Дайте ему об этом понять, и все успокоится. Проявите решительность, не допустите, чтобы ему сошли с рук беспочвенные обвинения в ваш адрес. Вас незаслуженно обвинили, вы по праву оскорблены. Покажите ему, что не собираетесь сносить оскорблений.
Тил Лоэсп стоял на балконе Большого дворца в Расселе, глядя поверх деревьев и держась за перила. Чем больше болтали незваные советчики за его спиной, тем сильнее вцеплялись в металл его пальцы. Он чувствовал себя загнанным в угол. Наконец он повернулся к остальным.
— Фойз, — обратился он к генералу, прибывшему с Хьенг-жара всего несколькими часами ранее; они уже успели поговорить, но разговор свелся к краткому докладу Фойза. — ваши соображения?
— Ваше превосходительство, — Фойз обвел взглядом присутствующих; здесь были в основном сарлские военные и аристократы, а также несколько делдейнских чиновников и дворян, неизменно симпатизировавших сарлам, когда оба народа воевали. — Здесь говорились мудрые слова. — (Многие закивали, некоторые напустили на себя скромный вид. Только те, кто до сего времени молчал, никак не отреагировали на слова генерала.) — Но, как всегда, мы не можем последовать всем советам сразу. А потому, держа в уме последние сведения, доставленные сюда вашим покорным слугой, я предлагаю рассмотреть то, в каком положении сейчас находится объект наших размышлений.
Тил Лоэсп все еще надеялся услышать что-нибудь важное или по-настоящему новое, но один только голос Фойза, казалось, успокоил его. Он почувствовал, что снова может дышать.
— Так что вы предлагаете предпринять, Фойз? — спросил он.
— То, чего он не ждет, ваше превосходительство, — сказал Фойз.
Тил Лоэсп снова почувствовал груз ответственности. Он улыбнулся, обвел взглядом всех по очереди и пожал плечами.
— Генерал, — сказал он, — он не ждет, что я сдамся и признаю себя виновным, преступником, предателем. Заверяю вас: этого мы не станем делать.
Раздался смех. По лицу Фойза тоже промелькнула улыбка — словно краткое эхо улыбки господина.
— Конечно, ваше превосходительство. Я хочу сказать, что нам не следует ждать, не следует собирать силы. Нанесите удар немедленно. Те слова, что мы сейчас слышали о принце и его окружении, которые дрогнут при демонстрации силы, остаются справедливыми.
— Нанести удар немедленно? — сказал тил Лоэсп, глядя на других собравшихся. Он театрально посмотрел вниз, перегнувшись через перила балкона. — Мне кажется, тут нет принца-регента, чтобы осуществить эту стратегию немедленно.
Послышались новые взрывы смеха.
— Вы правы, ваше превосходительство, — сказал, ничуть не смущаясь, Фойз. — Я хочу сказать, что следует создать воздушный отряд. Снарядите столько людей и оружия, сколько унесут все имеющиеся в городе лиджи и кауды, и направьте их на Водопад. Противник не ждет этого. У него нет оружия, чтобы противостоять атаке с воздуха. Его...
— Над этой областью темно! — возразил один из военных. — Животные не полетят!
— Полетят, — ровным голосом сказал Фойз. — Я видел, как сам Орамен вверил свою жизнь одному из них всего несколько дней назад. Спросите погонщиков. Может быть, им нужно будет попривыкнуть, но это реально.
— Ветра слишком сильны!
— В последнее время они ослабели, — возразил Фойз. — И в любом случае длятся они не дольше короткого дня, а потом — перерыв, — Фойз посмотрел на тила Лоэспа и, раскинув руки, сказал: — Это вполне реально, ваше превосходительство.
— Посмотрим, — проговорил тил Лоэсп. — Лемитт, Юлиаст, — подозвал он двух самых толковых генералов, — обдумайте это предложение.
— Есть, ваше превосходительство.
— Есть, ваше превосходительство.

* * *

— Значит, он выбирает имя Безымянный, — сказал Савидиус Савид. — Наш дорогой предок, этот священный остаток, сохранившееся эхо всемогущего и величественного хора от рассвета всякого добра, принимает на себя бремя этого вечно священного города, как мы берем на себя бремя долгого отсутствия. Вечно присутствующая утрата! Как это жестоко! На нас опустилась ночь, длившаяся миллиардолетия; оборотная сторона полувечной тени. Ночь, в которой наконец-то забрезжил рассвет! О, как долго мы ждали! Все в радости! Новая часть великого сообщества обрела целостность! Тот, кто скорбел, теперь может — нет, должен — со всеми на то основаниями и обильными желаниями возрадоваться, возрадоваться и еще раз возрадоваться за нас, воссоединившихся со своим прошлым!
— Это наш родитель! — добавил Киу. — Сотворяющий все и сам сотворенный этим рождением целого города, мусор унесен, прошлое обнажилось, все насмешки посрамлены, все неверие иссякло.
Орамен никогда не видел посла таким возбужденным и не слышал, чтобы тот говорил так связно.
— Снова посочувствовать! — воскликнул Киу. — Тем, кто сомневался в октах, презирал нас за одно наше имя — Наследники. Как они будут раскаиваться в своем неверии в нас, когда до них дойдет эта новость, в неверии в истину абсолютную, нерушимую, бесспорную для каждой звезды и планеты, обиталища и корабля большой линзы! Пусть упадет тишина на Водопад, замерзший в трепетном ожидании, в спокойном, в надлежащем и подходящем междудействии, перед тем как зазвучат величайшие струны осуществления, реализации, праздника!
— Вы абсолютно уверены в том, что оно — именно то, что оно говорит про себя? — спросил Орамен.
Они все еще стояли на лесах неподалеку от светлого пятна на Саркофаге, которое то ли было, то ли не было окном внутрь существа. Орамен хотел продолжить разговор с двумя октскими послами, но дипломаты не пожелали удаляться от того, что находилось внутри Саркофага, позволив увести себя лишь к дальнему краю лесов: возможно, это место было видно из окна в стене куба, а возможно, и нет. Остальных Орамен попросил отойти подальше. Поатас и Лератий спустились лишь на этаж ниже, да и то неохотно. Орамен говорил вполголоса в тщетной надежде, что это побудит говорить тихо и двух октов, но те и не подумали. Возбужденные, полные энтузиазма, они почти не владели собой.
Перед этим все по очереди, включая Поатаса и Лератия, встали перед окном, чтобы пережить удивительный опыт. Теперь все говорили, что испытывали радость и надежду, а не чувство утраты и тоски. Каждого, кто становился перед окном или парил перед ним, переполняла эйфория, а также мучительное, серьезное желание обрести цельность в скором времени.
— Конечно, уверены — он именно это и говорит! С какой стати что-либо еще? — спросил Савидиус Савид. Иноземный голос звучал потрясенно — как можно сомневаться?! — Ведь он сам это говорит. Это было предсказано, это ожидалось. Кто может сомневаться, имея дело с такой вековечной силой?
— Вы ждали этого? — спросил Орамен, переводя взгляд с одного окта на другого. — И давно?
— Все наши жизни до нашего рождения, воистину! — сказал Киу, взмахивая верхними конечностями.
— Как это будет звучать теперь вечно во времени, так и ожидания длились вечно не для отдельных личностей, а для всех нас как единого существа, вида, рода, — добавил Савидиус Савид.
— Но как давно вы поняли, что ответ — здесь, на Водопаде? — спросил Орамен.
— Неизвестно, — сказал ему Киу.
— Никому не известно, — поддакнул Савидиус Савид. — Кто знает, какие уроки выучиваются, будущие предсказываются, сведения собираются в эпохах старше, чем мы, и имеющих целью, уверены мы, составление планов, направлений, действий? Не мне знать.
— И не мне, — эхом отозвался Киу.
Орамен понял, что, даже если окты и пытаются ответить прямо, он вряд ли поймет их. Что ж, придется смириться.
— Те сведения, что вы передали с машины-коммуникатора Безымянному, — сказал он, пытаясь зайти с другой стороны, — они были... так сказать, нейтральными относительно того, что вы предполагали здесь обнаружить?
— Еще лучше! — воскликнул Киу.
— Излишняя неуверенность, — сказал Савид. — Трусость прискорбной нехватки воли, решимости. Будь все такое извергнуто.
— Господа, — Орамен все еще старался говорить вполголоса. — вы сообщили этому существу о том, что ищете? О том, что вы предполагаете найти в нем Мантию?
— Как его истинная природа может быть скрыта от него самого? — презрительно спросил Савид.
— Вы спрашиваете невозможности, — добавил Киу.
— Он такой, какой есть. Ничто не может это изменить, — сказал Савид. — Нам всем следует дать совет дважды выучить подобные уроки, запечатлеть в памяти.
Орамен вздохнул.
— Одну минуту, прошу вас.
— Не принадлежащий суть невозможный к дарению. Все мы связаны одним моментом — теперь, — сказал Киу.
— Ну хорошо.
Орамен покинул октов и жестом попросил их оставаться на месте. Он подошел к бледно-серому пятну, но встал не в фокусной точке, а ближе.
— Кто ты? — тихо спросил он.
— Безымянный, — раздался такой же приглушенный ответ. — Я взял это имя. Оно нравится мне сейчас, пока мое истинное имя не вернется ко мне.
— Но что ты такое на самом деле?
— Вуаль, — шепотом ответил голос. — Я — Вуаль, я — Мантия. Мы сделали то, в чем ты прожил всю свою жизнь, принц.
— Вы сделали Сурсамен?
— Да. И все те миры, что вы называете пустотелами.
— С какой целью?
— Окружить галактику полем. Защитить. Это всем известно, принц.
— Защитить от чего?
— А ты как думаешь?
— Я не знаю. Ты не хочешь отвечать на мой вопрос? От чего вы хотели защитить галактику?
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни, чтобы я понял.
— Мне нужны остальные мои части, мои осколки. Я снова стану целым и тогда смогу ответить на твои вопросы. Эти годы были долгими и суровыми для меня. Столько прошло, столько утрачено. Столько всего, чего я стыжусь. Краснею от того, что знаю так мало, помимо воспринятого от устройства, которое позволяет мне говорить с тобой.
— Краснеешь? Ты можешь краснеть? Да? Кто же ты — там, внутри?
— Я часть целого. Я, конечно, не краснею. Это перевод. Я говорю с тобой на вашем языке. С октами — на их языке, а потому совсем по-другому. Все есть перевод. Да и может ли быть иначе?
Орамен тяжело вздохнул и пошел прочь от Саркофага. Окты вернулись на прежнее место перед окном.
На дне камеры — чуть поодаль от внешнего круга благоговеющих октов — Орамен вступил в беседу с Поатасом и Лератием. Пока он стоял на лесах, прибыли еще два специалиста по октам — они позевывали — и кое-кто из недавно набранных советников.
— Господа, — объявил Поатас, подаваясь вперед на своем стуле и опираясь обеими руками на трость. — наступил важнейший исторический момент всегалактического значения.
— Вы думаете, что там, внутри, — Вуаль? — спросил Орамен.
Поатас нетерпеливо взмахнул рукой.
— Ну, не Мантия как таковая. Это маловероятно.
— Но возможно, — вставил Лератий.
— Да, возможно, — согласился Поатас.
— Тут, вероятно, задействован механизм статического равновесия или что-то сходное, — предположил один из специалистов помоложе. — Даже петля времени. — Он пожал плечами, — Нам известно о таких вещах. Говорят, что Оптимы способны на такое.
— Настоящая это Мантия или нет, на практике не имеет никакого значения, хотя, повторяю, мне это кажется маловероятным, — сказал Поатас. — Если эта машина не вышла из строя, смогла пробудиться по прошествии такого длительного времени, то она наверняка создана кем-то из Оптим! Она покоилась здесь десятки, а то и сотни миллионов лет! Само подобное событие — обнаружение разумных, способных к общению и столь древних сущностей — случается в Большой галактике, может быть, раз в миллион лет! Мы не должны сомневаться! Если мы промедлим, нарисцины или мортанвельды отнимут у нас артефакт. Но даже если не отнимут, скоро вернется вода и затопит, снесет все то, о чем мы можем только догадываться! Понимаете, насколько все это важно?! — Поатас сильно нервничал, все его тело было напряжено, на лице появилось мучительное выражение, — Мы топчемся на грани того, что может прогреметь по всей цивилизованной галактике! Мы должны ударить! Мы должны сделать все, что в наших силах, иначе мы потеряем эту бесценную возможность! Если мы начнем действовать, то будем жить вечно! Все Оптимы узнают о Сурсамене и Хьенг-жаре, о Безымянном Городе, о его единственном Безымянном обитателе, о всех нас!
— Мы тут все время говорим об Оптимах, — сказал Орамен в надежде проявить спокойствие и практичность и тем утихомирить Поатаса. — Может, нам следует подключить их? Мне представляется, что мортанвельды — тот народ, к которому имеет смысл обратиться за помощью.
— Они заберут это себе! — воскликнул Поатас с мучительным выражением на лице. — Мы его потеряем!
— Окты уже наполовину забрали его себе, — заметил Дроффо.
— Они здесь, но они не хозяева положения, — настороженно сказал Поатас.
— Я думаю, они станут хозяевами, как только захотят, — гнул свое Дроффо.
— Нет, никогда! — проворчал Поатас. — Мы работаем с ними. Они предлагают нам помощь.
— У них практически нет выбора, — сказал Орамену Лератий. — Они боятся, что нарисцинам не понравятся их действия. А вот кого могут опасаться мортанвельды?
— Других Оптим, я так думаю, — сказал Орамен.
— Которые могут разве что выразить свое сверхцивилизованное неодобрение, — презрительно бросил Лератий, — А какой в нем прок?
— По крайней мере, им может быть известно, с чем мы имеем дело, — предположил Орамен.
— Нам это уже известно! — чуть не прокричал Поатас.
— Возможно, у нас уже нет времени, — сказал Лератий. — Октам незачем сообщать кому-то об этих делах. Однако сведения скоро просочатся, и тогда сюда могут нагрянуть нарисцины или даже мортанвельды. И потому я, — старший специалист посмотрел на Поатаса, который, казалось, сейчас лопнет, — согласен с моим коллегой, ваше высочество. Мы должны продвигаться с максимальной скоростью.
— Должны! — проорал Поатас.
— Успокойтесь, Поатас, — сказал Лератий, — Мы не можем бросить кого-то еще на три других куба. Новички будут мешать старым работникам, которые прекрасно знают, что нужно делать.
— На три других куба? — переспросил Орамен.
— Наш Безымянный утверждает, что его воспоминания и, возможно, некоторые способности хранятся в трех из десяти известных нам черных объектов, ваше высочество, — сказал Лератий. — Он их идентифицировал. Мы готовимся перенести их сюда, поближе к нему.
— Как можно скорее! — настаивал Поатас, — Пока еще есть время!
Орамен окинул взглядом остальных.
— Это разумно? — спросил он; на него смотрели озабоченные глаза, но никто, похоже, не был готов назвать такие действия неразумными. Он снова повернулся к Лератию. — Меня об этом не поставили в известность.
— Опять же, ваше высочество, все дело во времени, — сказал Лератий с улыбкой, словно извиняясь и одновременно призывая к рассудительности. — Вас, конечно, обо всем будут ставить в известность, но, на мой взгляд, это чисто научный вопрос, который нужно было решать как можно скорее. Кроме того, будучи в курсе событий за пределами города — я имею в виду разногласия между вами и тилом Лоэспом, — мы не хотели усугублять бремя ваших забот, пока физическое перемещение кубов не станет возможным. Мы непременно собирались сообщить вам — а как же иначе? — о наших намерениях, когда сможем осуществить их на практике.
— И когда же это случится? — спросил Орамен.
Лератий посмотрел на часы.
— Перевозку первого куба мы сможем начать часов через шесть, второго — часов через восемнадцать — двадцать и последнего — несколько часов спустя после второго.
— Окты подгоняют нас, ваше высочество, — Поатас обращался к Орамену, но глядел на Лератия. — Они предлагают свою помощь при перемещении кубов. Мы могли бы ускорить процесс, позволив им это.
— Я возражаю, — заявил Лератий. — Мы должны сделать все сами.
— Если у нас возникнут трудности, окты будут настаивать, — сказал Поатас.
Лератий нахмурился.
— Никаких трудностей не возникнет.
Прибыл посыльный с депешей и передал ее Дроффо, а тот — Орамену.
— Наши воздушные аванпосты сообщают о наступлении армии из Расселя, — сказал Орамен. — Пешком это не меньше недели. Итак, у нас семь дней.
— Неважно, что захлестнет нас — армия или растаявший лед. Результат надо получить раньше.
— Дубриль, — Орамен повернулся к начальнику своей охраны, — как по-вашему, где лучше держать оборону: в моих вагонах в Колонии или здесь?
Он кивнул, имея в виду камеру, в которой они стояли.
— Безусловно, здесь, ваше высочество, — ответил Дубриль и посмотрел на множество октов, — Хотя...
— Тогда я поставлю свою палатку рядом с нашими союзниками-октами, — сказал Орамен, обращаясь ко всем сразу. — Я остаюсь здесь. — Он улыбнулся Негюсту. — Господин Пуибив, проследите, чтобы сюда доставили все необходимое.
Негюст посмотрел на него довольным взглядом — может, оттого, что его назвали «господином».
— Конечно, ваше высочество!

* * *

Под конец следующей долгой смены в камере воцарилась тишина. Огни в большинстве своем не горели, и пространство выглядело гораздо обширнее, чем при свете. Окты по очереди возвращались на свои корабли по каким-то делам, но девять десятых их неизменно располагались концентрическими кругами вокруг одетого в леса Саркофага — синие тела и красные конечности, все абсолютно неподвижные.
— Вы считаете, что он проявит себя и будет похож на вас, что он и в самом деле живой портрет ваших прародителей? — спросил Орамен у Савидиуса Савида.
Они остались в одиночестве на мостках. Другие занимались делами или спали. Орамен проснулся в своей наскоро разбитой палатке — сделанной из того же материала, что и занавеси, закрывавшие леса, — и пришел сюда поговорить с существом, которое называло себя Безымянный. Здесь он нашел Савида, который парил в воздухе перед светло-серым «окном» Саркофага.
— Он есть мы. Внешняя форма не имеет значения.
— Вы спрашивали у него — на самом ли деле вы его потомки?
— Этого не требуется.
Орамен встал.
— Тогда я спрошу.
— Это не может быть уместно, — сказал Савид Орамену, который встал перед Саркофагом.
— Безымянный, — сказал Орамен, снова располагаясь ближе фокусной точки.
— Орамен, — раздался в ответ шепот.
— Окты — твои потомки?
— Все — наши потомки.
«Это что-то новенькое», — подумал Орамен.
— Но окты в большей степени, чем остальные? — спросил он.
— Все. Не спрашивай, кто больше, кто меньше. Но теперь — без моей памяти, без моих способностей — я даже не могу сказать. Те, кто называет себя наследниками, верят в то, во что верят. Я чту их и чту их веру, которая ничуть их не умаляет. Что касается правомерности их веры, это другой вопрос. Я есть Мантия. Если они — те, кем зовут себя, то это моя родня, пусть и очень отдаленная. Я не могу выносить суждения, пребывая в незнании. Восстановите меня в моей истинной сущности, и, возможно, я буду знать. Но и тогда — кто может сказать? Я провел здесь столько времени, что, пока я спал, успели прийти и уйти целые империи, виды и типы, панпланетарные экосистемы, солнца короткого цикла. Откуда мне знать, кто вырос в нашей тени? Ты спрашиваешь того, кто находится в неведении. Спроси меня снова, когда я обрету знание.
— Что ты будешь делать, когда тебя восстановят?
— Тогда я стану тем, что я есть, буду видеть то, что видимо, и делать то, что надлежит делать. Я есть Мантия, и, насколько мне понятна суть вещей, я — последний. Все, что мы собирались делать, либо уже сделано, либо уже не стоит того. Мне придется определиться со своими будущими действиями. Я могу быть только тем, чем был всегда. Я надеюсь увидеть то, что осталось от нашей великой работы, от пустотелое, и увидеть то, что можно увидеть в галактике и за ее пределами, признавая, что необходимость в пустотелах уже отмерла. Все изменилось, и я могу быть только диковинкой, реликтом, выставочным экспонатом. Возможно — примером или предупреждением.
— Почему предупреждением?
— Где теперь мой остальной народ?
— Исчез. Если только мы не впадаем в неправедное заблуждение. Совсем исчез.
— Значит — предупреждением.
— Но все народы исчезают, — тихо сказал Орамен, словно объясняя что-то ребенку. — Никто не остается на сцене долго. Продолжительность жизни одного народа — меньше жизни звезды. Жизнь продолжается, постоянно меняя свои формы. Стараться сохранить конкретный вид или народ — неестественно и пагубно. Существует нормальный, закономерный путь развития для людей и цивилизаций, и он заканчивается там же, где начинается, — в земле. Даже сарлы знают это, а ведь по меркам большинства цивилизаций мы — варвары.
— Тогда мне нужно больше узнать о том, как мы исчезли, как исчез я. Был ли наш конец естественным, нормальным, был ли он если не естественным, то заслуженным? Я пока еще не знаю, почему я здесь. Почему я сохранился? Может, я был особенным, прославленным? Или излишне ординарным, способным представлять всех сразу? Я не помню за собой никаких пороков или добродетелей, а потому не могу считать, что меня избрали за великие достижения или за дурной поступок. И тем не менее я здесь. Я хочу знать почему. Я надеюсь вскоре выяснить это.
— А если выяснится, что ты — совсем не то, что думаешь о себе?
— Почему я должен быть чем-то другим?
— Не знаю. Столько всего подвергается сомнению...
— Дай я покажу тебе, что я знаю, — пробормотал голос. — Ты не против?
— Покажешь?
— Если не возражаешь, встань снова туда, где мы можем общаться наилучшим образом.
Орамен помедлил.
— Ну хорошо, — сказал он, отодвинулся назад, нашел квадрат, начертанный на досках, потом оглянулся, увидел плавающего поблизости Савидиуса Савида и снова повернулся лицом к светлому пятну на поверхности Саркофага.
Эффект, казалось, проявился быстрее, чем в прошлый раз. Очень скоро Орамен снова почувствовал странное головокружение. За мгновением кажущейся утраты равновесия наступило ощущение невесомости и беззаботности, а потом дезориентации — он не понимал, где он и кто.
А потом он уже знал, кто он, где и когда.
Он снова находился в той странной залитой солнцем комнате, как тогда, когда все прошлые воспоминания пронеслись перед ним. Кажется, он сидел на причудливом деревянном стульчике, а снаружи ярко сияло солнце, слишком ярко, чтобы разобрать в подробностях пейзаж за дверью.
Странная апатия охватила его. Он чувствовал, что надо бы набраться сил и встать со стульчика, но ему совсем не хотелось. Было гораздо приятнее просто сидеть и ничего не делать.
В комнате позади него был кто-то еще. Но Орамена это не беспокоило — напротив, присутствие второго воспринималось как нечто благоприятное. Этот второй просматривал книги на полках у него за спиной. Теперь Орамен внимательно оглядел комнату или просто вспомнил ее лучше: вдоль стен — сплошные полки с книгами. Что-то вроде маленькой библиотеки, и посередине — Орамен. Он хотел повернуться и увидеть своего гостя, но почему-то никак не мог заставить себя сделать это. Кто бы это ни был, он, закончив с очередной книгой, бросал ее на пол. А вот это уже беспокоило Орамена. Так некрасиво, неуважительно. Как найти нужную книгу, если все они свалены в кучу на полу?
Орамен напрягался, пытаясь повернуться, но безуспешно. Всю волю и силу он направлял на то, чтобы пошевелить головой, но это оказалось невозможным. Эта лень, это ощущение покоя, это нежелание двигаться несколько мгновений назад были вполне приемлемыми, так как рождались внутри него. Но теперь все стало обманом, чем-то, навязанным извне. Ему не позволялось двигаться. Его парализовал тот, кто рылся в книгах у него за спиной.
Он понял, что это символ. Комната была его разумом, библиотека — памятью, книги — отдельными воспоминаниями.
Личность у него за спиной копалась в его прошлом!
Неужели из-за того, что?..
Чуть раньше у него мелькнула мысль. Она не задержалась ни на мгновение и едва ли стоила того, потому что казалась такой иррациональной, такой ненужно-устрашающей и тревожной. Неужели эта мысль, это слово были как-то связаны с тем, что происходит сейчас?
Его провели, заманили в ловушку. Тот, кто обшаривал комнату, библиотеку, полки, книги, главы, предложения, слова, определявшие его «я» и его воспоминания, видимо, подозревал что-то. Он, Орамен, почти не знал, что это такое, явно не хотел знать и чувствовал непреодолимое внутреннее сопротивление (комическое в других обстоятельствах, но совершенно ужасающее здесь и сейчас) при любой мысли о...
И тут он вспомнил, и существо у него за спиной, которое рылось в его мыслях и воспоминаниях, сразу же поняло это.
Само припоминание мимолетной мысли, обнажение единственного спрятанного слова подтвердило все его страшные опасения относительно природы этого существа.
«Ты не то, — подумал он, — ты...»
Что-то взорвалось в его голове — вспышка ярче и ослепительнее сияния за дверью маленькой комнаты, жарче любого гелиодинамика, невыносимее всего, что он видел или знал прежде.
Орамен летел спиной назад, словно сам метнул себя. Странное существо пронеслось мимо — он видел его лишь мельком.
Это, конечно, был окт — с синим телом и красными конечностями, наружная пленка его сверкала. Потом что-то ударило Орамена в поясницу, и он завертелся, закрутился, полетел в пустоту, дальше, и дальше, и дальше...
Он сильно ударился и что-то покалечил, тело пронзила боль. Свет снова погас и теперь забрал его с собой.

* * *

Пробуждения не было, во всяком случае в его внезапном — «а вот и я» — смысле. Жизнь (если это можно было назвать жизнью) просто возвращалась в него — медленно, лениво, крохотными порциями, как силсовый дождь, капающий с дерева; все это сопровождалось болью и страшным, сокрушающим давлением, не дававшим пошевелиться.
Он снова был в комнате с книгами — ошеломленный, обездвиженный, на этом самом стульчике. А он уже думал, что освободился от этой деревяшки, что может подняться с нее, но после краткой яркой иллюзии внезапного, нежеланного движения снова оказался здесь, парализованный, распятый, распростертый на земле, беспомощный. Он снова был ребенком. Он ничего не мог — ни шевелиться, ни даже держать голову. Он знал, что вокруг люди, ощущал движение и новую боль, но ничто не являлось в истинном свете, все было бессмысленным. Он открыл рот, собираясь что-то сказать — может, попросить о помощи, о прекращении этой изматывающей, ломающей боли, — но издал лишь стон.
Он снова бодрствовал. А перед этим, вероятно, спал. Страшная боль все еще мучила его, хотя и притупилась. Он не мог пошевелиться! Он попытался сесть прямо, двинуть ногой или рукой, пошевелить пальцем, хотя бы открыть глаза... ничего!
До него донеслись какие-то звуки, словно из-под воды. Теперь он лежал на чем-то мягком — не твердом. Но от этого не стало удобнее. О чем он думал только что? О чем-то важном.
Он поплыл назад сквозь водные звуки вокруг себя, беспомощно сознавая, что производит хрипы, скулеж, бульканье.
О чем же он думал?
Воды сошли — словно раздвинулся дымчатый занавес. Ему показалось, что он видит своего друга Дроффо. Ему нужно было что-то сказать другу. Ему хотелось ухватиться за рукав Дроффо, подтянуться, подняться, прокричать в лицо страшное предупреждение!
Потом появился Непост, залитый слезами. Были тут и другие лица — озабоченные, деловые, нейтральные, испуганные, пугающие.
Он снова бодрствовал. Он цеплялся за шею Дроффо, только это был не Дроффо. Не позволяйте ему! Уничтожьте! Заминируйте камеру, ликвидируйте! Не позволяйте...
Он спал на своем сиденье — возможно, старик, потерявший память на закате дней: эти дни медленной чередой плелись мимо в слабом гаснущем свете, исходящем из него. Ошибка благовоспитанности — он полагался на других, доверялся им. Кто-то был у него за спиной — искал что-то. Они всегда крали. Может быть, именно этого он всегда и хотел? Значит, он не был сыном своего отца. Он пытался повернуться, посмотреть в лицо тому, кто пытался украсть его воспоминания, но не мог пошевелиться. Если только и это ощущение не было воспоминанием. Он почувствовал, что готов расплакаться. Голос все нашептывал что-то на ухо, прямо ему в голову, — но что именно? Старость сопровождалась сильной болью, и это казалось несправедливым. Все другие ощущения притупились, но боль чувствовалась со всей остротой. Нет, неправда, боль притупилась тоже. Здесь она снова притуплялась.
— Что он пытается сказать?
— Мы не знаем. Не можем разобрать.
Снова пробуждение. Он моргнул, посмотрел на потолок, который видел раньше, попытался вспомнить, кто он такой. Он решил, что он, вероятно, Дроффо — лежит здесь в вагоне санитарного поезда. Да нет — посмотри: вот же он, Дроффо. Значит, он кто-то другой. Ему нужно было что-то сообщить Дроффо. Кто все остальные? Он хотел, чтобы они ушли. Они должны понять! Но уйти. Понять, а потом уйти. Он должен был что-то сделать. Какую-то срочную работу. Он знал и должен был сообщить им то, что знал сам. Им придется сделать то, что не смог он. Сейчас!
— ...чтожьте, — услышал он сквозь руины свой голос, — Все. Оно...
Потом его голос смолк, и свет снова погас. Ах, эта темнота, всепоглощающая. Как быстро движутся гелиодинамики, как слабо светят. Ему нужно было сообщить Дроффо, объяснить ему, а через Дроффо — всем остальным.
Он снова моргнул. Та же комната. Больничная палата. Но что-то изменилось. Слышалось что-то похожее на стрельбу. А это запах дыма, да?
Он открыл глаза. Дроффо. Нет, не Дроффо. Похож на Мертиса тила Лоэспа. Что здесь делает тил Лоэсп?
— Помогите... — услышал он свой голос.
— Нет, — сказал тил Лоэсп с язвительной улыбкой, — тебе уже ничто не поможет, принц.
Кулак в латной рукавице обрушился на лицо Орамена, и свет погас.

* * *

Тил Лоэсп спустился по туннелю в камеру, где покоился Саркофаг. За ним по пятам шли тяжеловооруженные солдаты. Серый куб был окружен октами, которые, казалось, не замечают, что повсюду в камере на полу лежат мертвые и умирающие люди. Умирающим помогали отойти в мир иной те, кому было поручено добивать раненых. Тилу Лоэспу сообщили, что некоторые защитники, видимо, все еще способны сражаться — не все раненые, возможно, оприходованы, и в камере небезопасно. Но ему хотелось поскорее увидеть эту штуковину собственными глазами, а потому он полетел прямо сюда на своем и без того усталом лидже после захвата центра Колонии, где они нашли искалеченного принца-регента, умиравшего на госпитальной койке.
— Поатас, Савид, — сказал тил Лоэсп, когда те приблизились, пройдя сквозь октов.
Он оглянулся на вход в камеру, куда из туннеля к вершине пандуса передвигали большой черный куб со стороной метров в десять. Вдали прозвучали два выстрела, эхом отдавшиеся в камере. Тил Лоэсп улыбнулся, увидев, как дернулся Поатас, словно это его пристрелили.
— Вы тут работали, я смотрю, — сказал он старику. — Наш принц не очень вам мешал?
— Нет, ваше превосходительство, — сказал Поатас, опустив глаза. — Работы продвигались хорошо. Рад вас снова видеть, ваше превосходительство, и знать, что вы одержали победу...
— Да-да, Поатас. Вы очень лояльны. Савид, вы одобряете все, что здесь происходит?
— Все одобряется. Мы и дальше будем способствовать. Позволяйте нам помогать.
— Помогайте-помогайте, обязательно помогайте.

* * *

Снова пробуждение. Боль — еще сильнее. Он услышал свое дыхание вместе со странным бульканьем. Кто-то похлестывал его по лицу, причиняя боль. Он попытался закричать, но не мог.
— Ваше высочество?
Ни звука. Теперь он одним глазом видел своего слугу. И опять — словно сквозь дымчатый занавес. А где Дроффо? Он должен что-то сообщить Дроффо.
— Ах, ваше высочество, — сказал Негюст, шмыгая носом.

* * *

— Все еще жив, принц?
Он сумел открыть один здоровый глаз. Даже это отдалось болью. Ага: Мертис тил Лоэсп. Негюст стоял где-то сзади, опустив голову и рыдая.
Он попытался посмотреть на тила Лоэспа. Попытался заговорить. Опять бульканье.
— Ну-ну-ну. Успокойся, — сказал тил Лоэсп, словно обращаясь к ребенку, вытянул губы и приставил к ним палец, — Не медли, дорогой принц. Не позволяй нам задерживать тебя. Уходи. Мы тебе не препятствуем. Вот только, принц, отец твой умирал легче. Поспеши. Ты.
— Ваше превосходительство? — сказал Негюст.
— Он может говорить?
— Нет, ваше превосходительство. Ничего не говорит. Он пытается, я думаю... Граф Дроффо. Он зовет графа Дроффо. Но я не уверен.
— Дроффо?
— Он мертв, ваше превосходительство. Ваши люди убили его. Он пытался...
— Ах да. Ну, принц, можешь звать кого угодно. Дроффо к тебе не придет, а вот ты скоро отправишься к нему.
— Нет, пожалуйста, не трогайте его, ваше превосходительство, пожалуйста!
— Заткнись, или я трону тебя! Капитан, двух стражников! Ты. Ты должен... ну что там еще?
— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! — раздался еще один голос, молодой и взволнованный.
— Что?
— Эта штука, ваше превосходительство, объект, Саркофаг! Она, она делает... она... я не могу... она!..
Орамен успел подумать: «Это не то, что тебе кажется», но потом все снова уплыло от него, и он почувствовал, как соскальзывает в водную пучину.

* * *

— Ваше превосходительство!
— Что? — не останавливаясь, бросил тил Лоэсп.
Они шли по только что расширенному туннелю и были в минуте от входа в большую полусферическую камеру, где покоился Саркофаг.
— Ваше превосходительство, этот человек утверждает, что он рыцарь и состоит у вас на службе.
— Тил Лоэсп! — послышался сдавленный голос из-за толпы советников, охранников и солдат вокруг тила Лоэспа. — Ваше превосходительство, это я, Воллирд.
— Воллирд? — сказал тил Лоэсп, останавливаясь и поворачиваясь. — Дайте-ка посмотреть на него.
Охранники расступились. Двое из них вышли вперед, держа кого-то за руки. Это и в самом деле был Воллирд, одетый в тряпье, со взлохмаченными волосами и безумным видом. Он уставился на тила Лоэспа.
— Да, ваше превосходительство. Это я! Ваш добрый и преданный слуга, ваше превосходительство! — воскликнул Воллирд. — Мы сделали все, что было в наших силах! Почти прикончили его! Клянусь вам! Их было слишком много!
Тил Лоэсп смерил его взглядом и покачал головой.
— У меня нет времени на тебя...
— Вы только спасите меня от призраков, тил Лоэсп, пожалуйста! — взмолился Воллирд.
Колени под ним подогнулись, и охранникам пришлось подхватить его с двух сторон. Глаза Воллирда были безумными и неподвижными, с губ падала пена.
— От призраков? — переспросил тил Лоэсп.
— От призраков, приятель! — взвизгнул Воллирд. — Призраки каждого из них преследуют меня!
Тил Лоэсп покачал головой и перевел взгляд на командира стражи.
— Этот человек спятил. Возьмите его... — начал он.
— Джильюс — он хуже всех! — крикнул Воллирд ломающимся голосом. — Я его чувствовал. Я его до сих пор чувствую! Его рука, его запястье под...
Больше он не сказал ни слова — тил Лоэсп обнажил меч и вонзил его прямо в горло Воллирда. Взмахнув руками, тот испустил бульканье, глаза его еще больше расширились, взгляд уставился на вошедший в глотку — откуда со свистом вырывался воздух — плоский клинок, с которого, пузырясь, капала горячая кровь. Челюсть Воллирда неловко двигалась, словно он пытался проглотить что-то непомерно большое.
Тил Лоэсп толкнул меч вперед, намереваясь перерубить шейные позвонки, но кончик меча соскользнул с кости и вышел наружу с правой стороны шеи. Кровь хлынула из новой раны струей — меч перерезал артерию. Охранник, стоявший справа, отодвинулся, чтобы не запачкаться. Зрачки Воллирда сошлись у переносицы, и последний выдох вырвался из него кровавым пузырем.
Двое охранников смотрели, как тил Лоэсп извлекает меч из шеи мертвеца.
— Отпустите его, — велел он.
Стражники разжали руки, и Воллирд, рухнув лицом вперед, замер в темной, расползающейся луже собственной крови. Тил Лоэсп двумя движениями отер меч о тряпье Воллирда.
— Оставьте его, — сказал он охранникам, повернулся и пошел дальше в сторону камеры.

* * *

Саркофаг потребовал снять с него леса. Он покоился на своем цоколе, а три черных куба стояли на дне камеры: один прямо перед ним, два других — неподалеку от его задних углов. Благоговеющие окты по-прежнему располагались концентрическими кругами.
Тил Лоэсп и его спутники успели как раз вовремя, чтобы увидеть трансформацию. Бока черных кубов шипели и трещали. Структура их поверхности изменилась, и они внезапно стали блеклыми, а потом начали сереть, когда по ним поползла мелкая сеть трещин.
Поатас, хромая, подошел к тилу Лоэспу.
— Беспрецедентно! — сказал он, взмахивая тростью; двое личных охранников тила Лоэспа сразу же вышли вперед, решив, что этот безумный старик может ударить хозяина, но Поатас, казалось, даже не заметил этого. — Присутствовать здесь! Присутствовать при этом! И видеть это! Это! — воскликнул он, поворачиваясь и тыкая тростью в направлении центра камеры.
По сторонам черных кубов пошли широкие трещины, из которых медленно заструились темные пары. Потом стенки задрожали и упали. Неторопливо поднялось облако чего-то, похожего на тяжелую сажу; стенки кубов разом обратились в пыль, обнажив темные, сверкающие овоиды, каждый длиной около трех метров и в обхвате — около полутора. Они устремились вверх, удаляясь от медленно осаждавшегося праха своего перерождения.
Поатас повернулся на мгновение к тилу Лоэспу.
— Видите? Видите?
— Трудно не увидеть, — язвительно сказал тил Лоэсп. Сердце его еще не успокоилось после происшествия в туннеле, но голос звучал ровно и твердо.
Поднявшись, овоиды подлетели к серому кубу, который теперь тоже затрещал и загудел. Звук был гораздо громче, нежели от серых кубов, и заполнил камеру, отдаваясь эхом от ее стен. Окты зашевелились, задвигались — похоже, они все смотрели на серый куб. Тот задрожал, поверхность его потемнела от множества трещин.
— Это и есть ваш приз, Поатас? — прокричал тил Лоэсп, перекрикивая шум.
— И их предок! — крикнул археолог, показывая тростью на октов вокруг куба.
— Здесь все в порядке, Поатас? Этот звук — так и должно быть?
— Кто может знать?! — воскликнул Поатас, тряся головой. — Не хотите же вы бежать, ваше превосходительство? — спросил он, не оборачиваясь; звук из Саркофага резко смолк, только эхо звучало еще некоторое время.
Тил Лоэсп открыл рот, желая что-то сказать, но тут начали падать боковины Саркофага — словно невидимые стены, удерживавшие темно-серую пыль, внезапно отключились, и та осыпалась, превратилась в большую сухую лужу вокруг цоколя, которая дошла до внутреннего кольца октов. Все это почти бесшумно — лишь с очень тихим звуком, который можно было принять за вздох. Последнее эхо предыдущего потрясения наконец замерло.
Из пыли возник серый овоид, около пяти метров в ширину, а в длину — около восьми. Подрагивая, он поднялся в воздух; три черных овоида поменьше как-то неуверенно подплыли к нему. Они медленно перевернулись вокруг собственной оси, встав вертикально в воздухе, потом тяжело соскользнули вниз и неслышно соединились с серым в его геометрическом центре, так, словно частично вошли внутрь.
Образовавшийся объект грузно повис в воздухе. Эхо медленно затихло, и в большой камере воцарилась полная тишина.
Потом объект прорычал что-то на языке, непонятном людям; звуки волнами откатывались от стен. Тил Лоэсп сыпал проклятиями, заткнув, как и все остальные, уши руками — сила звука была невыносима. Некоторые не выдержали и упали на колени. Только гордость помешала тилу Лоэспу сделать то же самое. Пока отзвуки грохота замирали, окты, казалось, одновременно вздрогнули и зашевелились. Камера стала полниться сухими шепчущими звуками — словно загорались маленькие прутики. Они прекратились, когда темно-серый объект, повисший в центре камеры, снова загрохотал — на этот раз по-сарлски.
— Спасибо за помощь, — прогремел он. — А сейчас у меня много дел. Прощения не будет.
Вокруг формы образовался тонкий сферический пузырь — достаточно большой, чтобы поглотить ее целиком. Пузырь потемнел, почернел, потом стал серебристым. На глазах тила Лоэспа и других людей вокруг него возник еще один — между стенками пузырей было метра два. В пространстве между сферами возникла световая вспышка, краткая, но ослепительно яркая, после чего наружная оболочка почернела. Из черной сферы донеслось нарастающее гудение, которое перешло в зубодробительный, глазовыдавливающий, костесокрушающий гул, заполнивший всю камеру. Окты попадали на спины и покатились по полу, явно раздавленные этим звуковым штормом. Люди снова заткнули уши. Почти все отвернулись, спотыкаясь, натыкаясь на соседей, пытаясь бежать от этого уничтожающего, рвущего плоть звука.
Те, кто не в силах был отвернуться (в том числе Поатас, упавший на колени и выронивший трость), остались завороженно смотреть на невыносимо гудящую черную сферу. Они стали — ненадолго — единственными свидетелями того, как крохотные отверстия разорвали ее поверхность и из них вырвались тонкие ослепительные лучи.
После этого наружная сфера исчезла.
Термоядерный шар вырвался на свободу. Могучая волна радиации широкого спектра мгновенно затопила камеру.
Взрыв света и жара сжег всех, не разбирая, кто окт, кто человек, уничтожил их вместе с внутренней облицовкой камеры и расширил ее, как сокрушительной силы граната, а все, что осталось от здания и площади наверху, обрушилось на мерцающие обломки.
Первые волны радиации (гамма-излучение, нейтроны и мощнейший электромагнитный импульс) уже давно сошли на нет, уничтожив все на своем пути.
Серебристая сфера, совершенно неповрежденная, медленно и спокойно поднялась из дымящихся обломков. Она проплыла сквозь километровую дыру в площади и свернула в сторону, сбросив с себя защитную пленку и слегка изменив форму, так что стала скорее овоидом. Ускоряясь, она понеслась прочь от бездны в сторону того, что люди называли уступом Водопада.

27. ЯДРО

Они стояли на краю огромного кратера. Сквозь лицевой щиток шлема было видно ярко, как днем. Фербин на несколько мгновений отключил искусственную составляющую видимости, чтобы понять, как все выглядит на самом деле. Мрачные, холодные, серые, черные, синие и темно-бурые тона, цвета смерти и разложения. Вскоре ожидался восход гелиодинамика, но здесь, в глубине пропасти, еще долго будет царить темнота, а до таяния льда, которое восстановит Водопад, времени оставалось еще больше.
Сквозь щиток можно было наблюдать слабое инфракрасное свечение во внутренностях кратера. Из темных глубин медленно поднимался пар, а на поверхности холодный, пронзительный ветер рвал его в клочья, мигом рассеивая. Анаплиан и Хиппинс проверяли показания счетчиков и датчиков.
— Что-то вроде маленького ядерного взрыва, — сказала Джан Серий.
Теперь они общались без прикосновений, решив, что нужды в радиомолчании больше нет. Но скафандры все равно выбрали самый безопасный из режимов связи — с помощью узконаправленных лучей невидимого когерентного света.
— Взрыв небольшой, но сильное электромагнитное излучение и нейтроны, — сказал аватоид корабля. — И гамма.
— Наверное, их просто зажарило, — тихо сказала Джан Серий, становясь на колени у обрыва. Она прикоснулась к отполированному камню, ощущая через материал скафандра его зернистую гладкость.
— Неудивительно, что здесь никого нет, — заметил Хиппинс.
Пролетая над городом от окраин к центру, они видели несколько человеческих тел и множество мертвых лиджей и каудов, но ничего и никого движущегося — вся жизнь, казалось, замерзла вместе с водами Сульпитина.
«Но почему здесь больше никого нет? — транслировал Хиппинс со своего кружева на кружево Анаплиан. — Никакой помощи, никакого медицинского персонала?»
«Эти люди ничего не знают о лучевой болезни, — ответила она. — Все, кто не погиб во время взрыва, бежали оттуда, полагая, что худшее позади и теперь будет лучше, а потом умерли в муках на глазах тех, к кому пришли. Не слишком ободряющее зрелище. Возможно, послали нескольких воздушных разведчиков, но те увидели лишь мертвецов и умирающих. В основном мертвецов».
«А окты и аултридии тем временем сражаются друг с другом, — транслировал Хиппинс, — И что-то очень действенное вмешивается в работу систем уровней, от первого до последнего».
Когда они приземлились, автономник Турында Ксасс отлетел от них, а теперь вернулся.
— За одним из водопадных уступов в вертикальной ледяной глыбе присутствует какое-то техническое средство, — сообщил он. — Вероятно, октское. Довольно большое. Обследовать?
Анаплиан кивнула.
— Пожалуйста.
Маленький аппарат метнулся в сторону и исчез в одной из дыр в площади.
Анаплиан встала и оглядела Хиппинса, Фербина и Холса.
— Давайте посмотрим, что делается в Колонии.

* * *

Они остановились лишь раз — чтобы обследовать одно из множества тел, лежавших на присыпанном снежком льду речного рукава. Джан Серий подошла к телу, приподняла его над крупитчатой белой поверхностью, осмотрела.
— Радиация, — сказала она.
Фербин и Холс переглянулись. Холс пожал плечами, потом решил спросить у скафандра. Тот начал быстро нашептывать ему сведения об источниках и последствиях разного вида излучений — электромагнитного, гравитационного, излучения частиц, — потом перешел к воздействию ионизирующей радиации на живые организмы и острой стадии лучевой болезни у гуманоидов, особенно у стоящих близко к сарлам.
Джан Серий отцепила одну из трубочек на правой ноге скафандра — темную, во всю длину бедра и чуть тоньше ее запястья. Затем она положила приспособление на замерзшую поверхность реки и стала наблюдать. Устройство быстро погружалось в лед, растапливая его; поднялся пар. Оно сперва двигалось по-змеиному, извиваясь, а потом проскользнуло через отверстие, проделанное им во льду. Отверстие почти сразу же начало замерзать.
— Что это было? — спросил Холс.
Анаплиан отделила от скафандра еще одно устройство — небольшое, размером с пуговицу, — и подбросила его вверх, как монетку. Маленький кружок полетел вертикально вверх и не вернулся.
Она пожала плечами: — Страховка.

* * *

Живых в Колонии было мало — разве что один на сотню мертвецов, — и они умирали в мучениях. Здесь не пели птицы, в мастерских стояла тишина, молчали двигатели. Лишь тихие стоны умирающих нарушали тишину.
Анаплиан и Хиппинс приказали всем четырем скафандрам изготовить крохотные приспособления, чтобы делать инъекции еще живым, просто прикасаясь к их шее. Скафандры отрастили для этого маленькие шипы на концах самых длинных пальцев.
— Этих людей можно вылечить, сестра? — спросил Фербин, глядя на несчастного, который едва шевелился среди собственной блевотины, крови и экскрементов.
Мужчина пытался что-то сказать, но выходило лишь бульканье. Его волосы вылезали клочьями всякий раз, когда он стукался головой о замерзшую грязь на немощеной дороге. Тонкие струйки алой крови текли изо рта, носа, ушей и глаз.
— Нанорги решат, — сухо проговорила Джан Серий, наклоняясь, чтобы сделать инъекцию. — Тех, кого инъектилы не спасут, они хотя бы избавят от мучений.
— Для большинства уже слишком поздно, — сказал Холс, оглядываясь. — Это все радиация, да?
— Да, — подтвердил Хиппинс.
— Кроме тех, что погибли от пуль, — уточнила Джан Серий, выпрямляясь.
Мужчина обмяк и задышал свободнее. Джан Серий посмотрела на мертвых солдат, сжимавших ружья, на искалеченные трупы двух лиджей и раздавленные тела наездников под ними. — Сначала здесь было сражение.
Несколько дымков, замеченных ими ранее, оказались не признаками жизни, а догорающими пожарами — мастерские, кузни, паровые двигатели умерли, как и люди. На главной железнодорожной станции Колонии не осталось ни одного локомотива — лишь несколько вагонов. Вокруг лежали сотни тел.
Они разбились на две группы. Джан Серий и Холс проверили вагоны архипонтина и штабной лагерь, но нашли только мертвые тела, из которых не опознали ни одного.
Потом их вызвал Хиппинс из санитарного поезда.

* * *

— Простите! Я его застрелил. Скажите ему, что мне очень жаль, пожалуйста, скажите. Мне ужасно жаль.
— Сынок, это ты меня застрелил, но смотри — я жив-здоров. Я просто упал от удивления. Только и всего. Успокойся.
Холс приподнял голову молодого человека и попытался посадить его, чтобы тот спиной опирался о стену. У парня тоже выпадали волосы. В конце концов пришлось пристроить его в уголке, чтобы он не валился набок.
— Так я вас застрелил, сударь?
— Меня-меня, приятель, — сказал ему Холс. — Хорошо, что броня на мне почище всяких доспехов. Как тебя зовут, сынок?
— Непост Пуибив, сударь, к вашим услугам. Простите, что стрелял в вас.
— Хубрис Холс. Нет вреда — нет и обиды, сынок.
— Они забрали у нас все лекарства, сударь. Думали, что это их спасет или хотя бы боль облегчит. Я отдал все, что мог, но они мне не поверили, сударь. Никак не хотели отставать. Я пытался защитить молодого господина, сударь.
— Какого еще молодого господина, молодой Негюст? — спросил Холс и, нахмурившись, посмотрел на маленький шип, высунувшийся из пальца на правой руке скафандра.
— Орамена, сударь. Принца-регента.
Тут вошел Хиппинс. Посмотрев на Холса, он сказал:
— Я все слышал. Я им сообщу.
Холс вдавил шип в пятнистую, синюшную кожу парня и откашлялся.
— А принц — он что, здесь?
— Вон там, сударь, — сказал Негюст Пуибив, пытаясь кивнуть в сторону соседнего бокса, и тихо заплакал кровавыми слезами.

* * *

Фербин тоже плакал, подняв щиток шлема, чтобы слезы текли свободно. Орамен был чисто вымыт, но лицо его казалось словно измолоченным. Фербин прикоснулся рукой в перчатке к воспаленным, налитым кровью глазам брата, пытаясь опустить ему веки, — тщетно. Джан Серий стояла по другую сторону узкой кровати, удерживая на весу голову Орамена.
Она тяжело вздохнула, тоже откинула щиток с лица, наклонилась, очень осторожно опустила голову брата на подушку и вытащила руку. Затем, посмотрев на Фербина, покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Мы опоздали, брат. — Она шмыгнула носом и разгладила волосы на голове Орамена, аккуратно, чтобы те не выпали. — На несколько дней опоздали.
Перчатка скафандра, словно черная жидкость, стекла с нее, обнажив сначала кончики пальцев, потом всю руку до запястья. Анаплиан легонько дотронулась до покрытой синяками впалой щеки Орамена, потом до лба в кровоподтеках и тоже попыталась закрыть ему глаза. Одно из век отделилось и соскользнуло на покрасневший глаз, словно шкурка вареного фрукта.
— Суки, суки, суки, — тихо проговорила Джан Серий.
— Анаплиан! — взволнованно прокричал Хиппинс из соседнего бокса, где он вместе с Холсом пытался утешить Негюста Пуибива.

* * *

— Он звал графа Дроффо, но они его убили, судари. Люди тила Лоэспа — когда спустились на своих летучих зверях. Они к тому времени уже его убили. А у него работала только одна рука, и он пытался перезарядить ружье.
— Но что было потом? — требовал Хиппинс, встряхивая раненого. — Что он сказал, что сказал ты — повтори это! Повтори!
Джан Серий и Холс бросились к Хиппинсу.
— Спокойнее, — велела Джан Серий аватоиду. — Что случилось?
Холс недоуменно наблюдал за этим. Отчего Хиппинс так разошелся? Ведь не его брат лежит мертвый за стенкой. И потом, Хиппинс не человек вовсе, он не принадлежит к этому народу и вообще ни к какому.
— Повтори! — закричал Хиппинс, снова встряхивая Пуибива.
Джан Серий ухватила аватоида за руку, чтобы тот не причинял боль умирающему.
— Остальные, кто мог, уехали на поездах, когда мы все стали заболевать по второму разу, — сказал Негюст Пуибив. Его глаза закатились в глазницах, веки задрожали, — Простите... После большого взрыва мы мучились страшными коликами, но потом поправились, но потом...
— Именем вашего МирБога, — взмолился Хиппинс. — что сказал Орамен?
— Кажется, это были его последние связные слова. — Пуибив говорил словно пьяный. — Но они ведь не настоящие, правда? Просто чудовища из прошлого.
«Господи, — подумала Анаплиан, — только не это!»
— Кто они, приятель? — спросил Холс, отталкивая вторую руку Хиппинса.
— Это слово, сударь. Это слово, что он все время повторял, когда снова заговорил, хотя и ненадолго. Его тогда принесли из камеры, где был Саркофаг. Узнав, что граф Дроффо мертв, он принялся твердить: «Илн». Я поначалу ничего не мог понять, но он все повторял и повторял, хотя язык его все больше заплетался. Илн, говорил он, Илн, Илн, Илн.
Взгляд Хиппинса уставился в пустоту.
«Илн, — прошептал скафандр на ухо Холсу, — это аэродлинноформы, древние обитатели промежуточных уровней газового гиганта, происходили с лигатуры Зунзил, достигли современного уровня высоких технологий, эволюты в промежутке между 380 и 780 миллионов лет назад, не встречались вот уже много миллионов лет, считаются вымершими, несублиматы, потомство неизвестно. Упоминаются преимущественно в связи с уничтожением около двух тысяч трехсот пустотелов».
Когда Джан Серий услышала это слово, мир для нее словно опрокинулся, а сверху обрушились звезды и вакуум.

* * *

Анаплиан встала.
— Оставьте его, — сказала она, опуская щиток шлема и выходя из бокса.
Хиппинс последовал за ней.
«Это всего лишь слово, переданное через вторые руки — один умирающий сказал другому, — транслировал аватоид агенту ОО. — Вполне вероятно, ложная тревога».
Анаплиан покачала головой.
«Нечто, спрятанное в течение целых геологических эпох внутри погребенного города, мимоходом уничтожило несколько сотен тысяч человек и исчезло, — ответила она. — Нужно исходить из худших предположений».
Что бы это ни было, может, не оно стало источником...
— Могу я остаться... — начал было Холс.
— Да, но мне понадобится ваш скафандр, — сказала ему из коридора Джан Серий. — Он может стать дополнительным автономником. — Голос ее изменился, когда скафандр Холса решил, что звук слишком слаб, и переключился на внутреннюю связь. — То же самое относится к моему брату.
— Разве мы не можем погоревать немного? — раздался голос Фербина.
— Нет, — сказала Анаплиан.
Анаплиан и Хиппинс вышли на холодное пустынное пространство. К ним подлетел Турында Ксасс.
— Окты, — сообщил он. — Сколько-то их еще осталось в последнем корабле — в километре вверх по течению. Все умирают. Система корабля уничтожена электромагнитным импульсом. Записи стерты, но у октов имелась видеосвязь с камерой под центральным зданием, и они видели, как из серого куба появился черный овоид. К нему присоединились три овоида поменьше, которые вышли из объектов, доставленных к серому кубу сарлами и октами совместно. Последнее, что они видели, напоминает разрыв защитной оболочки ядерного реактора — сильные вибрации и фотонное туннелирование непосредственно перед разрушением оболочки, что подтверждается выходом светящегося шара.
— Спасибо, — Анаплиан посмотрела на Хиппинса. — Убедились?
— Убедился, — кивнул тот; лицо у него побледнело, глаза расширились.
— Фербин, Холс, — окликнула Анаплиан двух сарлов, задержавшихся в вагоне. — Нужно торопиться. На свободе оказался илн или какое-то илнское оружие. Он либо уже добрался до ядра Сурсамена, либо на пути туда. Первое, что он сделает, — это убьет МирБога, а потом попытается уничтожить планету. Вы понимаете? Ваши скафандры отправляются с нами, если хотите, можете оставаться в них. Никакого бесчестья, если вы не...
— Мы с вами, — проговорил Фербин необычайно глухо.
— Мы идем, мадам, — подтвердил Холс. — Ну вот, приятель, а ты здесь лежи отдыхай, вот так, — услышали остальные его бормотание.

* * *

Четыре скафандра в сопровождении маленькой машины взмыли над дымящимися руинами Колонии Хьенг-жара и понеслись к ближайшей открытой башне — в семи тысячах километрах от этого места. Турында Ксасс мгновенно ускорился, уходя вверх и вперед, и скоро исчез из виду. Фербин решил, что они опять летят ромбовидным строем, хотя скафандры снова закамуфлировались и сказать наверняка было невозможно. На сей раз, правда, им было разрешено переговариваться по связи.
— Но это, должно быть, очень древняя штука, мадам, верно? — возразил Холс. — Она там провела целую вечность; все знают, что илны исчезли миллионы лет назад. Вряд ли от нее может исходить серьезная угроза, тем более для таких продвинутых держав, как Оптимы, Культура и другие. Разве нет?
— Тут подобные рассуждения не годятся. К сожалению, — сказала Анаплиан и помолчала; все четверо устремились вверх, расходясь в стороны. — Привычная вам разновидность прогресса неприменима к этому уровню цивилизационного развития. Прогресс продолжается вплоть до сублимации — иными словами, общества уходят на покой, на их место приходят новые и ищут собственный путь к техническому совершенству. Но путь к совершенству не один — туда ведет не единственная лестница, а множество дорог, и две любые цивилизации, достигшие вершины, на пути к ней могут приобрести совершенно различные способности. Издавна существуют способы сохранить действенность технологии на неопределенно длительный промежуток времени, и если что-то относится к седой древности, это не значит, что оно второсортно. Технологии, старые, как эта штука, согласно статистике, лишь в шести случаях из десяти менее действенны, чем современные. Приличная пропорция. Я жалею, что втянула вас в эту историю. Нам придется спуститься на машинный уровень и, возможно, к ядру Сурсамена, а там столкнуться с чем-то, о чем мы имеем весьма приблизительное представление. Вполне возможно, оно обладает высокими разрушительными способностями. Наши шансы на выживание не очень высоки.
— Мне все равно, — сказал Фербин, и по его голосу было понятно, что он не бравирует. — Я с радостью умру, сделав все возможное, чтобы прикончить монстра, который убил нашего брата и угрожает МирБогу.
Они уже выходили за пределы атмосферы, небо обретало черный цвет.
— А как насчет корабля, мадам? — спросил Холс.
— Хиппинс? — обратилась к аватоиду Анаплиан.
— Я запрашиваю помощь, — ответил тот. — Через октские, нарисцинские, мортанвельдские, да какие угодно системы — лишь бы соединиться. Но в местной базе данных хаос, ничто не проходит. Разрушение системы продолжается, все сигналы блокированы. Можно попробовать найти рабочую систему на другом уровне, но и там все будет зависеть от чьей-нибудь прихоти.
— Даю сигнал общей тревоги, — объявила Анаплиан.
— Думаю, у нас нет иного выбора, — согласился Хиппинс. — Это, однако, привлечет к нам внимание.
— Полное вооружение, — сказала Анаплиан, — программирование на встречу в машинном пространстве, используются все средства.
— Включаем режим всеобщей паники, — сказал Хиппинс, словно про себя.
— Как вы можете давать сигнал на корабль, мадам? — спросил Холс. — Мне казалось, с пустотелое сигналы не выходят.
— Ну, это верно не для всех сигналов. Посмотрите на бездну у Водопада. Туда, где мы недавно приземлились.
Они так быстро поднялись вверх и отклонились в сторону, что это было не просто. Холс еще не увидел пропасти под Хьенг-жаром и не успел попросить скафандр показать нужный вид, когда его внимание привлекла неожиданная вспышка. За ней последовали еще четыре — группами по две; все это длилось меньше двух секунд. Полусферические серые облака расцвели над уже погасшими точками света и быстро исчезли, оставив после себя быстро поднимающиеся серо-чер- ные столбы.
— Что это было? — спросил Холс.
— Пять небольших взрывов антивещества, — пояснила Анаплиан; они уже поднялись над верхними слоями атмосферы, а обломки тем временем падали за горизонт, — «Человеческий фактор» и его дистанционники мониторят поверхность на нулевом уровне, регистрируя необычные вибрации. Эти пять взрывов не сотрясут Сурсамен с такой силой, как падение звезды, но заставят планету от ядра до поверхности звенеть, как колокол, в течение нескольких минут. А нам только это и нужно. Поверхностные компрессионные волны. Вот так и можно послать сигнал с пустотела.
— Значит, корабль... — начал Холс.
— Сейчас направит к ядру, — сказала Анаплиан, — И никаких отговорок.
— Что-то принимаю, — сообщил Хиппинс. — Черт, это похоже на...
Слева впереди от Фербина вспыхнул ослепительный свет. Его взгляд устремился в ту сторону, хотя картинка заплясала в глазах, а лицевой щиток шлема почернел, блокируя видимость, после чего воспроизвел явно искусственное изображение — горизонт, близлежащие башни, и всё. Перед его мысленным взором осталась человеческая фигура, освещенная так ярко, словно была сотворена из солнечного вещества.
— Анаплиан? — выкрикнул Хиппинс.
— Да, — раздался ее спокойный голос. — Лазер. Сильный физический удар. Наводка оптическая. Импульсов прицеливания не зарегистрировано. На моем скафандре легкое повреждение. У меня царапина. Зазеркаливаемся. Скафандры уже увеличили расстояние между нами. Ожидается ещ...
Что-то шарахнуло Фербина по спине — вроде удара меча по плотной кольчуге. Но скафандр внезапно стал очень жестким, казалось, что толком и не вздохнуть.
— Атака с помощью ЭОКР сверху и сзади, — сообщил ему скафандр, — Энергия и частоты таковы, что прямой опасности нет.
— Всем досталось, а мне — дважды, — сказала Анаплиан, — Еще больше импульсов прошли мимо. Считываю источник свода. Нарисцинская технология, возможно... черт! Три по мне. Источник, возможно, взломан.
— У меня тоже, — сказал Хиппинс, — Может, сумеем проскочить. Выйдем за пределы действия через двадцать секунд.
— Да, но впереди могут быть другие. Посылаю Ксасса, чтобы разобрался с ними. Если ничего, то хоть потренируется.
— Я — с удовольствием, — объявил Турында Ксасс. — Можно мне тоже использовать АВ?
— Что угодно, — разрешила Анаплиан.
— Тогда предоставьте это мне, — промурлыкал Ксасс. — Иду вперед. Ожидания те же?
— Дозволено все, — сказала Анаплиан, — Если они используют кинетику, проблем будет больше. Расставьте приоритеты и предупреждайте.
— Конечно.
— В любом случае стреляйте первым.
— Вы меня балуете.
— Ой! — мгновение спустя закричал Холс. — Силы небесные! Даже мой старик не бил меня сильнее.
— Ну, этот больше никогда не станет, — сказал Ксасс — Вот он — его прицел. Ух ты! Красота.
— А выстрел-то не очень, — заметила Анаплиан.
— Ага, — сказал Ксасс удивленно и раздосадованно в то же время. — Ну, я стартую.
Еще несколько минут они летели над лежащим далеко внизу ландшафтом, не привлекая более внимания врагов. Мир внизу, казалось, поворачивается, как большой барабан, то светясь, то погружаясь в мрак, по мере того как всходили и заходили гелиостатики и гелиодинамики и лопасти вместе со структурами свода отбрасывали тени.
Фербин поплакал еще немного, думая о мертвом брате, который лежал искалеченный, измордованный в холодном, заброшенном вагоне. Им пришлось улететь, даже не оплакав его, бросив тело без присмотра, — рядом остался умирающий слуга, сам почти ребенок. Ни смерть Орамена, ни прощание с ним не соответствовали титулу принца.
У Фербина внутри все переворачивалось от ярости. Что за негодяй осмелился убить его брата — еще совсем юношу — и столько других людей? Он видел их, видел, как они умерли. По подсказке Холса он попросил скафандр объяснить, как действует радиация в больших дозах, — неотвратимая смерть в течение четырех — восьми дней, наполненных мучительной болью. Похоже, Орамена искалечили еще до убийственного взрыва, но какая разница: он мог бы остаться в живых, однако надежды на это были отняты проклятым безжалостным, губительным монстром.
Фербин шмыгнул носом, глотая слезы, — часть их, похоже, поглотил скафандр. Наверняка все будет переработано, очищено и предложено ему в качестве питьевой воды из тоненькой трубочки, которая в любой момент по его желанию вдвигалась в рот. Он находился в собственном мирке, на идеальной крошечной ферме, где ничто не пропадало, где все, что упало или отмерло, использовалось заново — для выращивания нового продукта или на корм скоту.
Фербин понял, что должен делать то же самое. Он не мог позволить себе не воспользоваться жестокой, унизительной смертью Орамена. Может, им придется расстаться с жизнью в этом безнадежном предприятии, но он почтит младшего брата единственным способом, который теперь имел какой-то смысл: пусть смерть Орамена заставит его еще решительнее преследовать свою цель. Говоря Джан Серий, что готов умереть, Фербин и вправду не бравировал. Он не хотел умирать, но был готов к этому ради уничтожения монстра, который убил брата и собирался сделать то же с МирБогом.
МирБог! Неужели он, Фербин, увидит его? Будет смотреть на него? Господи — даже говорить с ним?! Фербин никогда даже не помышлял об этом. Никто не помышлял. Ты просто знал, что он там и что он — просто другой обитатель громадной и разнообразной галактики, но это никак не уменьшало его очевидной божественности, его таинственности, важности поклонения ему.
Высоко в темноте что-то мигнуло. Три крохотных светлых следа, казалось, сошлись в определенной точке. Один погас, другой искривился, третий вспыхнул вдруг яркой точкой, которую тут же блокировал лицевой щиток скафандра.
— Дело сделано, — сказал Ксасс. — Кинетическая батарея. Явно взломанная. Там была команда нарисцинских военных инженеров — они облепили ее со всех сторон, пытаясь восстановить управление.
— Что случилось с ними?
— Стерты в порошок, — спокойно констатировал автономник. — Выбора не было — эта штуковина заряжалась и уже поворачивалась в вашу сторону.
— Прекрасно, — пробормотала Анаплиан. — Значит, воюем с этими долбаными нарисцинами.
— Прошу прощения, мадам, сударь, — вмешался Холс. — А что, на всех уровнях есть такое жуткое оружие?
— Практически на всех, — ответил Хиппинс.
— Кстати, — сказал автономник, — из восьми микроракет у меня осталось пять с половиной. На сей раз выстрел был пробным — с запасом. Думаю, теперь с чем-нибудь подобным легко разберусь и двумя ракетами. Хотел, чтобы вы знали.
— Пять с половиной? — переспросила Анаплиан.
— Когда я увидел, что третья идет точно в цель, одну из них я развернул назад и снова поместил в магазин. Половина топлива сгорела.
— Очень экономно, — заметила Анаплиан, — Хиппинс, есть что-нибудь?
— Да. Я прослушиваю защищенный военный новостной канал Нарисцина. Черт! Окты с аултридиями уже воюют по-настоящему. Над открытыми башнями были замечены октские корабли, и нарисцины тут же перекрыли входы. Окты обвиняют аултридий во взрыве на Хьенг-жаре. Аултридии подозревают их в заговоре с целью упрочения контроля октов над этим местом. После взрыва на Водопаде некоторые октские корабли попытались проникнуть в открытые башни, но были уничтожены. Нарисцины, окты и аултридии закрыли все башни.
— Правильно ли мы поступаем, продолжая двигаться туда в прежнем направлении?
— Похоже, да. Осталось двести пятьдесят секунд.
Четыре минуты спустя они вернулись в атмосферу. На этот раз скафандры остались обтекаемыми и серебристыми и почти не снизили скорость при входе в газовую среду. Они оставляли за собой мерцающий след из ионизированных молекул воздуха, достаточно яркий, чтобы даже с этой высоты освещать землю. Торможение было быстрым и потому болезненным, а приземлившись на траву у рифленого основания башни, они почувствовали себя избитыми. Почва зашипела и загорелась у них под ногами, пошел пар. Скафандры оставались зазеркаленными.
Часть зеленого склона поблизости уже дыбилась, дерн и земля выворачивались наружу, по мере того как на поверхность поднимался, чуть наискось, цилиндр метров десяти в диаметре — все медленнее и медленнее. В его боку появились очертания сферической двери, опустившейся на траву, когда подъем прекратился. Анаплиан вошла первой, ведя за собой остальных. Турында Ксасс с хлопком появился откуда-то сверху, и дверь стала подниматься. Несколько секунд — и цилиндр пошел вниз.
— Идентифицируйтесь! — раздался громовой голос из все еще влажного нутра цилиндра.
— Я агент Особых Обстоятельств Культуры Джан Серий Анаплиан, урожденная принцесса королевского дома из Пурла, столицы сарлов. Меня сопровождают мой брат Фербин, законный король сарлов, и аватоид корабля Культуры «Человеческий фактор». Примите к сведению, что на свободе оказалась илнская машина — уничтожитель пустотелов. Повторяю: илнская машина, уничтожитель пустотелов, находится здесь, на Сурсамене. Она направляется к ядру или уже находится там с намерением уничтожить планету. Передайте эту информацию, распространите ее как можно шире, поставьте в известность нарисцинов и мортанвельдов — это вопрос абсолютной, первоочередной важности.
— Разблокируйте управление цилиндром.
— Нет. Делайте, что я говорю. На Сурсамене находится илнская машина, уничтожитель пустотелов. Она уже убила всех на Хьенг-жаре, а теперь направляется к ядру или уже находится там с намерением уничтожить планету. Оповестите всех. Всех!
— Настаиваю: разблокируйте управление цилиндром! Нет! Прекратите! Разблокируйте управление средой коридора! Немедленно верните жидкости! Предупреждение! Расцениваем как пособника аултридиев! Вы будете арестованы!
Цилиндр замедлился и через несколько секунд остановился.
— Нет, — сказала Анаплиан и серебристым призраком подошла к круглой двери. — У меня нет времени на пустые препирательства. Если вы встанете на нашем пути, я вас уничтожу. Распространите как можно шире мою информацию как можно скорее. Я требую.
Анаплиан сняла с левого бедра пистолет, тоже серебристый. Турында Ксасс поднялся и парил у верхней части двери, также отливая ртутью.
— Разблокируйте управление дверью! — завопил голос, когда дверь стала откидываться, точно подъемный мост, — Вы будете арестованы!
Анаплиан быстро поднялась в воздух и остановилась у верхней двери, держа наготове пистолет. Автономник, сверкнув, исчез. От сводчатого потолка коридора отразилось несколько вспышек, и дверь с грохотом упала.
Анаплиан уже спускалась внутрь. Она повесила пистолет обратно на бедро в тот момент, когда ее ноги коснулись пола за дверью, и перешагнула через корчащиеся тела десятка хорошо вооруженных октов — все были рассечены пополам или на мелкие кусочки. Их оружие тоже было переломано — составные части ружей валялись на полу, все еще шипя и искря, над лужицами поднимались пары. Мононитевые варпы вернулись назад в корпус Ксасса, и он устремился вперед по туннелю. Впереди уже откатывалась, прячась в стену, большая круглая дверь. В коридоре за ней был метровый слой жидкости, хлынувшей наружу и скоро уже плескавшейся у ног Анаплиан. Звучал сигнал тревоги, громкий и взволнованный голос кричал что-то по-октски.
— Не отставайте, — бросила Анаплиан через плечо.
Хиппинс, Фербин и Холс проворно вышли из цилиндра, стараясь не наступать на части тел октов, приносимые потоком жидкости. Они последовали за Анаплиан по туннелю.
Прошла минута, еще несколько октов расстались с жизнью, а они оказались перед очередной круглой дверью. Та откатилась, и на них опять хлынула жидкость, доходившая до колена. Они вошли в камеру, дверь закрылась за ними. Воздух со свистом вырывался из помещения.
— С этого момента мы снова будем в вакууме, — сказала Анаплиан, отцепляя со спины своего скафандра ЭОКР и бесшумно проверяя его.
Хиппинс сделал то же самое, а за ним, переглянувшись, — Фербин и Холс. Оружие Джан Серий легло назад, в выемку на спине скафандра, а она тем временем завела руку за плечо, потащила за другую длинную полосу на спине и извлекла еще одно ружье, отливавшее черным блеском. Оружие раскрылось само, Джан Серий проверила его. Фербин поймал взгляд сестры, и та кивнула:
— Я пойду впереди с этим аннигилятором, ты, Фербин, будешь орудовать кинетическим ружьем. Холс, вы с Хиппинсом используете ЭОКР. Не хочу, чтобы мы все стреляли из однотипного оружия, — Лицевой щиток Анаплиан на пару секунд утратил зеркальность; Фербин с Холсом увидели, как она улыбнулась и подмигнула им. — Цельтесь туда же, куда и мы.
После этого скафандр снова зазеркалился.
«Мы все зеркала, — подумал Фербин. — Отражаем друг друга. Мы сейчас здесь, и эти странные бронированные скафандры отражают любой свет, но каким-то образом, невзирая на это, мы почти невидимы. Взгляд отскакивает при любом контакте с поверхностью скафандра, скользит в сторону, пока не наталкивается на что-нибудь вокруг нас, словно только оно и реально».
Турында Ксасс опустился на уровень груди Анаплиан. Из голеней ее скафандра выдвинулись тонкие предметы, похожие на копьеножи, поднялись и остановились перед ее лицом.
— Нам предстоит долгое падение.
— Это что, открытая башня? — спросил Холс.
— Нет, — сказала Анаплиан, — Открытой будет следующая — ею воспользуется корабль. Если этот монстр оставил ловушку для преследователей, то, скорее всего, она в открытой башне. У корабля нет иного выбора — он может воспользоваться только открытой. У нас выбор есть, но лучше держаться поближе к тому месту, где появится корабль, — от него мы получим поддержку. Но все равно не сможем воспользоваться стволом главной башни. — Она посмотрела на двух сар- лов. — Мы пехота, если вы еще не догадались, господа. Расходный материал. Пушечное мясо. Корабль — рыцарь, тяжелая артиллерия, называйте как хотите. — Она увидела, как передернулся Хиппинс, стоявший впереди, перед дверью. — Есть что-нибудь?
— Пока нет, — ответил тот.
Два небольших зеркальных аппарата, похожих на крохотные кинжалы, отделились от скафандра Хиппинса, воспарили и замерли на уровне его плеч. То же произошло со скафандрами Фербина и Холса. Аппараты окружили Турынду Ксасса.
— Если не возражаете, господа, — небрежно проронил автономник.
— Да бога ради, — ответил Фербин.
— Даже не знал, что они у меня есть, — удивился Холс.
Дверь бесшумно откатилась, за ней оказалась полная темнота. Став черным как сажа, автономник ринулся вперед и исчез вместе с четырьмя маленькими ракетами.
Люди понеслись по трубе — по шахте лифта диаметром всего тридцать метров, по словам Хиппинса. Пролетев через только что открывшуюся дверь, они очутились в главном стволе башни и начали падать. После этого все четверо рассеялись так, чтобы расстояние между ними составляло около полукилометра.
«Кто бы мог подумать», — размышлял Холс. Ему было и страшно, и весело. Падать к МирБогу вместе с психованными иноземцами, познакомиться с разговаривающим эксцентричным космическим кораблем, который движется между звездами с легкостью человека, прыгающего с камня на камень, отправиться на поиски совсем уже ненормального илна, который хочет взорвать или уничтожить всю планету. Такие вещи ему даже не снились, когда он жил на ферме, убирал навоз в конюшне, тащился за отцом по подмерзшему загону для холощения: в руках — ведро с еще теплым, дымящимся конским хозяйством, в ушах — звон от затрещины.
Холса одолевало беспокойство, что они с Фербином могут служить здесь приманкой, — но не слишком сильное. Он начал по-другому смотреть на древний Кодекс воина, о котором вспоминали рыцари и принцы, становясь пьяными и разговорчивыми — или пытаясь оправдать свое недостойное поведение.
Поступай благородно и желай себе достойной смерти. Холс всегда отвергал это, как своекорыстную болтовню. Большинство благородных — не чета Холсу (о чем ему все время напоминали) — были эгоистичны и бесчестны, и чем больше они имели, тем больше хотелось этим подлым мерзавцам заграбастать еще. А те, кто не походил на них, вели себя чуточку лучше, так как могли себе это позволить.
Что благороднее — голодать или воровать? Многие сказали бы — голодать, хотя среди них редко встречались те, кто знал, что такое пустой желудок или плачущий от голода ребенок. Благороднее ли голодать, чем воровать, когда другие имеют возможность накормить тебя, но только за деньги, которых нет? Холс не считал это благородством. Выбирая голод, ты становился собственным угнетателем, загонял себя в ряды покорных, готовых смириться с собственной бедностью, — то есть делался своим собственным полицейским. Прояви немного инициативы или воображения — и тебя назовут ленивцем, хитрецом, увиливающим, неисправимым. Поэтому Холс избегал разговоров о чести — честь, решил он, это средство, которое позволяет богатым и сильным думать о себе лучше, а нищим простолюдинам — хуже.
Но если ты хоть немного выбивался в люди, получал достаток, то у тебя появлялось время поразмыслить над жизнью и над своим местом в ней. И если уж все равно впереди смерть, пусть она будет хорошей.
Даже эти культурианцы непостижимым образом выбирали смерть, хотя могли бы жить вечно.
Если ты свободен от страха и забот о хлебе насущном, о том, сколько ртов тебе придется кормить на следующий год, от мысли, не ограбит ли тебя твой наниматель, не бросит ли в тюрьму за надуманный проступок, у тебя появлялся выбор.
Ты мог прожить тихую, спокойную, безмятежную, мирную, обычную жизнь и умереть в своей постели, среди скорбящей родни... Или же выбрать что-нибудь вроде того, чем Холс занимался теперь, когда тело страшится, но разум жадно впитывает происходящее.
Холс вспомнил жену и детишек и ощутил укол больной совести — он так давно не думал о них. Ему было о чем поразмыслить, приходилось осваивать столько нового и необычного, но истина заключалась в том, что они — жена, детишки — теперь были словно существами из иного мира. Холс желал им только добра и мог представить себе — если каким-то чудом останется в живых, — как возвращается к ним и вновь берет на себя мужний и отцовский долг. Но ему почему-то казалось, что этого никогда не случится, и он уже много дней не возвращался в мыслях к семье.
Хорошая смерть. «Что ж, — подумал он, — если все равно умирать, почему бы не умереть хорошо?»

* * *

Они парили перед гигантской дверью, составленной из темных изогнутых секций громадного размера — вроде клинков сабли, соединенных в колоссальный цветок. Падение заняло около получаса, и за это время они пролетели еще пять уровней, где, если верить скафандру, обитали вариолярные щупальца, везикуляры, плаватели газовых гигантов, трубачи и гидралы. Последний уровень перед машинным пространством был необитаемым, заполненным океанской водой под многокилометровым слоем льда. Теперь они находились непосредственно над машинным пространством, где, согласно легенде и всеобщему мнению, находились системы планеты, как они были задуманы изначально — безжизненные, но могучие.
— Это вторичная, да? — спросила Анаплиан, глядя на громадную заглушку.
— Да, — ответил Хиппинс. — Открывается.
Хиппинс подплыл к самому центру трехкилометровой двери. Его силуэт был расплывчатым, хотя и отображался благодаря невероятно чувствительным датчикам скафандров. Он открепил что-то от своего скафандра и оставил лежать точно в центре двери, где встречались огромные клинки.
Анаплиан, а за ней и остальные опять взмыли вверх и пролетели около километра до огромного овального отверстия в стене шахты и полетели прямо вниз по стволу длиной метров в сто. За спиной у них что-то вспыхнуло. Скафандры зафиксировали чуть заметные, но длинноволновые вибрации в стенках шахты. Анаплиан поманила своих спутников к себе и, когда они соприкоснулись, сказала:
— Главная дверь должна была открыть и самую нижнюю, так что мы можем пролететь прямо до нужного места. Ксасс и четыре ракеты скафандра пойдут первыми.
— Смотри-ка, — сказал Фербин, глядя вниз. — Свет.
Мерцающий сине-серый круг быстро увеличивался в размерах по мере их падения. За ним неясно мерцали гигантские предметы — выгнутые и размашистые, остроконечные и луковицеобразные, выщербленные, ребристые и зубчатые. Казалось, они падали в скопление лопастей размером со штормовую систему, освещенное молнией.
— Осторожно! — предупредил Турында Ксасс. — Предлагаю рассеянный строй; радиообмен менее опасен, чем кучное прохождение.
— Принято, — лаконично согласилась Анаплиан.
Они пролетели мимо свода машинного уровня и зависли, разделенные сотнями метров, над пятидесятикилометровым пространством — над чащей лопастей, бездействующих в полумраке. На расстоянии в несколько десятков километров высилась колоссальная лопасть вроде тороидальной шестерни, заполнявшая собой все поле зрения. Ее верхние кромки только что не касались свода. Под ней и за ней, похоже, были другие исполинские сферы и диски, крепившиеся на еще более массивных. А в сотнях километров дальше по уровню — их нижние части скрывались за довольно близкой стеной из комплексов спиральных лопастей, напоминавших гигантские раскрытые бутоны, — громоздились во мраке колоссальные колеса и шары, размером с небольшую луну. Все они, казалось, соприкасались с подкладкой вышестоящего уровня.
«Адская коробка передач», — подумала Джан Серий, но предпочла ни с кем не делиться своими соображениями.
Здесь наблюдалось сине-серое мигание — периодическое, резкое, яркое. Оно отражалось от двух подшипников, расположенных почти точно друг напротив друга; вид на них частично перекрывался какими-то механизмами.
— Это отсветы перестрелки, — сказал Хиппинс.
— Пожалуй, — ответила Анаплиан. — Есть сигналы с корабля?
Последовала пауза.
— Да, принимаю, но... Запутанные. Разбитые на части. Вероятно, это другая сторона — принимаем отражения.
Хиппинс начал говорить с облегчением, а закончил с долей тревоги в голосе.
— Наше направление? — спросила Анаплиан.
— Следуйте за мной, — велел Хиппинс, уходя в сторону.
— Ксасс, пожалуйста, вперед, — сказала Анаплиан.
— Уже, — ответил автономник.
Развернутые своими скафандрами, они теперь мчались над призрачным ландшафтом далеко внизу, ногами вперед, хотя картинка перед глазами легко переключалась — тогда казалось, что ты движешься головой вперед. Холс задал вопрос скафандру.
— Неважно, как двигаться, — ответил тот, — вокруг вакуум. Поражаемая поверхность в направлении движения сейчас меньше, а голова защищена лучше.
— Понятно. Ах да, хотел еще спросить: что удерживает планету? Ведь на этом уровне нет башен.
— Большие машины поддерживают структурную целостность свода.
— Так-так, — сказал Холс, — Ну и ну.
— Держитесь подальше от основания открытой башни, — раздался голос Анаплиан, которая увела их в сторону от громадного круга мрака вверху.
С краев зияющей дыры свисали километровые лепестки, абсолютно симметрично, и поначалу никто не понял, что сверху в этом месте что-то пробилось.
— Корабль? — спросила Анаплиан.
— Похоже, — сказал Хиппинс, опять недоуменно и обеспокоенно. — Вообще-то он должен был оставить здесь автономника или что-нибудь.
Они летели еще около минуты, а затем услышали голос Ксасса:
— Впереди трудности.
— Что такое? — спросила Анаплиан.
— Тут целое сражение, высокочастотные ЭОКР, пучковое оружие и, судя по остаточным явлениям, АВ. У противника, похоже, подавляющее огневое преимущество. Подтягивайтесь сюда.
Лицевые щитки скафандров показали линию вдоль вершины одной из километровых лопастей у кромки гигантской сферы. Где-то совсем рядом за лопастью мелькнула вспышка, настолько яркая, что противоослепляющая система не успела сработать. Они остановились в нескольких метрах под лопастью, приблизительно в километре друг от друга.
— Видите? — спросил автономник.
На щитках появилось темное пространство между другими сферами уровня и наклонными вогнутыми тороидами, которые освещались яркими вспышками. Затем изображение триангулировалось почти на плоскости и было подано с трех разных точек, потом с четырех, потом с пяти, когда поступили картинки с четырех малых автономников. На расстоянии от шестидесяти пяти до девяноста километров располагались три источника точечного света и неожиданных, резких детонаций. Гораздо ближе, всего в десяти километрах и четырьмя километрами ниже, некий объект обменивался огнем с четырьмя отдаленными источниками. Судя по скоординированным изображениям, этот предмет, от силы десятиметровый, то прятался за громадной зубчатой лопастью, насаженной на шестерню, то выскакивал из-под нее и обменивался выстрелами с тремя далекими противниками.
— Эти три прочитываются как наши, — взволнованно сказал Хиппинс, — Они вынуждены отступать.
— Можем мы застать его врасплох? — спросила Анаплиан.
— Пожалуй.
— Запустите один из дистанционников. Только чтобы наверняка. Ксасс?
— Сделано, — доложил автономник. — Это автономники «ЧФ» — три оставшихся из четырех боевых, которые корабль оставил под взломанной башней. Они повреждены. Отступают.
— А четвертый?
— Погиб, — сообщил Хиппинс, — Валяется в траншее между нами и противником.
— Скажите им, пусть продолжают делать то, что делают. Ксасс, из пяти с половиной АВ-ракет оставьте две в резерве, остальные готовьте к бою.
— Готовы.
— Прикажите двум из ножевых ракет разойтись и падать — не включая двигатели — по моему сигналу. Вторая волна — режим камикадзе.
— Готовы. Выходят на позицию.
— Всем остальным рассеяться за восемь следующих секунд, потом выйти на огневую позицию и сокрушить все. Отсчет пошел. Фербин, Холс, помните: работайте со скафандром и позволяйте ему двигаться по его усмотрению.
— Конечно.
— Нет вопросов, мадам.
Восемь секунд.
— Время, время, время! — выкрикнула Анаплиан.
Скафандры перебросили их через длинную изогнутую вершину лопасти. Над ними сверкнул свет. Они смотрели в бездонную пропасть внизу. Выхлопы работающих на АВ ракет отображались черными точками — скафандры зачернили ослепляющее сияние. На щитках замигали красные кружочки вокруг целей, и все четыре оружия выстрелили. Кинетическое ружье Фербина подпрыгивало и отдавалось в его руке, отбрасывая его каждый раз назад и вверх; в глазах оставались крохотные яркие полосы. Его начало закручивать — отдача пыталась повернуть тело вокруг оси и одновременно опрокинуть; скафандр старался компенсировать отдачу и держать цель.
Свет повсюду. Что-то ударило по щиколотке правой ноги и отдалось такой болью, будто он вывернул колено. Но болевые ощущения почти мгновенно стихли.
Цель расплылась на множество расползшихся по всему лицевому щитку световых вспышек, отбрасывавших тени — шипы и колючки — по всему своду несколькими километрами выше.
— Прекратить огонь! — крикнула Анаплиан. — Отзыв ножевых.
— Они остановлены, — сказал Ксасс. — Вот картинка.
Среди изогнутых лопастей падало с кувырками что-то белое и сияющее, рассыпая желтые искры и оставляя оранжевые осколки, падавшие медленнее. Огонь с обеих сторон прекратился. Свет теперь исходил только от падающего объекта.
— Готов? — спросила Анаплиан.
— Нет сомнений, — ответил Ксасс. — Продолжаем движение с разведкой?
— И просканируйте осколки противника. Идем. Хиппинс?
— Кинетическая контузия, — прохрипел аватоид, — Еще бы чуть-чуть — и всмятку. Залечиваю. Поехали.
— Хорошо, — сказала Джан Серий; они перебрались через темную траншею, далеко внизу все еще падали расплавленные обломки, — Фербин, прости за ногу.
— Что?
Фербин посмотрел вниз. Ниже колена — ничего. Он не мог оторвать взгляда от ноги. «Генерал Йилим!» — подумал он. Во рту пересохло, в ушах раздался рев.
— Все будет в порядке, — спокойным голосом утешила его сестра, — Скафандр обработал рану и накачал тебя болеутоляющими и противошоковыми средствами. Рана была каутеризована при поражении. Все будет хорошо, брат, поверь. Как только вернемся, тебе отрастят новую. Нет ничего легче. Договорились?
На него нахлынуло удивительное спокойствие, близкое к счастью. Сушь во рту прошла, рев в ушах прекратился. Рана совсем не болела, да и вообще в ноге ничего не чувствовал.
— Да, — ответил он.
— Вы уверены, ваше высочество? — спросил Холс.
— Да. Я в порядке. Чувствую себя превосходно.
Фербин то и дело поглядывал на ногу, убеждаясь, что все
так и есть, а потом попробовал напрячь икру. Да, ноги ниже колена не было. А он чувствовал себя на все сто. Невероятно.

* * *

— Это мортанвельдская штуковина. Взломанная, — сообщил Хиппинс, когда получил информацию от микроавтономника, посланного обследовать останки вражеской машины. — Одна из двенадцати, если не врут ее внутренние записи.
— Какого черта здесь делают мортанвельдские системы? — спросила Анаплиан. — Не помню, чтобы о них упоминалось.
— Я тоже, — сказал Хиппинс. — Не волнуйтесь. Может быть, это делалось с благими намерениями.
Анаплиан издала такой звук, будто сплюнула.
Они летели, рассеявшись, через окаймленную, раскрывающуюся перед ними темноту машинного уровня, минуя громадные сферические и кольцеобразные компоненты, разные поверхности — зубчатые и изборожденные всевозможными спиралями и завитками, словно шестерни, доведенные зубилом. Три поврежденных автономника «Человеческого фактора» двигались впереди, спешно залатывая повреждения. Возглавлял группу Турында Ксасс — в двадцати километрах впереди.
— Что-нибудь еще взломано? — спросила Анаплиан.
— Все двенадцать. Осталось еще две. Одну уничтожили мы, а остальные аннигилировал корабль при входе.
— Хорошо, — сказала Анаплиан.
— Но корабль был поврежден в столкновении.
— Да?
— При спуске, — пояснил Хиппинс.
— Нарисцинскими штучками? — недоуменно переспросила Анаплиан.
— Долгое падение, никакого пространства для маневра, идеальная цель и никакой энергетической решетки, — сказал Хиппинс. — Он пытался вести переговоры, но те и слушать ничего не хотели. И долгое время безнаказанно обстреливали его. Отсюда и повреждения.
— Насколько серьезно?
— Достаточно серьезно. Ранен. Если бы не отчаянное положение, похромал бы уже в ремонт.
— Черт, — выдохнула Анаплиан.
— Это еще полбеды, — сказал Хиппинс. — Тут есть сторожевой корабль.
— Сторожевой корабль?
— Его засек «Человеческий фактор». Считал характеристики, а потом уже пришлось сосредоточиться на бое.
— Что за корабль? Чей?
— Тоже мортанвельдский. На борту никого; ИР. Судя по характеристикам, возможности немалые. Энергетически подпитывается от ядра.
— Об этом не сообщалось! — выдохнула Анаплиан.
— Должно быть, прибыл недавно. Он тоже был захвачен.
— Как так? — рассерженно спросила Джан Серий.
— Видимо, работал на тех же системах, что и сторожевые машины, — сказал Хиппинс. — Взломай один, и если с мозгами все в порядке, то остальные у тебя кармане.
— Черт! — выкрикнула Джан Серий и чуть погодя снова: — Черт!
— А что такое — «взломана», сударь? — неуверенно спросил Холс.
— Это значит, что управление системой захватил противник. Убедил ее работать на себя, заразив чем-то вроде мозговой инфекции.
— И такое часто случается, сударь?
— Случается, — вздохнул Хиппинс. — Но, как правило, не с кораблями Культуры. Они пишут собственные операционные системы по мере роста и становятся немного разными, как люди. Почти каждый корабль — отдельный вид, независимо от внешности. И вирусы не могут распространяться. А мортанвельды предпочитают машины с централизованным управлением и более предсказуемые. Тут есть свои преимущества, но все же это потенциальный источник слабости. Вот илнское устройство и воспользовалось этой слабостью. — Хиппинс присвистнул. — Видимо, где-то успело нахвататься ума.
— Коммуникатор, — с горечью сказала Анаплиан. — Точно. Окты подключали к этой штуке коммуникатор.
— Похоже, — согласился Хиппинс.
— Что слышно от корабля? — спросила Анаплиан.
Скафандры Фербина и Холса регистрировали информацию, поступающую от трех автономников, но не знали, как ее интерпретировать.
— Видите это? — спросила Анаплиан — вяло, безжизненно.
Холса внезапно мороз подрал по коже. Даже эйфория Фербина улетучилась.
— Да, — мрачно сказал Хиппинс. — Вижу.
Впереди мерцали световые вспышки, такие же, что и во время боя между автономниками корабля и взломанной мортанвельдской машиной, только теперь гораздо дальше. Свет возникал где-то за горизонтом, отражался от свода, мелькал среди его структур неторопливо — из-за расстояния. Казалось, там идет столкновение куда серьезнее предыдущего.
— Это они? — спросила Анаплиан.
— Они, — ответил Хиппинс упавшим голосом.
Фербин услышал, как сестра вздохнула.
— Это, — тихо сказала она, — не будет легкой прогулкой.

* * *

Они прибыли на место как раз вовремя, чтобы увидеть, как корабли добивают друг друга. Последнее слово осталось за суперлифтером Культуры: «Человеческий фактор» рухнул на безымянный мортанвельдский корабль — мощный кулак долбанул по выпуклому лбу — и разрушил обоих среди вспышки радиации всех спектров, такой сильной, что в восьмидесяти километрах сработала тревожная сигнализация скафандров.
— Меня нет! — сказал Хиппинс голосом потерявшегося ребенка.
— Вернемся теперь к нам, — решительно сказала Анаплиан. — Хиппинс, вы в порядке?
— Да, — сказал аватоид.
Все четверо смотрели, как вдалеке разлетаются осколки. Громадные обломки корабля раскручивались, кувыркались, неслись от эпицентра взрыва. Сверкая отблесками затухающей вспышки радиации, они отлетали, стукаясь о лопасти и о машины, отскакивали прочь в брызгах искр и новых фонтанах обломков.
— Автономники еще живы? — спросила Анаплиан. — Я их потеряла.
— Да-да, живы, — тихо подтвердил Хиппинс. — Они отвечают.
— Оба корабля погибли, — сообщил Турында Ксасс. — Я тут совсем рядом — увертываюсь от мегатонн мусора. И я вижу виновника всех бед. Он захватил Ксинтия.
У Фербина кровь застыла в жилах. Ксинтий, он же МирБог.
— Не могли бы вы пояснить, сударь? — попросил Холс.
— Ксинтий заключен в нечто вроде огненной клетки, — сказал им Турында Ксасс. — Нападающий невелик, но, похоже, весьма ловок. Профиль энергии, с каким я еще не сталкивался. Такая древняя штуковина — и такие громадные возможности.
Автономник показал нужный вид: далеко, на полпути между горизонтом и областью падения обломков, которые ярко вспыхивали внизу на громадных цветках спиральных лопастей внизу, словно подсвеченный солнцем дождь на цветочной поляне. Но картинка быстро приближалась. Дрогнув при слишком сильном увеличении, она быстро стабилизировалась и становилась все подробнее — автономник и его ракеты приближались к месту действия.
МирБог представлял собой эллипсоид длиной около двух километров и диаметром около одного. Он извивался и подергивался внутри оболочки из яркого белого огня, отстоящей на несколько сотен метров от его пятнистой темно-коричневой поверхности. Илнская машина была небольшой точкой, соединенной с мучительно извивающимся гигантом посредством пучка ярко-синей энергии.
Под ксинтием — прямо над дырой в центре одной из громадных лопастей-бутонов — рос небольшой яркий шар. Он периодически искрился сильными всполохами.
— Под ним... — начала Анаплиан и осеклась.
— Он генерирует антивещество, — сказал Хиппинс.
— Где... — начала было говорить Джан Серий, но тут на всех четверых обрушился залп лазерного огня — откуда-то сверху и позади них.
Скафандры резко сжались, крутанулись, метнулись в сторону, отбрасывая пораженные слои. Фербин почувствовал град ударов и жар, дышать стало трудно, а ружье чуть не выскочило у него из рук, когда неимоверно быстро развернулось, прицелилось и открыло стрельбу. От этого заныли кости и все тело.
— Взломанный автономник мортанвельдов, — сказал кто-то.
— Мой, — сказал кто-то еще.
— Ты...
— Сука! — услышал Фербин чье-то шипение — похоже, свое.
Его крутило и опрокидывало, но ружье при первой возможности прицеливалось, палило, палило, палило, посылая заряды в темно-багровые небеса. Потом все стихло.
— Хиппинс?
Молчание.
— Хиппинс, отвечайте!
Это был голос Джан Серий.
— Хиппинс?
Снова она.
— Хиппинс!

* * *

Фербин на мгновение отключился из-за слишком резкого маневра. Скафандр извинился и сообщил Фербину, что в настоящий момент они вместе с остатками их группы — агентом Анаплиан, господином Холсом и самим Фербином — скрылись за лопастью, закрепленной на боковине ближайшей машинной сферы. Лицевой щиток услужливо обвел кружочком Джан Серий и Холса — каждый в нескольких сотнях метров от него и в десяти метрах ниже саблеобразной вершины лопасти. Сквозь структуры свода пробивался свет.
Фербин не мог вспомнить, как попал сюда — в безопасное место. Он даже не успел облечь этот вопрос в слова, когда скафандр сообщил, что взял управление на себя по приказу агента Анаплиан.
— Фербин? Ты вернулся к нам? — Голос сестры громко звучал в его ушах.
— А? Да, — ответил он.
Он решил проверить себя, понять, что он может делать и что там с частями тела. Поначалу все вроде было в порядке, но потом Фербин вспомнил о ноге. «Ну, хуже не стало», — подумал он. Вообще он чувствовал себя превосходно — странная, почти нелепая бодрость и жизнерадостность. Мгновенно придя в себя после временной потери сознания, он, казалось, был готов ко всему. Но какой-то отдел мозга, еще не совсем проснувшийся, докучал вопросом: насколько радикально и тонко может скафандр регулировать его эмоции и в какой мере этим процессом управляет Джан Серий?
— Холс? — позвала та.
— Я в порядке, мадам. Но господин Хиппинс...
— Мы потеряли его, когда он атаковал вторую из двух взломанных машин. И Ксасс тоже не отвечает. И корабельные автономники тоже. Видимо, погибли. Нас стало меньше.
— А мортанвельдских машин ведь было две? — вспомнил Холс.
— Обе уничтожены. Я прикончила вторую. — Анаплиан роняла каждое слово будто с трудом.
«Тоже ранена?» — подумал Холс, но вместо этого спросил:
— Что теперь, мадам?
— Хороший вопрос, Холс. Сильно подозреваю, что если мы высунем головы из-за лопасти, то моментально лишимся их. Но ландшафт здесь такой, что больше идти и некуда. Правда, у меня есть одно ружье ближнего боя: вышибет дух из любого, кто высунет из-за лопасти голову или другую часть себя. Но это взгляд с нашей стороны. Илнская машина знает, что у меня есть эта штука, и наверняка не приблизится на дистанцию поражения. Как это ни прискорбно, — Холс услышал, как женщина перевела дыхание, — в перестрелке потерян мой аннигилятор. Кинетическое оружие либо уничтожено, либо осталось без боеприпасов, ЭОКР здесь бессильно. Вспомогательные ракеты исчерпали свой ресурс в ходе боевых действий или накрылись. Правильнее сказать, уничтожены. Прости, брат, простите, господин Холс. Я виновата, я втянула вас в эту историю. Похоже, из-за меня исход для нас будет печальным.
«Ну да, — подумал Фербин. — Так и есть. Печальный исход. Иногда кажется, что жизнь всегда заканчивается печальным исходом».
Что станет с ними? И что ждет его? Он может умереть через несколько минут. Но даже если он не умрет, то королем быть не захочет — это уж точно. Он никогда не хотел этого. При виде того, как убивают его отца, первым его желанием было убежать — еще до того, как разум одобрил животный порыв. Сердцем он всегда знал, что хорошего короля из него не выйдет, а теперь понял, что — если вдруг удастся выжить — все его правление, вся его судьба превратятся в медленное и, вероятно, позорное падение с этой высоты, на которой его существование стало осмысленным и даже славным. Наступал Новый век — век других, не Фербина. Элим, Орамен, он...
Послышался голос Холса:
— И что же делать, мадам?
— Мы можем атаковать этого ублюдка и быстро погибнуть без всякой пользы, — усталым голосом сказала Анаплиан. — Или дождаться, пока илнская машина не изготовит достаточно антивещества и не уничтожит планету. Сначала нас, потом себя и ксинтия, — добавила она. — Если это хоть немного вас утешит.
У Холса ком встал в горле.
— Неужели это так, мадам?
— Тут... — начала было Анаплиан, но вдруг замолчала. — Ага, он хочет поговорить. Ну что ж, послушаем.
— Люди, — услышали все трое низкий, звучный голос, — машины пустотелов были построены, чтобы создать поле, опоясывающее галактику. Не для защиты, а для заточения, управления, уничтожения. Я — освободитель, как и все, приходившие до меня, сколько бы грязи ни выливали на них. Мы освобождали вас, уничтожая эту мерзость. Будьте моими союзниками, а не врагами.
— Что?! — воскликнул Фербин.
— Он хочет сказать... — начал Холс.
— Не обращайте внимания, — велела Анаплиан. — Этот враг ужасно изобретателен. При малейшей возможности пытается ввести в заблуждение. Я даю инструкцию скафандрам не обращать внимания на его уловки.
«Да, — подумал Фербин, — она управляет скафандрами. Эта машина пытается управлять нами. Всеми управляют. За возможность управлять и ведется борьба».
— Значит, мы обречены, мадам? — спросил Холс. — И эта машина, и мы?
— Нет. В принципе, у илнской машины есть ход, ведущий к выигрышу. Согласно последней оценке для накопления необходимой массы антивещества нужны многие часы. Но еще раньше один из модулей машины появится из-за вон той лопастной сферы, километрах в шестидесяти отсюда, и расправится с нами.
Холс посмотрел на кромку лопасти вдалеке, потом оглядел ближайшие окрестности. Как это модулю удастся их обойти?
— И как же он сделает это, мадам?
— Удалится за горизонт и обойдет нас с другой стороны, — упавшим голосом сказала Джан Серий. — Диаметр ядра — всего тысяча четыреста километров. Горизонт очень близко. Можно даже просто обогнуть ядро. В вакууме хороший аппарат преодолеет это расстояние очень быстро. По моим прикидкам, у нас есть несколько минут.
— Ух ты! — вырвалось у Холса.
— Вот уж действительно — «ух ты».
Холс задумался.
— И мы больше ничего не можем сделать, мадам?
— Ну, всегда стоит что-нибудь попробовать, — проговорила Анаплиан, словно из последних сил.
— Например, мадам?
— Нужно, чтобы кто-то из вас согласился пожертвовать собой. Простите.
— Объясните, мадам.
— Тогда я сделаю то же самое, — сказала Анаплиан, явно пытаясь сохранять спокойствие. — И один из нас останется в живых, по крайней мере еще на какое-то время. Скафандр этого последнего из нас сможет доставить его в любое место на Сурсамене или назад — в ближайший космос. Конкретнее: мы можем предотвратить гибель планеты. Цель вполне благородная.
— И что нужно сделать? — спросил Фербин.
— Кто-то из вас должен сдаться, — сказала Анаплиан. — Выйти навстречу илнской машине. Она вас убьет — надеюсь, быстро, — но может захотеть сначала обследовать вас. Первый падет жертвой ее подозрительности. Второй — то есть я — возможно, сумеет подойти к ней достаточно близко. Я уже прокручиваю все в голове. Полагаю, коммуникатор, которым окты реанимировали память машины, произведен Культурой. В эти коммуникаторы внедрены кое-какие неточности, касающиеся Контакта и ОО, которые могут пойти на пользу нашему делу. Правда, подчеркиваю, что шансы до смешного малы. И в любом случае мы исходим из того, что повреждения МирБога не фатальны и он сможет разобрать антивещество. Взрыв той массы, что уже накоплена, убьет его и серьезно повредит самому ядру. Такая вот крохотная надежда. Надежда отчаяния. И я понимаю, что никто из вас не пойдет на это.
— Значит, один из нас должен... — начал Холс.
— Я не могу просить об этом никого из вас... — начала одновременно с ним Анаплиан, потом, сглотнув слюну, прокричала: — Фербин!
Фигура в скафандре уже поднималась над лопастью, верхняя ее часть освещалась мигающим излучением. Фербин отбросил ружье.

* * *

Похоже, ей здорово досталось. Придя в сознание, она обнаружила себя в объятиях чего-то каменно-твердого и абсолютно неумолимого. Проклятье! Ее начисто выпотрошили. Скафандр исполосован, разодран на части, вместе с телом внутри. От нее осталась только голова, да и та с ободранной кожей, обожженная, плюс короткая искореженная часть спинного мозга. Именно эти окровавленные остатки и привлекли внимание илнекой машины.
Из-за сожженных век мигать она не могла. Даже язык и челюсти не слушались. Джан Серий Анаплиан чувствовала себя беспомощнее новорожденного.
Аппарат нависал темной тенью — не очень большой, треугольный в сечении. Глаза были повреждены, видела она плохо. «Столько неприятностей от такой крохи», — подумала она и рассмеялась бы, если бы могла. Обтекаемая машина-луковица подсвечивалась сбоку световой клеткой вокруг ксинтия и снизу — искрением внутри оболочки, где росла сфера антивещества.
«Странные вы маленькие зверьки, — зазвучал в ее голове глухой тяжелый голос. — Какие мимолетные радости продолжает выплевывать жизнь, многочленные, как виртуальные частицы, биоуровень, когда давно уже пора...»
Ах  
Она увидела, все, что ей нужно было увидеть, услышала все, что ей нужно было услышать.
ты 
Теперь она уже была достаточно близко.
сука 
Это все, что у нее оставалось, а хуже всего, что — с блэк-апом или без — она никогда не узнает, достаточно ли этого.
получай,  — проговорила наконец Джан Серий Анаплиан. Она отключила удерживающее поле маленького АВ-реактора у себя в голове.

ПРИЛОЖЕНИЕ

1УС  — Первый уровень Сурсамена и т. д.
К  — Культура.
С  — Сурсамен.
ЭВУ  — Эволюты высокого уровня (также ЭСУ и ЭНУ — среднего и низкого уровней).

ПЕРСОНАЖИ 
Айайк  — башнемастер башни Д’ненг-оал, Сурсамен.
Аклин  — дама Блиск, мать Элима и Орамена, сослана.
Альвейал Гиргетиони  — действующий кратер-замерин, Сурсамен.
Архипонтин  — глава монашеской миссии на Хьенг-жаре.
Баэрт  — сарлский рыцарь из Харвина.
Блейе  — один из лейтенантов тила Лоэспа.
Брофт  — бригадир копателей в Безымянном Городе, Девятый уровень Сурсамена.
Вейм  — дама Анаплиа, мать Джан Серий.
Вечноживая королева  — монархиня Нарисцина, пребывает в состоянии 3044-го Великого Нереста.
Воллирд  — сарлский рыцарь из Сурньера.
Вудъен  — герцог, брат Хауска.
Гиргетиони  — семья нарисцинов, Сурсамен.
Джан Серий Анаплиан  — принцесса, К, агент ОО (в детстве Джанити).
Джелтри Скилтц  — гражданин К, на борту КССД «Не пытайся делать это дома».
Джерл Батра  — контролер/ментор Джан Серий в ОО, ацикулата.
Джерфин Поатас  — глава раскопок на водопаде.
Джильюс  — доктор, королевский врач дома Хаусков.
Джишь  — проститутка, Пурл.
Дилучерр  — сарлский художник старой школы.
Дроффо  — граф из Шильда; становится конюшим при Орамене.
Дубриль  — бывший солдат на Водопаде, становится шефом охраны Орамена.
Зандоне  — сарлский актер и импресарио.
Зил  — мерискор, любимый зверек маленькой Джан Серий.
Зурд  — (Расширенная версия 5), кумулоформа, 13-й, Сурсамен.
Иллис  — дворцовый оружейник, Пурл.
Йарьем Гиргетиони  — заместитель действующего замерина, Сурсамен.
Йилим  — старший офицер в армии Хауска.
Квитрилис Йюрке  — путешественник, гражданин К, обнаруживает обман Окта относительно диспозиции кораблей.
Кебли  — девочка при дворе, ровесница Джан Серий.
Киу  — (при Пурле), посол Окта при Пурле.
Клатсли Квайк  — аватоид «Человеческого фактора».
Коуст  — младший клерк октской башни, Сурсамен.
Ксайд Хирлис  — беглец из К, полководец Нарисцина.
Ксайдия  — молодая придворная дама, названная в честь Ксайда Хирлиса.
Ксессис  — проститутка из Колонии Хьенг-жара.
Лееб Скоперин  — агент ОО на Прасадале.
Лератий  — старший специалист на раскопках Саркофага, Водопад.
Лузель  — проститутка, сестра Пайтенг.
Маллар  — дама при сарлском дворе.
Масъен  — муж Аклин, становится мэром Расселя.
Махаса  — нянька и воспитательница маленькой Джан Серий.
Мунрео  — младший ученый при Гиктуреанско-Анджринской схоластерии.
Негюст Пуибив  — слуга Орамена.
Нут-3887б  — аккредитованный мортанвельдский встречатель, Сьянг-ун.
Обли  — инт Харн.
Омулдео  — сарлский художник старой школы.
Орамен  — лин Блиск-Хауск’р, принц от той же матери, что и Элим.
Пайтенг  — проститутка, сестра Лузели.
Парла  — сарлское детское имя.
Потли  — сарлское детское имя.
Проуд-младший  — древний сарлский драматург.
Пуисил  — слуга в сарлском королевском дворце.
Рамиль  — дама при сарлском дворе.
Ренек  — дама Силб.
Савидиус Савид  — чрезвычайный странствующий посол Окта.
Селтис  — старый наставник Фербина, главный схоласт схоластерии.
Сенбл  — жена Холса.
Синнел  — древний сарлский драматург.
Скалпапта  — мортанвельдский офицер по связи, Большой корабль Мортанвельда «Вдохновляющий, слияние, посылка вызова».
Сордик  — сарлский художник старой школы.
Тагратарк  — башнемастер башни Вау-йей, Сурсамен.
Тарих  — сарлский доктор.
Тил Лоэсп, Мертис  — второй человек в сарлской иерархии после Хауска.
Тоарк  — ребенок, спасенный Джан Серий из горящего города.
Тоув Ломма  — друг детства Орамена, впоследствии его конюший.
Тохонло  — один из лейтенантов тила Лоэспа (в детстве Тохо).
Трюффе  — кузена Фербина.
Тулья Пунванджи  — посол К на корабле «Вдохновляющий, слияние, посылка вызова».
Турында Ксасс  — автономник Джан Серий.
Уталтифул  — великий замерин Нарисцина на Сурсамене.
Уэрребер  — старший генерал, становится фельдмаршалом, главнокомандующий.
Фантиль  — секретарь двора, Пурл.
Фербин  — отц Аэлш-Хауск’р (в детстве Фери).
Фойз  — генерал сарлской армии, служащий на Водопаде.
Харн  — дама Аэлш, мать Фербина.
Хауск  — Нериет (Завоеватель), сарлский король-воин.
Хиппинс, Поун  — аватоид «Человеческого фактора».
Хондж  — завсегдатай питейных заведений Пурла.
Хубрис Холс  — слуга Фербина.
Хумли  — Гасартравхара, дежурный офицер по связи КССД «Не пытайся делать это дома».
Часк  — экзалтин, сарлский главный священник.
Чилгитери  — офицер по связи.
Чилк  — ментор Нарисцина по связям с варварами.
Чире  — водитель дрезины на Водопаде.
Шеменг  — сарлское детское имя.
Шир Рокасс  — наставник Орамена.
Шоум  — генеральный директор Мортанвельдской стратегической миссии.
Элим, эск. Блиск-Хауск’р  — старший сын короля Хауска (погиб).

ПОЛНЫЕ КУЛЬТУРИАНСКИЕ ИМЕНА 
Астл-Чулиниза Клатсли ЧФ Квайк дам Уаст. 
Мезерефин-Сурсамен/УШса Джан Серий Анаплиан дам Пурл. 
Стафл-Лепоортса Ксайд Озоал Хирлис дам Паппенс. 
Шолц-Иниасса Джерл Руул Батра дам Илион. 

ВИДЫ 
Авианы  — птичий вид; 5УС, метановая среда обитания.
Аултридии  — вид-выскочка, развившийся из паразитов обитавших под панцирями ксинтиев, плетеночные/шелухообразные (также корчеформы — презрительное наименование); ЭНУ.
Аэронатавры  — тягучие, см. Ксинтии.
Бирилисийцы  — авиановый вид, склонный к злоупотреблению наркотическими веществами; ЭСУ.
Бритианы  — (ОУС), жаберные китообразные существа, водная среда обитания; ЭВУ.
Везикуляры  — поверхностные акважители, имеют пузырь/ парус, наполненные газом; 10УС.
Вуаль  — см. Мантия.
Гидралы  — вид курильщиков черных дыр; 13УС.
Гуманоидная раса, сосланная/интернированная на Сурсамен; 8-й и 9УС.
Делдейны  — принадлежат к тому же виду, что и сарльг, обитают уровнем ниже, находятся в союзе с аултридиями, считаются антагонистами МирБога, а потому и врагами сар- лов; 9УС.
Зелои  — гуманоиды, один из противоборствующих народов на Прасадале.
Илн  — аэродлинноформы, ЭВУ, время обитания — аэоны лет назад, разрушали пустотелы, уничтожали гробницы Вуали, считались вымершими/потерянными.
Инты  — четырехногие, эквивалент небольшой ручной выдры. 8-й и 9УС.
Кауды  — гигантские летающие существа, приручаемые и объезжаемые; 8-й и 9УС.
Ксинтии  (тягучие аэронатавры) — вид воздухожителей, громадные воздушные корабли (несколько меньше гигантских дирижаблей), полуприспособленные для газовых и жидкостных сред высокого давления, способны к обитанию в космосе. В настоящее время редки; обычно эволюционно/врожденно/глубинно маразматичны. См. МирБог.
Ксолпе  — гуманоиды, клиентский вид нарисцинов, находятся в состоянии войны.
Культура  — смешанная гуманоидная цивилизация, ЭВУ.
Кумулоформы  — облакоподобные 02 существа.
Лиджи  — летающие четвероногие, приручаемые и объезжаемые, 8-й и 9УС.
Мантия/Вуаль  — строители пустотелов, ЭВУ эоны лет назад.
Мерсикоры  — большие четвероногие, приручаемые и объезжаемые, 8-й и 9УС.
МирБог  — существо в ядре Сурсамена, ксинтий; 15-й и 16УС, см. Мантия.
Монтия  — панвид очень крупных акважителей.
Мортанвельды  — менторы нарисцинов, спиниформы, акважители, ЭВУ.
Наядные щупальца  — обитатели одиннадцатого уровня.
Нарисцины  — менторы сарлов, насекомовидные, ЭСУ.
Наследники  — см. Окты.
Ньюэрсотизы  — гуманоиды, один из соперничающих видов на Прасадале.
Окты/Наследники  — заявляют о себе как о потомках Мантии, контролируют (почти все) перемещения внутри башен Сурсамена и многих других пустотелов, октальные акважители, ЭВУ.
Оссесии  — четырехногие боевые животные, 8-й и 9УС.
Пелагические дельтоиды  — атмосферные акважители, перемещаются в воздухе над акважителями; термин используется также для обозначения двигающихся поверхностно дельтоидных биосудов, 5 УС.
Плаватели  — обитатели нижних уровней газовых гигантов; 12УС.
Райры  — четырехногие животные, эквивалент кошки.
Рауты  — четырехногие вьючные животные, 8-й и 9УС.
Реяльщики  — обитатели двенадцатого уровня.
Семяпарусники  — переносчики семян с зеркальным парусом; 1УС.
Споровые пучки  — плазменные семена звездного полевого оконтуривателя.
Трубачи  — вид курителей черных дыр; 13УС.
Туэрьелианы  — (вспомогательные) любознательные семяпарусники.
Уоксанчи  — четырехногие боевые животные; 9УС.
Хефтеры  — вьючные и тягловые животные; 8-й и 9У С.
Чанселы  — боевые животные, впоследствии вьючные и тягловые.
Чупы  — сарлский эквивалент собаки; 8-й и 9УС.
Щупальца  — удлиненные обитатели газовых гигантов; LG и 10УС.

ОБЩИЙ СЛОВАРЬ 
34-й Висячий Цветочек  — космическая область.
512-й Градус Пятого Кабеля, Сьаунг-ун.
Аборигенофилы  — люди, проявляющие нездоровый интерес к примитивным народам.
Автолифт  — беспилотный транспорт в башнях пустотела.
Азулиус IV  — мортанвельдская планета Малого Йатлианско- го снопа.
Акватизированный  — полностью приспособленный к водной среде обитания.
Анджринх  — район в Гиктуре, место расположения схоласте- рии.
Арифметический  — на пустотелах этот термин относится к тем, кто обитает на уровнях, обозначаемых простыми кратными числами.
Аспирант  — цивилизация, желающая влиться в число эволютов.
Ауд  — звезда/система, в которой расположена орбиталь Гадамф.
Ацикулаты  — кустоподобные.
Баенг-йон  — кратер на поверхности Сурсамена.
«Барон Лепесси»  — классическая пьеса Проуда-младшего.
Баскеры  — типовид, поглощающий солнечные лучи напрямую.
Башня  — на пустотелах: полая опорная колонна или ствол, обычно вакуумного наполнения; используется также как транспортная труба.
Безопасный  — на пустотелах: термин, описывающий те виды, которые на протяжении новой истории не были ответственны за гибель миллионов людей.
Безымянный Город  — на 9УС давно погребенный город, обнажаемый при отступлении Хьенг-жара.
Билпьер  — нарисцинская планета в системе Хейсп.
Близполюс  — направление (противоположное дальполюсу).
Близполюсные ворота  — главные ворота города Пурла, 8У С.
Божественный сонм  — делдейнская религиозная секта, которую укрепляет тил Лоэсп.
Большая башня  — одно из шести фортификационных сооружений в Расселе.
Большой дворец  — Рассель, 9УС.
Большой корабль  — вид крупных мортанвельдских кораблей.
Бултмаас  — планета в системе Чайм.
Вау-йей  — башня на Сурсамене.
Великая армия  — армии, собранные Хауском, чтобы дать отпор Делдейну и вторгнуться на его уровень.
Великий замерин  — высший ранг у нарисцинов, см. также Замерин.
Виринити  — столица Воэтта, 8УС.
Внутреннее Каферлитицианское щупальце  — область космоса.
Внутренние звезды  — искусственные солнца, размещенные вторичными видами пустотелов внутри этих планет, антигравитационные, прижатые к своду уровня; большинство из них — подвижные звезды (гелиодинамики), некоторые — неподвижные (гелиостатики).
Водопад  — водопад на реке Сульпитин (он же Хьенг-жар), 9УС.
Войны за Единство  — серия войн, развязанных королем Хауском для объединения Восьмого уровня.
Воэтт  — страна на 8УС.
Вспученный  — тип мортанвельдских кораблей.
Вторичный  — на пустотелах: термин для обозначения структурных изменений планеты, внесенных более поздними владельцами.
Выскочка  — применительно к видам презрительное наименование для (обычно разумных и даже эволютных) видов, которые достигли своего положения за счет использования связей с другими, уже продвинутыми, цивилизациями.
Вытянутый  — тип мортанвельдских кораблей.
Вязь  — сводовые структуры в башнях пустотелое, поддерживающие обратные подпорки.
Гавантильский Прайм  — аквапланета, мортанвельдское пространство.
Гадамф  — орбиталь К.
Газан-г’йа  — кратер на Сурсамене.
Гелиостатики  — внутренние неподвижные звезды пустотелое.
Гелиодинамики  — внутренние подвижные звезды пустотелое.
Генеральный директор  — высший ранг у мортанвельдов.
Гиктура  — область на 8УС.
Гиктурианская  — башня (8УС, недалеко от Пурла).
Голь  — места без почвенного покрытия на пустотелах.
Грахи  — мортанвельдская планета Малого Йатлианского снопа.
Гуим  — гелиодинамик на 8УС.
Д’нет-оал  — транспортная башня октов на Сурсамене.
Дальняя Высадка  — подвижный порт на реке Сульпитин, на противоположном берегу от Колонии.
Дальполюс  — направление к наиболее удаленному от внутренних сарлских земель полюсу планеты (см. также Близполюс).
Денгроал  — город, 8У С, вблизи основания башни Д’ненг-оал.
Десятый  — сарлское название для 7УС.
Джилуенс  — планета монтианов (мегакитов).
Джоугейре  — город-скопление, октская планета Заранче.
Дилсер  — герцогский дом на берегу Кипящего моря.
Длинноформы  — применительно к видам указывает вытянутую, заостренную форму.
«Дом многих крыш»  — пьеса Синнела.
Домити  — звезда-гелиодинамик на 8УС.
Жизнечаши  — см. Пестрый.
Заднее  — направление, противоположное направлению вращения планеты.
Замерин  — высший ранг у нарисцинов (см. также Великий замерин).
Заранче  — планета во Внутреннем Каферлитицианском щупальце.
Звездопад  — редкое, обычно катастрофическое явление, происходящее при падении остатков внутренней звезды пустотела со свода потолка уровня на его поверхность.
Зовели  — звезда и система, в которой находится Прасадаль.
Зуевелус  — мортанвельдская семья, Гавантильский Прайм.
Иллсипин  — башня, Сурсамен.
Императорский Колледж Деторождения  — расположен на родине нарисцинов, регулирует нерест.
Инъектилы  — любые организмы или механизмы, которые можно инъектировать (обычно в существа метрового диапазона, в особенности в гуманоиды).
Ихтьюэны  — благочестивые сарлские воины, 8УС.
Ишуэр  — город на Билпьере.
Йакид  — Кипящее море, 9УС или город на берегу этого моря.
Йатл  — планета в Большом Йатлианском снопе.
Камуфполе  — (К) проецируемое поле, камуфлирующее объекты.
Катан Солус  — родная планета нарисцинов.
Кволайн  — река, вытекающая из системы озер Кволук.
Кволук  — озера вблизи Пурла, 8УС.
Квонбер  — модуль-платформа, Прасадаль.
Керетесур  — провинция на архипелаге в океане Виламиан.
Кинде-йи  — область неподалеку от Пурла, 8УС.
Кинде-йиин  — башня в области неподалеку от Пурла, 8УС.
Клиссенс  — один из гелиодинамиков Девятого, Сурсамен.
Клусс  — плита Лесуус.
Кмб  — как можно быстрее, К.
Колокольчиковый кубок  — вибрирующий кристаллический контейнер, используемый для питья чапантлийского спирта.
Колония Хьенг-жара  — вечно двигающийся город, Водопад, Сурсамен.
Коммуникатор  — (машина) устройство для коммуникации с иноземными видами и артефактами.
Крайл  — наркотическое растение наподобие коки, листья используются как жвачка, 8-й и 9УС.
Кратер  — на пустотелах обитаемое пространство внутри высокой стены.
Крекболл  — игра К с деревянным шаром.
Креслолет  — АГ устройство К, вид персонального транспорта.
Криск  — орешки, любимое лакомство каудов, 8-й и 9УС.
Кроты  — презрительное наименование рабочих на Водопаде.
Ксилиск  — область неподалеку от Пурла, 8УС.
Ксилискинская башня  — ближайшая к Пурлу башня, 8УС.
Ксирз  — сельскохозяйственная культура, типичная для 8-й и 9УС.
Куэртиловая Щепоть  — область космоса.
Кьезестрааль  — затухающий гелиодинамик на 9УС.
Лаланс  — континент, Прасадаль.
Лемитт  — генерал сарлской армии.
Лепоорт  — плита, орбиталище Стафл.
Лесуус  — плита, Гадамф.
Лигатура Зунзил  — область космоса, место расположения исходных планет Илна.
Лифт  — система для перемещения вверх и вниз по башням.
Лифты  — (у октов), перемещаются как в воздушной, так и в водной среде.
Логарифмический  — определяет пустотелы, уровни которых нарастают экспоненциально (отсюда синоним: «экспоненциальный).
Лысый фрукт  — пища каудов, произрастает на 8-й и 9У С.
Малый Йатлианский сноп  — область космоса.
Машинный/ядерный уровень  — уровень, непосредственно окружающий ядро пустотела.
МГП  — монопатичные гегемонистские проявления (обычно беглые продукты нанотехнологий).
Мезерифина  — звезда в Третичном Гулианском Столбе.
«Месть За»  — коктейль К.
Мир бойни  — см. Пустотел.
Миссия Хьенг-жара  — религиозный орден, контролирующий раскопки на Водопаде.
Мист  — водно-гнездовой город, Гавантильский Прайм.
Многонаселенный  — на пустотелах: уровни, на которых обитает более одного разумного вида.
Мойлиу  — семейное имение Хаусков, 8УС.
Надпалубка  — на пустотелах: уровни, на которых возрастающая площадь вторичных опорных структур, ответвляющихся от башен, не позволяет более перемещения внутри этих структур от башни к башне (обычно в верхней половине уровней); противоположна подпалубке.
Нанорги  — наноорганизмы, часто называемые инъектилами (хотя это понятие включает и неорганические объекты).
Натерли  — гелиодинамик 9УС.
Ночь  — на пустотелах: в пределах уровня — явление, наблюдаемое в местах, погруженных в полную или почти полную тьму, куда не попадает прямой или отраженный из-за горизонта солнечный свет; свет может также блокироваться лопастями.
Оаусиллак  — гелиостатик, 9УС.
Облакодревы  — представители флоры, 8-й и 9УС.
Обоженный  — пустотел с ксинтием в ядре.
Обор  — гелиодинамик, 8УС.
ОБДК  — очень быстрый дозорный корабль.
Оптпима  — термин применяется к Культуре, мортанвельдам и им подобным, используется менее развитыми цивилизациями; приблизительно то же самое, что и ЭВУ.
Открытая  — на пустотеле: башня, имеющая выход на уровень.
Оэртен  — поверхностный кратер, Сурсамен.
Падзвезда  — упавшая звезда.
Пандил-фоа  — транспортная башня Окта, Сурсамен.
ПБФПИК  — Первый благотворительный фонд помощи иноземным космосопроходцам.
Пентрл  — гелиодинамик, 8УС.
Первичный  — на пустотелах: этим термином называют структуру планеты, созданную первоначально Вуалью.
Переметин  — транспортная башня октов, Сурсамен.
Пестрый  — на пустотелах этим термином обозначают уровни, поверхность которых частично (преимущественно) не имеет атмосферы, где имеются значительные участки (внутри больших высокостенных — обычно первичных — ландшафтных проявлений) номинально обитаемых псевдопланетарных сред, называемых жизнечаши.
Петлемир  — обычно (и только у мортанвельдов): разновидность искусственных планет, состоящая из множества переплетенных труб, как правило, заполненных водой.
Плайир  — звезда, мортанвельдское пространство.
«Плач позолотчика»  — таверна, Пурл.
Пленки-экраны  — надеваются на глаза для отображения виртуальной реальности (мортанвельдский термин).
Подпалубка  — см. надпалубка.
Подсепт  — нарисцинская клантилья без септа или большого клана (семьи).
Поплавки  — несколько презрительное наименование, используемое гуманоидами для акважителей.
Последыши  — виды, у которых вошло в привычку захватывать и (обычно) использовать в своих целях структуры, артефакты и обиталища, построенные более ранними цивилизациями — от древнейших до новейших сублиматов.
Прасадаль  — планета в системе Зовели.
Предрассвет  — свет, появляющийся перед восходом гелиодинамика.
Прилл  — страна на континенте Скетеви.
Примариан  — класс октских больших кораблей.
Пурл  — область и столица Сарла, 8УС.
Пустотел  — искусственная планета, часть древней мегаструктуры, известен также как Пустой мир и Мир бойни (архаичное).
Пух-кровать  — кровать К, обеспечивающая АГ99%, сделана из многослойного мягкого материала и умных «перьев», которые невозможно вдохнуть.
Пятый подсепт  — малый нейтральный клан, Нарисцин/Сурсамен.
Раздвоенный  — тип мортанвельдских кораблей.
Рассель  — столица Делдейна, 9УС.
Решиг  — город, 8УС.
Роазоарил  — фруктовое растение, 8-й и 9У С (рафинируемое).
Сарл  — королевство и народ, 8УС.
Свармата  — остатки МГП.
Сдвоенный кратер  — кратер на поверхности Сурсамена.
Силс  — общее название для класса существ — переносчиков частиц ила с морского дна и других водных сред на сушу посредством водородных мешков, испарения, облаков и осадков.
Скетеви  — континент на Бултмаасе.
Скупословы  — особенно малообщительные виды.
Солонина  — сарлское кушанье, соленое мясо.
Спиниформ  — (планета) частично разрушенный пустотел.
Спорный  — применительно к пустотелам: пустотел, башни которого не контролируются каким-то одним видом.
Средоформирование  — технически верный термин для того, что называется терраформирование, изменение уже существующей среды обитания под потребности одного или более видов.
Стафл  — орбиталь К.
Стерут  — сферическая транзитная станция Нарисцина.
Сулл  — область Делдейна, 9УС.
Суллир  — столица одной из провинций Делдейна, 9УС.
Сульпитин  — река, 9УС.
Сурньер  — графство в Сарле, 8УС.
Сурсамен  — арифметический пустотел на орбите Мезери- фины.
Схоластерия  — в Сарле: каникулярный университет, нечто вроде светского монастыря, занятого науками.
Сьаунг-ун  — мортанвельдский петлемир в 34-м Висячем Цветочке.
ТКОН  — транспортный корабль общего назначения.
Т’лейш  — подгруппа мортанвельдов, Гавантильский Прайм.
Тангфрутпы  — фрукт, культивируемый К; съедобный в панчеловеческом масштабе.
Тень  — районы на уровне пустотела, куда не поступает прямой солнечный свет (данный эффект зависит в значительной мере от диаметра данного уровня, геометрии лопасти и т. п.).
Терраф  — сокращенное от «терраформированный»; планета, подвергшаяся переформированию в крупном масштабе, см. также Средоформирование.
Трескер  — гелиодинамик, 9УС.
Третичный Гулианский Столб  — область космоса, место нахождения Мезерифины.
Тропел  — представитель флоры К, разводится на кораблях.
Узретин  — гелиодинамик 9УС.
Ундж  — наркотическое растение, употребляется как курево; 8-й и 9УС.
Управляющий  — административный ранг, поверхность Сурсамена.
Урлетины  — наемники, сражавшиеся за сарлов; 8УС.
Уровень  — на пустотеле: один из сферических объемов планеты.
Устав обитания  — правила, по которым живет население пустотелов.
Фейрла  — река, Ксилиск, 8УС.
Фоерлинтеул  — орбиталь К.
Харвин  — графство в Сарле.
Хевримо  — падзвезда на 9УС.
Хейсп  — нарисцинская система колоний.
Хемердж  — герцогский дворец возле Большого парка, Рассель.
Хоун  — звезда Малого Йатлианского снопа.
Хьенг-жар  — катаракта на реке Сульпитин, 9У С, он же Водопад.
Чайм  — звездная система, в которой находится планета Булт- маас.
Чапантлийский спирт  — вид алкогольного напитка.
Чашеморе  — водоем, образовавшийся в Первичной впадине пустотела.
Черноспинный борм  — животное К.
Черьен  — хребет в Сарле, 8УС.
Шабашник  — презрительное название рабочих на Водопаде.
Шахты  — часть лифтовой системы, по которой движутся кабины лифтов в башнях.
Шильда  — провинция Сарла, 8УС.
Штип  — район Пурла, 8УС.
Эвингрит  — городок на Ксилискской дороге.
Экзальтин  — высший религиозный чину сарлов, главный священник.
Экзальтинаты  — элитная группа, подчиненная Часку.
Экспоненциальный  — см. Логарифмический.
ЭОКР  — эмиссионное оружие когерентной радиации.
Юлиаст  — генерал сарлской армии.
Ядро  — твердая сердцевина пустотела.

КОРАБЛИ 
Культура 
«А теперь мы попробуем это по-моему»  — корабль класса «Блуждающий» общего назначения межзвездного класса.
«Восемь выстрелов подряд»  — бывший Наступательный корабль общего типа.
«Квалификатор»  — корабль систем средней дальности класса «Траншея».
«Ксеноглоссист»  — корабль систем ограниченной дальности класса «Воздух».
«Не пытайся делать это дома»  — корабль систем средней дальности класса «Степь».
«Ощущение значительной нехватки гравитации»  — ЭКК.
«Семенная дрель»  — всесистемный корабль класса «Океан».
«Скоротечное атмосферное явление»  — ЭКК.
«Твои проказливые монстры»  — ЭКК.
«Тонкий сдвиг акцента»  — всесистемный корабль класса «Долина».
«Убери все перед уходом»  — очень скоростной дозорник класса «Гангстер», бывший корабль быстрого реагирования.
«Человеческий фактор»  — суперлифтер класса «Поток» (модифицирован из класса «Дельта», Беглый).
«Чистый большой безумный лодочник»  — ЭКК.
«Чуть подпаленный на гриле реальности»  — ЭКК.
«Это моя вечеринка, и я буду петь, если захочу»  — ЭКК класса «Эскарп».

Нарисцины 
«Да будет крепость»  — звездный крейсер класса «Комета».
«Сотый идиот»  — корабль класса «Карлик».

Мортанвельды 
«Нет, спорить глупо, это так мило»  — Вытянутый категории три.
«Вдохновляющий, слияние, посылка вызова»  — Большой корабль.
«При первом свидании с Джириит»  — Раздвоенный категории четыре.
«Фазилис, по пробуждении»  — Вспученный категории пять.

УРОВНИ СУРСАМЕНА: ОБИТАТЕЛИ 
Уровень —&gt; Обитатель 
0  поверхность; вакуум, средоформированный —&gt; Нарисцины/Баскеры/Прочие
1  Вакуум —&gt; Ясли семяпарусников
2  Вакуум —&gt; Баскеры, напрямую поглощают свет внутренних звезд
3  Вакуум —&gt; Темные
4  Океан —&gt; Кумулоформы
5  Метановое мелководье —&gt; Дельтоиды/Авианы
6  Большие газовые гиганты —&gt; Щупальца — Найантовые
7  Метановый океан —&gt; Везикуляры — монтианские мегакиты
8  Земля YY* О2 —&gt; Сарл
9  Земля О2 —&gt; Делдейны/Сарлы (разделение на над- и подпалубки)
10 Средние газовые гиганты —&gt; Щупальца — вариолярные
11 Метановый океан —&gt; Везикуляры — монтианские мегакиты
12 Малые газовые гиганты —&gt; Плаватели
13 Водные/грязевые матрицы —&gt; Трубачи/гидралы
14 Лед/вода —&gt; Темные
15 Машинный —&gt; МирБог — ксинтий
16 Ядро —&gt; МирБог — ксинтий

ЭПИЛОГ

Сенбл Холс стояла над корытом, яростно шваркая бельем по стиральной доске, когда в дом вошел ее муж — вместе с приторно-красивым, светловолосым, курчавым господином. За руку Хубрис держал странного с виду маленького мальчика. Сенбл застыла с открытым ртом. Муж кивнул ей.
— Госпожа Холс, — сказал Хубрис, вышел в центр их маленькой, тесной комнаты, упер руки в бока — странного вида мальчик не выпустил его руки — и огляделся.
Одет он был очень неплохо даже для слуги принца и выглядел лучше не надо — сытый, довольный. Близнецы только раз взглянули на него и вскрикнули, а затем спрятались за юбками матери, повисли на ней, чуть с ног не сбили, выглядывая с обеих сторон.
— Выглядишь неплохо, дорогая, — сказал Хубрис, увидел младшего — тот прятался за дверью спальни — и махнул ему.
Малыш издал вопль и, хлопнув дверью, убежал в глубь комнаты. Холс рассмеялся и посмотрел на жену.
— А младший Хубрис?
— В школе!
— Хорошо, — кивнул он. — Ах да! — Рот его раскрылся в усмешке. (Зубы Хубриса были какие-то не такие — слишком белые и ровные.) — Как это невежливо с моей стороны, — Он кивнул на лощеного человека, который, улыбаясь, стоял рядом, — Сенбл, дорогая, познакомься: это господин Клатсли Квайк.
Спутник Холса неторопливо кивнул.
— Очень рад, мадам. — В руке у него было несколько коробочек, перевязанных лентами.
— Господин Квайк поживет с нами, — беззаботно сообщил Холс. — А это вот, — сказал он, поводя рукой, за которую держался странный и очень насупленный мальчишка, — Тоарк. Тоарк Холс — так он теперь будет зваться. Мы его усыновим. Господин Квайк — человек больших способностей, но оказался без дела и испытывает глубокую привязанность к нашей родине. А маленький Тоарк — сирота, родителей война унесла. Он, бедняга, нуждается в любви и спокойной жизни среди родных.
Терпение Сенбл переполнилось. Она швырнула мокрое белье назад в корыто, вытерла руки о юбку, расправила плечи, отцепила от себя близнецов, которые бросились в спальню и с криком исчезли за дверью, и изрекла:
— Ни словечка — ни одного словечка за целый год, а тут на тебе, заявляешься в дом без всяких извинений, сообщаешь, что с нами будет жить какой-то господин, да еще приводишь новый рот, когда у нас места и без тебя нет, скажу тебе прямо, да и денег ни гроша, даже будь у нас комната, которой нет...
— Успокойся, дорогая. — Холс сел в свое старое кресло у окна и посадил на колени мальчишку, который уткнулся ему в плечо. — К сегодняшнему вечеру у нас будет квартира побольше и получше, как уверяет господин Квайк. Верно, господин Квайк?
— О да, сударь, — сказал Квайк, сверкая ослепительной улыбкой. Он поставил свои коробочки на кухонный стол и вытащил из кармана официального вида бумагу. — Ваша новая аренда, мадам, — показал он ее Сенбл. — На один год.
— Уплачено авансом, — добавил Холс, кивнув.
— Чем уплачено? — громко спросила Сенбл. — Ты даже пенсию королевскую не получишь теперь, при этих... республиканцах. Я задолжала... ты задолжал арендную плату за полгода. Когда вы сюда притопали, я думала, это пришли описывать имущество за долги!
— С этого дня деньги для нас больше не будут проблемой, дорогая, ты скоро в этом убедишься. — Холс кивнул на корыто. — А для стирки и всякого такого мы заведем слуг, чтобы ты не портила свои нежные ручки. — Он оглянулся в поисках чего-то. — Ты трубки моей не видела, родная?
— Она там, где ты ее оставил! — заявила Сенбл, не зная, что ей делать — то ли обнять этого мошенника, то ли хлестануть ему по физиономии мокрым бельем, — Ну а это что такое? — спросила она, кивая на коробочки.
— Подарки детям, — сообщил Холс. — За те дни рождения, пока меня не было. А это, — сказал он и вытащил из кармана длинную коробочку, тоже перевязанную лентой, — для тебя, дорогая.
Сенбл подозрительно посмотрела на коробочку.
— Это что еще? — спросила она.
— Это подарок, моя любовь. Браслет.
Она хмыкнула и сунула коробочку в карман фартука, не открывая. На лице у Холса появилось обиженное выражение.
— А откуда возьмутся все эти деньжищи? — спросила Сенбл и кинула взгляд на Квайка, который мило улыбнулся в ответ. — Только не рассказывай мне, что ты выиграл их на спор!
— В некотором смысле, дорогая, — сказал ей Холс. — Деньги будут поступать из одного фонда, основанного на случай особых обстоятельств моими новыми друзьями. — Он беззаботно повел рукой, — Господин Квайк будет ведать финансовой стороной.
— А ты сам что собираешься делать? — спросила Сенбл. — Если ты выиграл деньги на спор, то за неделю ведь все проиграешь, как обычно. И нам снова придется прятаться от полиции и закладывать медную посуду, которая и так уже заложена, чтоб ты знал.
— Я займусь политикой, моя дорогая, — сказал Холс обыденным голосом. Он все еще держал испуганного мальчонку, поглаживал его по спине, успокаивал.
Сенбл закинула голову и засмеялась.
— Политикой? Ты?
— Ну да, политикой. Я, — широко улыбнулся Холс. Его новые зубы не давали Сенбл покоя. — Я буду человеком из народа, но не простым, а много чего повидавшим, другом таких людей, что ты и не поверишь, дорогая. У меня столько связей и наверху и внизу — слава МирБогу, — что ты и вообразить себе не можешь. А еще, кроме моего земного обаяния, врожденной хитрости и других природных способностей, у меня будет неиссякаемый источник денег, — (Квайк улыбнулся, словно подтверждая это скандальное заявление), — что, насколько я понимаю, немаловажно в политике. К тому же я буду гораздо лучше представлять вкусы и слабости моих коллег-политиков, чем они — моих. Из меня может получиться очень неплохой парламентарий, а тем более — первый министр.
— Что-что? — недоуменно произнесла Сенбл.
— А господин Квайк будет следить, чтобы я не заврался и чтобы не стал этим, как его... напомните это слово, господин Квайк.
— Демагог, сударь.
— Вот! Будет приглядывать, чтобы я не стал демагогом, — продолжал Холс. — Так, значит, я ухожу в политику, дорогая. Я понимаю, что для человека с моими прежними амбициями это довольно унизительное занятие и вовсе не то, которого я искал. Но кто-то ведь должен и этим заниматься, так почему не я? Могу по секрету сказать: я привнесу новую, свежую струю в нашу застойную политическую лужу, на благо сарлов, Сурсамена и, конечно, на благо тебе и мне, дорогая. У меня нет ни малейших сомнений, что грядущие поколения будут вспоминать меня с благодарностью. Наверное, в честь меня назовут улицы, хотя я предпочел бы пару площадей и железнодорожный терминал. Так где, ты говоришь, моя трубка?
Сенбл подошла к каминной полке, взяла трубку с подставки и бросила ему.
— На, держи! — крикнула она. — Чокнутый!
Холс вздрогнул. Трубка ударилась о его плечо и упала на пол. Но не сломалась. Он поднял ее свободной рукой.
— Спасибо, дорогая. Очень мило с твоей стороны, — Холс сунул трубку в рот, откинулся к спинке кресла и довольно вздохнул.
Маленький Тоарк больше не утыкался ему в плечо, а смотрел на город. Стоял солнечный, свежий, прекрасный день.
Холс улыбнулся, глядя на Сенбл, которая стояла, как ошарашенная, потом перевел взгляд на Квайка.
— Ну что, семья, а?